The Rose Tattoo

Хуа Чэн Три месяца назад Чёрное рубероидное покрытие плавилось под полуденными лучами. Стоял разгар лета, снизу долетал приглушённый шум машин. Ослепительно яркое, чистое небо без единого облака раскинулось на всю ширину взгляда. Полдень, растворяющий тени — время, в которое не могло случиться ничего пугающего. Лязгающий звук удара металла о косяк разрубил тишину. На неприметной технической двери крыши остался окровавленный отпечаток ладони, пятнающий впечатление о летней неге багровыми разводами. Хуа Чэн шел, пошатываясь, к широкому бортику. Невыносимый аромат вызывал тошноту, не давая вдохнуть полной грудью. Смесь крови и цветочных лепестков, заполняющих удушающей сладостью открытый гроб. Похороны в середине лета. Вонь на весь квартал. Кто бы мог пожелать умереть сейчас? Пока он один на выжженной полднем крыше, необходимо исправить то, что случилось – цена не важна. У него есть несколько часов. Он должен, он обязан успеть. В памяти алыми вспышками мелькнули кадры недавнего прошлого. Пронзительный скрежет колес. Разбитая машина. Стрекот сверчков, медный привкус во рту. Сжигающий до костей жар солнца, гудящий в ушах печью крематория. Растерзанная зубами белая кожа. Кровь пропитала трикотажные манжеты. Длинные черные волосы прилипли к шее, но не было ни смысла, ни сил откидывать их в сторону. Хуа Чэн добрел до широкого бортика, и тяжело сел, вытягивая ноги. Грязная, в подсыхающих багровых следах рука коснулась гортани. Он чувствовал, как горло раздирает отголосок жажды, но с собой не было ничего, чтобы ее утолить. Сознание от жара проваливалось ещё глубже в забытье. Лепестки повсюду, нет — не лепестки, капли крови. Вкус на губах, такой знакомый. Сладость или соленая влага, жадно слизанные горячим языком в поцелуе. Солнце нависало над головой, подавляя слишком ярким светом. Раньше он приходил сюда, чтобы порисовать, а сейчас его дрожащие руки едва ли могли удержать карандаш. Стоило подождать, любой бы так сделал. Меньше двенадцати часов, лишь только дать настать новому дню, позволяя ласковым утренним лучам стереть кошмары прошлого. Солнечный свет действовал уже сейчас, постепенно растопляя решимость. Он запутался, совершенно не мог вспомнить — зачем пришел сюда? Кажется, что-то должен был сделать. Цветы, розы, розовый сад. Грохот шагов внизу. Кто-то пробежал по лестнице. Дверь распахнулась. — Я так и знал, что ты здесь, — на крышу влетел человек. Он был в совершенно неподходящем для бега костюме, в ещё менее подходящих для лазания по крышам туфлях на тонкой подошве. Его строгое, очевидно непривычное к выражению ярких эмоций лицо застыло, как у покойника. Губы поджались в линию, скулы побелели от напряжения. Во взгляде под нахмуренными в неприятной догадке бровями читался с трудом сдерживаемый ужас. На этом холодном лице жили только глаза — чёрные, цепкие, и такие знакомые. Солнце путало воспоминания, образы накладывались один на другой. Их знакомство — будто вечность назад. Какое-то техно на фоне, бьющее под утро по ушам. Это же сдержанное лицо, наполненное не тревогой, как сейчас, а раздражением. Хуа Чэн только недавно вернулся к барной стойке и оценил переменившуюся обстановку. Вместо его знакомого бармена за ней стоял суховатый администратор, судя по безупречной осанке и строгой одежде – не слишком приветливый. На бейдже написано золотыми буквами: Му Цин. Сейчас он закатил глаза в ответ на навязчивое обращение какого-то выпивохи. — О, черт возьми, я что, похож на бармена? Он явно не спешил угодить клиенту. Они С Хуа Чэном на секунду встретились взглядами. Му Цин изобразил равнодушие, всем видом показывая: «не нуждаюсь в твоей помощи». Отрицательная аура, царившая в баре, заставила поникнуть даже искусственные розы, украшавшие стены. Такой занятный. Если бы обаяние могло иметь отрицательное значение, Хуа Чэн лично вручил бы ему корону. Он явно не создан для работы с людьми – и что только в ночном клубе забыл? Хуа Чэн твердо поставил стакан на стойку. — Эй, он же сказал, что не бармен! Даже понимая, что его вмешательство не требуется, в клубе есть охрана, Хуа Чэн хотел посмотреть, какую реакцию получит в ответ. Под внимательным взглядом темных глаз он выпроводил клиента за дверь. Затем вернулся в бар, доставая кое-что из кармана. Яркая искра загоревшегося интереса мелькнула огоньком зажигалки в его руках. Курить он не стал, просто щёлкал кнопкой, строя предположения. Стильный черный костюм говорит о том, что Му Цин явно кто-то из руководства – как изначально подумал Хуа Чэн. Так что же он делает здесь один под утро за барной стойкой? Одна шальная мысль подтолкнула к действию. Хуа Чэн задал вопрос, не привыкший ни думать дважды, ни тем более, смущаться, когда чего-то хотел. — Ты не бармен. Тогда почему на его месте? Если угадаю, потанцуешь со мной? Хуа Чэн, не удержавшись, проговорил это с оживленным видом, блистая якобы проницательностью. Он не слишком напирал, но и не скрывал намерений, с первого взгляда делая верный вывод. Атмосфера местного заведения предполагала определенный контингент. В который этот безупречно одетый молодой человек явно не вписывался. Что за манера разговаривать с клиентами с сарказмом? Хотелось немного подразнить его, сбивая то, что выглядело как спесь. Пока он ожидал ответа, темные глаза напротив оценивающе пробежалась по его лицу, рукам, задержавшись на длинных волосах, перекинутых на одно плечо. Хуа Чэну хватало опыта, чтобы заметить интерес в этом нарочито холодном взгляде. Му Цин кивнул, с вызовом улыбаясь. — Ну, попробуй. Хуа Чэн кинул предположение одной фразой, не стесняясь изобразить, что просто угадывает: — У бармена брат заболел, отпросился пораньше — ты последний час подменяешь? Природное самодовольство Хуа Чэна ещё больше подпитала небольшая выходка. Ну, схитрил. Не зря же весь вечер слушал жалобы! Предсказуемым результатом, он попал точно в цель. — Да ты просто с ним знаком! — Му Цин снова закатил глаза. Тут не поспоришь, Хуа Чэн засмеялся, встретив ответную проницательность, но к чести проигравшего — тот не стал отпираться, спор есть спор. Сам протянул руку, приглашая. Они ступили на танцпол. Софиты слепили глаза. Руки твердо легли на бедра, задержавшись на границе дерзкого вызова, не скатываясь в откровенную пошлость. Это всего лишь танец, и Хуа Чэн не настолько пьян, чтобы испортить вечер неуместными приставаниями. Приз так хорош, что нет необходимости в спешке разворачивать дорогую обертку. Они лениво двигались под тягучую музыку уже несколько минут, одни в опустевшем под закрытие зале. Хуа Чэн про себя удивлялся, соблюдая дистанцию: никогда бы не подумал, что хладнокровный с виду молодой человек способен сделать что-то сомнительное на спор. По его лицу, не изменившему льдистое выражение, невозможно было ничего понять. Только в черных, блестящих в полутьме глазах, плескалось что-то вроде насмешливого вопроса. Тем не менее, на его близость сразу же откликалось тело – а аромат одеколона, какой-то непривычно тяжёлый, цветочный, кружил голову жаждой узнать поближе. Пересохшее горло сжал спазм. Взгляд соскользнул на белые руки на плечах. Тонкие, узкие кисти. Из-за позы рукава пиджака немного задрались, обнажая запястья. Ладони лежали уверенно, готовые оттолкнуть в те же секунду, как оборвется музыка. Хуа Чэн на крыше прикрыл глаза. Эти руки, бессильно свесившиеся с сидения. Едкий запах нашатыря. Осколки разбитых фар на земле. Кровь повсюду. К реальности вернул оклик. — Что ты здесь делаешь один? Му Цин не решался подойти ближе, но и оставить его в опасном положении на парапете крыши тоже не мог. Хуа Чэн встряхнул головой, наконец вспоминая, зачем пришел. Эти темные глаза напротив, разве мог он хоть на секунду забыть? Его долг. Эта авария… У него не было сил встать с бортика, он только махнул рукой. — Раз так сложилось… Не хочу делать это при тебе. — Не смей, — Му Цин так побелел, что можно не сомневаться – он все правильно понял. — Подойди сюда. Их и разделяло от силы несколько метров. Когда просьба была выполнена, Хуа Чэн протянул руку, оставляя багряную дорожку на холодной щеке. — Я не люблю тебя. Никогда больше ко мне не приближайся. «Ты сможешь стать человеком». Му Цин стиснул зубы. Глаза полыхнули эмоциями. В них было все, что он думает о Хуа Чэне и великолепной ситуации на крыше. Тем не менее, он пытался что-то сказать. — Се… — Сейчас все кончится? Помолчи немного. Хуа Чэн коснулся его губ указательным пальцем. Помедлил лишь на секунду, окидывая взглядом, в котором не было ничего, кроме решимости. Единственное, что он мог позволить себе проявить сейчас. — А теперь убирайся. Надеюсь, к утру ты забудешь все, что здесь было. Му Цин отстранился, запрокидывая голову. Казалось, решил, что так слезы не польются по лицу. Затем отвернулся, слишком гордый, чтобы отвечать или медлить. Вариантов больше не было. Он сделал как было сказано — вышел, захлопнув за собой дверь. Хуа Чэн знал, что терпеть осталось недолго. Сложнее тем, кто останется. Ничего. Завтра станет легче. Люди справляются с потерями, день за днём просто продолжая жить, пока время не затягивает рану. Глубоко в груди пылала ровным светом уверенность в правильности собственного выбора. Он может взять на себя ответственность. Теплый берег озера, друзья, улыбка на тонких губах – все это стоит того, чтобы постараться сохранить любой ценой. Солнце продолжит вставать на востоке и садиться на западе. Нужно поспешить, пока его лучи не выжгли окончательно желание действовать. Не давая себе опомниться, не глядя по сторонам, Хуа Чэн решился. Он подтянулся на руках, залезая на бортик, и сделал последний шаг навстречу горизонту.