The Rose Tattoo

Хуа Чэн Тонкая красная нить расплывалась алым росчерком на запястье под твердым движением лезвия. Для клятвы на крови обычно разрезают мякоть ладони, для вампирской присяги в верности и вовсе не нужен металл, достаточно острых зубов. Но Се Лянь, как всегда элегантный и практичный, выбрал более изящный метод. Прекрасным будущим медиком, скальпелем он владел в совершенстве. Хуа Чэн поймал усмешку Му Цина, который так и сидел на барной стойке, неподвижный и обманчиво спокойный после принятого решения. Они ещё даже не начали, а мраморная поверхность и его сброшенная рубашка уже были залиты кровью. И теперь по узкому запястью вниз побежала тонкая струйка, собираясь лужицей в сомкнутых пальцах. Хуа Чэн, проследив путь, вздрогнул, резко поднимая голову. Они с Му Цином столкнулись взглядами. Мелькнула яркая картинка. Кровь, заливающая тату. Их секс накануне. Нет, что-то ещё, гораздо раньше. Разбитые фары, пятна на асфальте. Торопливо разорванное зубами запястье. Потрясённый Хуа Чэн глубоко вздохнул. Он хотел задать вопрос… Глаза Му Цина, который посмотрел за его плечо, резко расширились. — Се Лянь, осторожнее! Все неясные моменты прошлого разом вылетели из головы. Хуа Чэн обернулся. Они с Му Цином оба, как заворожённые, уставились на то, как Се Лянь слишком глубоко рассек кожу на правой руке. И тут же, без малейшего промедления перехватил скальпель, чтобы сделать симметричный, гораздо более аккуратный надрез на левой. Он единственный догадался надеть под тренч футболку с рукавами до локтя, и потому его одежда не пострадала. Кровь полилась обильным потоком, сразу же капая на пол. Это был первый раз для него. Первый раз для всех троих. Казалось, его решимость стала твердой и материальной — настолько, что на нее можно было опереться. На раны Се Лянь не обращал ни малейшего внимания, спокойной улыбкой отвечая на испуганные взгляды. — Хуа Чэн, твоя очередь. На правом запястье красовался уже подзаживший укус — всё-таки в становлении вампиром были свои преимущества, но Се Лянь, едва взглянув, покачал головой. — Левую. Хуа Чэн напрягся и отвернулся, чтобы не видеть, как драгоценная кровь Се Ляня заливает пол. Он протянул руку, сурово сжав зубы. — Только не заскули, — закатил глаза Му Цин, неправильно истолковывая его поведение. Сарказм как обычно, служил защитной реакцией, когда не удавалось быстро подавить эмоции. Избегая внимательного взгляда Хуа Чэна, он спрыгнул со стойки. Протерев скальпель антисептиком, Се Лянь сделал аккуратный надрез, чуть выше, чем у себя и Му Цина — видимо, чтобы не задеть вену. Рана получилась поверхностной, но и этого было достаточно. Все трое стали в круг. Хуа Чэн хищно улыбнулся в ответ на недоверчивый взгляд Му Цина. Он не забыл, о чем хотел спросить, и сейчас с интересом наблюдал за его внутренней борьбой со стороны. Му Цин нервничал. Он то ли мучился догадками, что скоро придется объясниться – либо сомневался, правильно ли поступил, приняв предложение вступить в семью. — Все здоровы? — Се Лянь задал формальный вопрос, на который прекрасно знал ответ. Ежегодное обследование Хуа Чэн и Му Цин проходили в клинике по его личной рекомендации. Оба кивнули. Происходящее напоминало брачную церемонию, напряжение сгущалась в воздухе, как гроза. Даже обычно уверенному в себе Хуа Чэну стало не по себе. Обмен клятвами. И что дальше? Он представил вовсе не секс. А то, как они будут возвращаться все вместе в такси. Их встретит Эмин, и неловкость, слишком плотная сейчас, растает от облегчения в ощущении тепла, которое может дать только родной дом. И больше никогда не придется засыпать одному в пустой холодной постели. Как же сильно несколько слов и пара глотков крови могут изменить жизнь. Аккуратно отложив скальпель и антисептик на барную стойку, Се Лянь выпрямился. Из них троих он держался спокойнее всех. — Хуа Чэн, ты согласен принять мою кровь и мою любовь? Достаточно было, что Се Лянь этого хотел. Волна невысказанной нежности теплым приливом окатила сердце. Ни малейшего сомнения здесь нет и быть не может. — Всегда. Се Лянь кивнул, продолжая. — Му Цин, ты готов стать моим? Здесь все было куда сложнее. Хуа Чэн перевел взгляд на Му Цина, который кажется, был на грани того, чтобы выбить дверь и сбежать из этой ужасной красной комнаты. Как убегал от откровенных разговоров, прямых вопросов и проявления внимания всю свою жизнь. Только стальная воля, порядочность и кажется — глубокое чувство заставили его остаться на месте. Хуа Чэн посмотрел в беспокойные глаза. Нет, он ничего не скажет и не спросит прямо сейчас. Му Цин колебался. Но ответ он выбрал единственно верный. Искренний. Такой, какой видимо, не заслужил Хуа Чэн. — Я готов. Се Лянь развел руки, раскрывая объятья. Он был похож на юного бога, предлагающего причастие – вверяя себя целиком, обращая в свою веру большим, чем строгостью или обещанием благ. Все началось кровавым летом, завязавшись красным узелком на Се Ляне, и именно он своим решением окончательно сплел их судьбы. — Тогда пейте кровь, и станем семьей. Бережно приняв предложенную руку, Хуа Чэн, не удержавшись, стер языком красную дорожку. Тут же он коснулся раны в легком, пока только пробном поцелуе. Сладкий вкус, аромат пиона — прекрасный, как королевский цветок в саду, наполнил рот. Кровь лишь испачкала губы, что определенно не дотягивало до «как следует вкусить». Хотелось взять ещё. Возможно, принять и проглотить все, что мог предложить Се Лянь. Лишь на миг оторвавшись, чтобы отметить — Му Цин сделал то же самое, с благоговением приникая к другой руке, – Хуа Чэн вернулся к прерванному занятию, делая уже откровенно жадный глоток. Неприкрытая ясность происходящего заставила кровь вскипеть. Они попробовали Се Ляня на вкус одновременно. Предсказуемым результатом, эйфория потекла по венам. Сильнейшим седативным, куда более глубоким чувством, чем физическое утоление жажды, с каждым глотком наполняя сердце чистой, неразбавленной, фанатичной любовью. Хуа Чэн упал на колени, жадно облизывая руку, дарящую благословение. Он столько времени сдерживался. Теперь от одной лишь мысли, что Се Лянь позволяет себя так вести, сносило крышу. Черная водолазка давно отброшена. Не осталось ни единой преграды между обнаженным торсом и его намерением положить бледную ладонь себе на ключицу, совмещая влечение и азарт. Хуа Чэн так и сделал, жадно впитывая реакцию, удерживая дрожащую руку на месте. Капли из раненого запястья Се Ляня продолжали сочиться, стекая на его обнаженную грудь. Хуа Чэн сжал челюсть, что сделало его похожим на большого бойцовского пса, способного по команде жадно вцепиться в горло. Его глаза сияли, умоляя о разрешении: позволь мне быть с тобой. «Позволь мне быть в тебе». Се Лянь пошатнулся под этим внимательным, откровенно голодным взглядом, будто ноги его не держали, и тут же расслабился, пойманный на руки Му Цином. Он глубоко вздохнул, откидываясь в объятиях того, кому доверял. Хуа Чэн смотрел пристально, из просящего быстро становясь уверенным. Он моментально подметил внешние изменения. Зрачки Се Ляня расширились почти во всю радужку. Дыхание участилось, кожа покраснела. Едва ли это было связано с потерей крови. Поэтому следующие слова Хуа Чэна лишь наполовину были продиктованы заботой. Вторая часть скрывала жадное предвкушении. — Ты слишком быстро теряешь кровь. Давай я отнесу тебя на постель, хорошо? Сказав это, Хуа Чэн вопросительно посмотрел за плечо Се Ляня на Му Цина, от которого исходил невероятно сильный смешанный аромат цветов. Хуа Чэн прочитал в его глазах понимание – скрытую искру дьявольского азарта, которую всегда в нем чувствовал. Вероятно, на него тоже подействовала выпитая кровь. Если бы Хуа Чэн был другим человеком, он бы смутился от того, как схожи сейчас их желания. Ни слова больше не прозвучало вслух, да и того, что сказано, достаточно. Оба понимали, что прямо сейчас собираются разложить Се Ляня на двоих. Стоял только один вопрос — кто не выдержит, и раскроет карты первым. Места на огромной постели было достаточно. Они осторожно устроили Се Ляня так, чтобы верхняя часть его тела лежала на подушках. — Руки лучше расположить выше уровня сердца, так кровотечение остановится быстрее. Слова были ласковыми, а вот действия Хуа Чэна едва ли можно назвать невинной заботой. Он резко прижал ладони Се Ляня к кровати, поймав короткий вздох. Хуа Чэн замер, стоя на коленях на постели, удерживая его руки высоко над головой. Сильным фоновым чувством кольнуло смущение. Одно дело обездвижить язвительную дрянь, вроде Му Цина, который в процессе и укусить может, другое — вести себя так с Се Лянем, чувствительным к грубости. Стоило ли продолжать в том же духе? Они планировали только обмен кровью. Не похож ли он со стороны на похотливую собаку, которая при первой возможности пытается трахнуть ногу хозяина? Хуа Чэн подозревал, что если он спросит об этом вслух, выслушает парочку неприятных комментариев от Му Цина. Заминка, достаточная, чтобы неловкость стала ощутимой, неожиданно прервалась, когда Се Лянь переплел его пальцы со своими. Это было немыслимо — и очень похоже на приглашение. Самое смелое, что он мог себе позволить. За одно это движение, полное доверия, хотелось целовать его руки вечность. С такого близкого расстояния было слышно прерывистое дыхание. Длинные волосы мешали, и Хуа Чэн нетерпеливо откинул их за спину, но они снова упали вперёд. Целомудренно не соприкасаясь нигде телами, кроме соединённых ладоней, ни один из них пока не решался на большее. Тем не менее, Хуа Чэн почти чувствовал обнаженной грудью, как Се Лянь под ним дрожит. С ног его сбил Му Цин. Видимо, надоело ждать. Просто опрокинул рядом с Се Лянем, с силой прижимая руками за плечи к постели. Перекинул свою сильную ногу, и уверенно сел ему на бедра. Вспомнилась почти такая же поза, когда сам Хуа Чэн подмял его под себя, выбивая ответы. Точно так же рядом лежал Се Лянь. И если с ним они оба медлили, боясь навредить, то сейчас Му Цин сдерживаться не собирался, жадно слизывая след крови с обнаженной ключицы. Затем он вцепился в выступающую кость зубами, разрывая плоть, и сделал короткий нетерпеливый глоток. Хуа Чэна пробило насквозь разрядившимся напряжением. Он сильно и резко выгнулся навстречу, чуть не сбросив его на пол. Кровь побежала вниз, пачкая грудь. Му Цин спустился ниже за багровым потоком. Зная прекрасно, чем можно смутить – вся нижняя часть его холодного лица перепачкалась алым. Му Цин, не обращая внимание на слишком яркую реакцию, продолжил то, что начал, пряча острые зубы. Не то, чтобы смущение было нормальной реакцией для Хуа Чэна. Потому он посчитал нужным предупредить. — Если ты не прекратишь, я тебя трахну прямо сейчас, — он сказал это совершенно спокойно, хотя его руки, сжимающие обтянутые тонкими джинсами бедра до синяков, ни и о каком душевном равновесии не говорили. Хуа Чэн был в шаге от того, чтобы стянуть остатки одежды, и грубо войти, не дожидаясь ответа. Про себя усмехнулся, отмечая, что Му Цин учел прошлый опыт и на этот раз надел что-то, что сложнее порвать. — Сначала это сделаю я. Хуа Чэну показалось, что он ослышался. Но вот глаза его точно никак обмануть не могли. Се Лянь, который не собирался лежать, застенчиво дожидаясь, когда о нем вспомнят, втянул Му Цина в жадный поцелуй. Его желание, смешанное с отчаянием, вырвалось на свободу. Хуа Чэн чувствовал реакцию бедрами. С ним Му Цин никогда не был настолько нуждающимся, открытым, искренним. Зато Се Ляня притягивал к себе, будто это был последний поцелуй приговоренного. Наплевав на сомнения, Хуа Чэн сделал то, о чем и так слишком долго думал. Расстегнув чужую ширинку, в четвертый раз за двое суток запустил туда руку. Се Лянь и Му Цин продолжали целоваться, и чем глубже становился поцелуй, тем весомее становилось то, что Хуа Чэн гладил пальцами сквозь белье. Он буквально мог ощущать, насколько сильной была их взаимная тяга. Положение было явно неудобным, приходилось наклоняться, не имея возможности нормально обняться. И в какой-то момент Се Лянь, решившись, сел в зеркальную позу, лицом к Му Цину. Не ожидая ни подобных слов, ни действий, Хуа Чэн уставился потемневшими глазами в узкую спину, все ещё обтянутую футболкой. Он успел поймать через плечо горящий взгляд Му Цина, который уже сам втянул Се Ляня в новый поцелуй, обнимая за талию и притягивая ближе к себе. Куда только делась вся их сдержанность, когда они целовались, как безумные, раздирая в клочья приличия. Хуа Чэн подумал о том, что только что произнес Се Лянь. От одних этих слов можно кончить на месте. И похоже, он ничуть не шутил, собираясь сделать именно то, что подразумевал – прямо при Хуа Чэне. Одного взгляда на этих двоих было достаточно, чтобы понять: никакой платонической дружбой здесь и не пахнет. Пахло розовым садом, да так сильно, будто алые цветы сплетались плотным пологом прямо над постелью, роняя вниз тонкие лепестки. Чудовищное влечение, годами сдерживаемое благоразумием, вылилось в неудержимый поток, в котором два его близких человека не могли друг другом насытиться. Заметно, что лишь природная сдержанность отделяла Му Цина от того, чтобы нетерпеливо расстегнуть джинсы Се Ляня, как Хуа Чэн только что расстегнул его собственные. Кажется, дело шло к тому, что они сейчас трахнутся, сидя прямо на нем, даже не дав ему толком раздеться. — Я хочу, чтобы вы кое-что сделали. Лица Се Ляня не было видно из-за позы. Но от того, что он сам расстегнул свои джинсы, приглашая, разрядом острого возбуждения прибило к постели. В одно мгновение мелькнуло сразу несколько вариантов того, что они с Му Цином могли бы с ним сделать, один бесстыднее другого. Несмотря на смелость произнесенных слов, присущая Се Ляню стыдливость никуда не исчезла. Дрожащие пальцы плохо слушались, и очевидно, что ему было гораздо проще разрезать обе руки скальпелем, чем продолжать то, что сам начал. Наконец, наклонившись к шее Му Цина, он попросил севшим от слишком глубокого поцелуя голосом: — Помоги мне раздеться. Так и вышло: из них троих именно Се Лянь, которого они оба бессознательно берегли, сейчас оказался почти полностью обнажен. На нем оставалось только чёрное белье, не скрывающее ничего, и раскрыт он был в самом широком смысле, решаясь первым показать свои истинные чувства. Порыв несвойственной смелости схлынул, и Се Лянь отвернулся, не выдержав оценивающий взгляд Хуа Чэна. Краснота перекинулась с его смущенного лица на бледную грудь. Но всё-таки он был среди близких и любимых. Се Лянь положив тонкую ладонь на внутреннюю часть своего бедра, очень близко к паху, и продолжил: — Здесь опасно резать лезвием. Но я хочу… Не могли бы вы… Существовало три точки, из которой вампиры питаются чаще всего. Это сонная артерия на шее, вены на запястье, и глубокая бедренная артерия — запретная зона. Высокий риск и очевидная интимность процесса допускали питье крови из этой области только в пределах семьи. Если ещё точнее: подобное предлагали только давним любовникам, как хорошую прелюдию к сексу. Не понять, о чем говорит Се Лянь, было невозможно. Судя по потемневшим глазам Му Цина, тот тоже догадался, что последует дальше. Может быть, каждый из них знал, чем закончится вечер, задолго до того, как они пересекли порог красной комнаты. Будучи достаточно опытным вампиром, Му Цин попробовал возразить. — Ты потерял слишком много крови. Мне не кажется, что подобный риск оправдан. — Тогда неглубоко… Не до самой артерии. Сделайте это вместе. Последние слова прозвучали совсем тихо. Хуа Чэн представил, как будет выглядеть Се Лянь, когда они закончат. С рваными ранами на запястьях и бедрах, как растерзанный бог. Если окинуть внимательным взглядом его почти полностью обнаженное тело, можно было точно сказать, что оно нуждается не в том, чтобы из него пили кровь, а кое в чем другом. Но если так хотел Се Лянь, Хуа Чэн не собирался ему отказывать. Потому он отсек, как ножом, лишние сомнения, и обратился к Му Цину. — Пару глотков. — Нет. Он потеряет сознание. — Тогда что ты предлагаешь? — Ты прекрасно знаешь. Хуа Чэн действительно знал. На секунду прикрыл глаза. Было бы ложью сказать, что он не думал об этом почти каждый из тех одиноких вечеров, когда Се Лянь уезжал к себе. Каждый из тех разов, когда он заставлял себя остановиться – убрать руки, жаждущие сорвать с него одежду. Сейчас Хуа Чэн достиг своей личной точки невозврата. Больше не спрашивая, он коснулся губами черного белья. Трепет распространился от точки соприкосновения, мурашками разбегаясь по раскинутым ногам. Кажется, Се Лянь переоценил свои силы. Может быть, он действительно хотел, чтобы они пили его кровь до потери сознания, до невозможности отказать, и это могло бы хоть немного приглушить стыд. — Стой. Вы с Му Цином не обменялись клятвой. Отговорка в момент, когда Хуа Чэн почти взял его стоящий член в рот, прозвучала жалко. Ясно, что никакого продолжения не будет — Се Лянь к нему просто не готов. Хуа Чэн был на грани того, чтобы взорваться, выпуская на свет что-то нехорошее. Его собственное неудовлетворённое желание требовало срочного выплеска. А ещё он действительно собирался кое-что спросить у Му Цина. В груди скопилась опасная смесь злости и жажды секса. Хотелось трахнуться здесь и сейчас. Ну или пойти убить кого-нибудь, только стало бы легче. С нежностью посмотрев на Се Ляня, которого его негативные эмоции никак не касалось, Хуа Чэн обманчиво спокойно отодвинулся, поворачиваясь к тому, кто всегда провоцировал. Вкрадчивым тоном, скрывающим в себе опасную бритву, он произнес: — Конечно. Но для начала я кое-что спрошу. У тебя под тату шрам от укуса. Твой хозяин тебя бросил? Ты поэтому к Се Ляню побежал? Му Цин побелел, моментально замыкаясь в себе. Было заметно, что чего-то подобного он ожидал с самого начала, привычно отгораживаясь от эмоций. Казалось, признание в любви накануне ранило его гораздо сильнее. Дело было даже не в жестокости слов, а в их правдивости. Он действительно искал утешения в объятиях Се Ляня, что прекрасно знали они оба, и никакие яростные взгляды не могли ничего изменить. Резкая пощёчина окончательно разбила атмосферу, которая и в начале вечера не тянула на романтическую. — Не смей его об этом спрашивать. Се Лянь сел на постели. Он был практически полностью обнажен, но всем своим видом давал понять: его слова стоит воспринимать всерьез. След от пощечины горел, и Хуа Чэн не посмел настаивать. Ему хватило первой внешней реакции на слова, чтобы утвердиться в своем предположении. Му Цин резко встал, застегивая джинсы. Вместо того, чтобы спорить, ледяным тоном обратился к Хуа Чэну: — Дай мне ключ. Я ухожу. — Опять сбежишь, лишь бы не отвечать? Хуа Чэн, небрежно выудив ключ из заднего кармана джинсов, с холодной усмешкой кинул его в протянутую ладонь. Затем нашел и натянул свою водолазку, с какой-то отстраненной горечью замечая, что Му Цин надел испачканную красную рубашку, а вот пуговицы застегнуть не может — пальцы дрожат. Давно забытой тягой, истинным предназначением защищать и заботиться, Хуа Чэну захотелось ему помочь. Застегнуть эти чёртовы пуговицы, вцепиться в рубашку и никуда не отпускать. Вместо этого он позволил Му Цину уйти. Дверь захлопнулась, они с Се Лянем остались вдвоем. Злость никуда не делась, и не похоже, что честность и прямота – рабочий метод решения проблемы. Хотелось что-нибудь сломать. Се Лянь поспешно одевался, видимо, собираясь догнать Му Цина. — Извинись перед ним. — Ни за что. Ты ведь тоже знал, кто его обратил. Почему вы мне ничего не рассказали? — Потому что ты чуть не спрыгнул с крыши. Мы решили больше не рисковать. Ты его спросил в прошлый раз, чего он хочет? У людей свои дела, у вампиров свои. Ты кажется, уже выбрал сторону. Се Лянь намекал на то, что после смерти Бая все, кого тот обратил напрямую, через день-два превратятся обратно в людей. Хуа Чэн понимал, что станет человеком неизбежно, сколько бы крови не выпил. Все события, начиная с вечера пятницы, изменятся в его памяти до неузнаваемости. И тогда ни одно из откровений не будет иметь значения, потому что он обо всем забудет. О безумной поездке, о ночи в гостинице. О ссорах с Му Цином, прошлых и нынешней. И о том неловком, но искреннем признании. Чуда, как в кино, не случилось. Хуа Чэн не вспомнил о забытом в самый последний момент. Просто догадался, какие тайны скрывали от него три последних месяца. Искренне желая дать шанс Му Цину оправдаться, он отложил неприятный разговор на потом. Но в интимный момент сорвался, понимая, что если не спросит перед тем, как пообещать быть рядом вечность, эта ложь между ними продолжит множиться, отравляя все светлое, что осталось. Он просто не мог больше вынести ни одной недомолвки. — Подожди меня здесь. По обеспокоенному лицу Се Ляня было понятно, насколько плохой идей он считал разговор, когда все на взводе. Но груз чужой тайны лежал на нем невыносимой тяжестью. Как бы он не любил обоих, наблюдая за событиями со стороны, понимал, что есть вещи, в которые нельзя вмешиваться третьим лицам. Потому, несмотря на то, что тревожное сердце подсказывало, чем закончится объяснение, он не стал препятствовать. Хуа Чэн ушел, примерно догадываясь, где следует искать Му Цина. Ему самому сейчас хотелось закурить. Как и ожидалось, дверь на крышу оказалась открыта. Будучи администратором клуба, Му Цин имел доступ ко всем помещениям, и конечно, без труда добыл ключ. Стройный и высокий, он стоял у парапета, не оборачиваясь. Холодный октябрьский ветер трепал свободную рубашку, как красный флаг, предупреждающий об опасности. Огонёк сигареты в тонкой руке тлел на фоне темного неба. Казалось, все тяжёлое и земное Му Цин оставил внизу. Может, сыграла роль усталость. В глубине души Хуа Чэн не мог на него по-настоящему злиться. Сердце накрыло волной облегчения: Му Цин здесь, никуда не пропал. Злость до конца не отпускала, и конечно, нельзя было прощать необъяснимые выходки бесконечно. Хотелось разорвать его на части и трясти останки, добиваясь правды. Чтобы Му Цин больше не смел лгать. Не смел исчезать. Хотелось обнять его со спины, и никогда ни о чем не спрашивать. Хуа Чэн встал рядом, как чужой. С крыши открывался вид на темный залив, но ни один из них не интересовался пейзажем. Му Цин затянулся в последний раз, потушил сигарету о бортик и бросил окурок вниз. Он встал, в защитном жесте обнимая себя руками за плечи. — Пришел сказать, какой я ужасный человек? Давай, начинай. — Ты любишь меня? Вопрос, пробивающий линию обороны. Один из тех, на которые Му Цину не хотелось отвечать даже себе. Хуа Чэн, который пришел сюда не затем, чтобы ссориться, положил пальцы на его холодную щеку. Три месяца одиночества. Ледяная корка лжи на остывающих чувствах – все крепче и крепче, с каждым днём отдаляя их друг от друга. Ночь, гостиница, тепло под рукой. «Извини, что так поздно. Я люблю тебя». Я все ещё люблю тебя. Му Цин зябко повел плечами, хотя вампиры практически не чувствуют холода. Для некоторых вещей слишком поздно. Поздно извиняться. Поздно надеяться на прощение. — Какое это имеет значение? — Я хочу понять тебя. Му Цин, кто тебя обратил? Хуа Чэн поймал его за руку, не давая отстраниться. Большой палец в последний раз погладил плеть розы на его запястье. Отпираться бесполезно. Му Цин поднял на него свои темные непроницаемые глаза. Видимо, он понимал, что ответом сжигает мосты. — Это был ты. Ты это сделал. Ты мой любимый человек, моя жизнь, моя судьба. Доволен? — И когда ты собирался мне все это сказать? — Никогда. Последние слова прозвучали без всякого принуждения. Хуа Чэн несколько секунд помедлил, продолжая смотреть в опустошенные признанием глаза. Не давая подсказки, он сохранял твердое выражение лица, с которого решимость стёрла остальные эмоции. — Поцелуй меня. Если любишь, поцелуй. Взгляд Му Цина переменился, из отчаянного становясь привычно гневным. На миг Хуа Чэну показалось, что он сбросит его с крыши, но не покажет свои истинные чувства. Однако никаких исключений быть не может. Вспомнилось, как Му Цин перед поездкой потребовал вслух попросить взять его с собой. Как не мог помочь на парковке, потому что Хуа Чэн приказал ему не приближаться. Как исчез на все лето из-за ссоры на крыше. Дикая роза, привычный аромат, разделенный на двоих. Не требовались никакие клятвы, чтобы считаться семьей. Они ей стали ещё три месяца назад. Му Цин поцеловал его. В этом обреченном движении губ было все. Боль брошенного, бесконечно одинокого человека. Желание быть понятым, тоска. Прощание. На губах ощущался привкус меди, соли и сигаретного дыма. Хуа Чэн сам отстранил его, ласковым движением стирая мокрые дорожки с холодных щек. — У каждого поступка есть последствия. Ты мог попросить Се Ляня рассказать мне все. Мог написать или позвонить, мог прийти в клуб, подстроив встречу раньше. Я бы принял тебя любым. Мы бы справились со всем вместе. К чему была просьба о прощении? Считай, что сделал свой выбор. С Се Лянем разбирайтесь сами. Я не хочу больше в этом участвовать. Хуа Чэн отвернулся, чтобы не видеть реакцию на свои слова. Осталось лишь потерпеть. Каких-нибудь двенадцать часов, и он забудет обо всем. Люди смиряются с потерями, день за днём продолжая жить, пока время не залечивает рану. Сложнее тем, кто все помнит. Он надеялся, что Му Цину хватит смелости прийти к нему однажды, и рассказать всю историю, как есть. Ну а пока, не давая себе опомниться, не глядя по сторонам, Хуа Чэн покинул крышу. Внизу, готовый спасти его разбитое сердце точно так же, как однажды спас жизнь, его ждал Се Лянь.