The Rose Tattoo

Хуа Чэн Говорят, что лучшие идеи приходят во время будничных однотипных занятий, вроде принятия душа. Хуа Чэн совсем не чувствовал себя остроумным мыслителем, подставляя голову под едва теплый поток воды второй раз за вечер. Подсохшую пену с длинных густых волос не так-то просто смыть с первого раза. По телу разливалась сытая усталость. Хотелось вернуться в комнату, лечь на свежую, как он надеялся, простыню и притянуть к себе человека, с которым каких-то полчаса назад разделил удовольствие. Жаль, что при попытке поговорить по душам или напротив, молча обнять, его истыкают ядовитыми иглами сарказма – такой уж характер у Му Цина. Отрегулировав температуру, Хуа Чэн как честный малый, если не обещал жениться, то хотя бы задумался, что же сделал не так. Царапины на спине не так болели, как раны на запястье и шее, но выдавали, чем они занимались, совершено однозначно. Он сразу подумал о том, кто их оставил. Впечатляющий контраст между сдержанными до чопорности манерами на людях и поведением в постели. И эти кровавые полосы — от достаточно коротких ногтей! Наверное, все же не стоило признаваться в любви одному, встречаясь с другим, ну или хотя бы следовало сначала вытащить член. Крайне гордый Му Цин не мог сразу принять то, что услышал. Хуа Чэн, хоть и беспокоился из-за его острой реакции, сам ни на секунду ни о чем не жалел. Хуже непрошенного признания могло быть только одно: попытка взять свои слова обратно. Если говорить об отзывчивости, не очень-то он умел успокаивать плачущих после секса парней. Лучшее, что смог придумать — сделать вид, что ничего не заметил, и оставить в покое, как попросили. И всё-таки, надолго бросить одного заледеневшего и закрывшегося в себе Му Цина он не мог. Поэтому как обычно, решил сделать первый шаг к примирению. Хуа Чэн промокнул длинные волосы полотенцем, затем обернул его же вокруг бедер и осторожно выглянул из ванной, разведывая обстановку. Брови тут же взлетели вверх. Лишь собрав всю свою сдержанность, получилось подавить первую реакцию. Но искорки смеха, наверное, все равно остались в глубине его глаз. — Только попробуй рассмеяться, — Му Цин перехватил его взгляд, принимая ещё более суровый, чем обычно, вид. Вот только теперь на нем был не строгий черный костюм, а велюровые треники с тигровым принтом и золотым кантом по шву. Хуа Чэн, когда покупал спортивную форму, прекрасно понимал, как выгодно яркий принт подчеркнёт его фигуру. Проще говоря, бархатистые штаны смотрелись на нем откровенно сексуально. На Му Цине, с его презрительно прищуренными глазами, тот же наряд выглядел, как пушистый свитер на лысом коте. То есть, что-то в этом было, но вслух свои мысли лучше не озвучивать. Честно стараясь не расхохотаться, Хуа Чэн выбрал самый серьезный тон, на какой был способен. — По росту штаны тебе подходят. Надень футболку. Она просто черная, как ты носишь. Но наверное, будет большевата. Прости, это все, что есть, — не удержавшись, он все же добавил совершенно искренне: — Ты секси. Му Цин закатил глаза, как будто услышал несусветную глупость. Однако конечно, любые чистые штаны были лучше порванных и грязных. Хуа Чэн втайне мечтал посмотреть на его реакцию. Было что-то сексуальное в том, чтобы предложить тому, кого раздел лично, что-то из своих вещей. Пусть Му Цина разозлили его слова, но хищный принт шел к его очаровательному лицу, ненавязчиво подчёркивая не слишком дружелюбный характер. К тигровым штанам хотелось добавить ободок с ушками. Хуа Чэн чуть не подавился смехом, представив каким взглядом на него посмотрят в ответ на такое предложение. Му Цин, всё-таки углядев насмешку, в отместку достал из пакета предметы из аптеки. Подошёл с пропитанным едким раствором ватным тампоном. Промокнул, быстро и безжалостно обрабатывая раны на шее Хуа Чэна. Желание веселиться чуть поубавилось. Особенно когда дело дошло до запястья, которое Му Цин тоже не обошел вниманием, заливая жидкость из бутылочки целиком. Но главное, что с неприятным делом они закончили. Одежда Хуа Чэна меньше пострадала, поэтому он натянул белье и джинсы обратно, на чистое тело. Было не очень приятно, но выбирать не приходилось. А вот верхнюю часть надевать он пока не стал — сначала требовалось высушить волосы. Хуа Чэн осторожно обратился за помощью: — Поможешь мне с волосами? Му Цин, который в это время расправлял черную футболку без принта, которая и правда оказалось ему большой, закатил глаза. — Просто невероятно. Ты как Эмин, у которого взяли кровь из лапы. Не забыл, какая рука болит? Хуа Чэн про себя улыбнулся. Значит, игра в молчанку откладывается. — Волосы слишком длинные. Долго сушить. Му Цин закатил глаза в третий раз за две минуты, ставя личный рекорд. Лицо у него выражало смесь скепсиса и смирения, как у благовоспитанной монашки, услышавшей от неотесанного мирянина непристойную просьбу. Будто ему предлагали взять в руки не фен, а что-то другое. Невероятно сложная, интимная вещь — высушить и уложить чужие волосы. Не важно, насколько буднично выглядела просьба со стороны. Главное, намек был понят — Хуа Чэн отлично знал, о чем просить. Му Цин нехотя, будто бы делая великое одолжение, согласился: — Ладно уж. Но руки держи при себе! — Как скажешь, — Хуа Чэн все же не выдержал и рассмеялся, разыскивая расчёску. Когда они встречались, Му Цин много раз сушил ему волосы, и чаще всего это заканчивалось сексом по его инициативе. Но сейчас важнее было поговорить. Они оба вернулись в ванную. Руки, которые сначала вручную разбирали каждую прядь, проходясь феном сверху вниз, приносили невероятное удовольствие. Мокрые волосы расчесывать нельзя, тем более, те, что склонны виться. Му Цин, гораздо более аккуратный, чем Хуа Чэн, который продрал бы всю массу как попало расчёской, никуда не спешил. Он придерживал волосы у корней и следил, чтобы они не спутались, бережно накручивая каждый локон на палец. Хуа Чэн, уловивший момент, когда можно задать вопрос, решил начать с нейтрального. — Почему Ци Жун хотел тебя видеть? — Думаю, он рассчитывал нас поссорить и выиграть себе время. И нужно сказать, у него это получилось. — Те слова на складе. Даже он знал, что ты вампир? Хуа Чэн немного не уследил за тоном, когда неудачно дернулся под его рукой, причиняя себе боль. Он поймал спокойный взгляд Му Цина в зеркале. — Я с ним работал, иногда помогал с неофициальной частью. Конечно, он знал, что меня обратили. Как много ты вспомнил? Было видно, что небольшой передышки хватило, чтобы Му Цин взял себя в руки и решился первым заговорить о том, о чем явно опасался спрашивать в машине. Он почти спокойно дожидался слов Хуа Чэна, и если бы не острая тревога, мелькнувшая на мгновение в отражении зеркала, можно было подумать, что ответ его не слишком беспокоит. — Я помню вкус твоей крови. Что-то, связанное с аварией. Об остальном догадался. Почему я забыл? Му Цин молча расправил длинные черные волосы, над которыми так старательно работал. То, что делается с любовью, приносит наилучший результат. После его аккуратных манипуляций при помощи фена и полного исключения расчёски, локоны лежали великолепными кольцами до талии, закрывая всю спину. — Не здесь. Хуа Чэн, чувствуя по изменению тона, что сейчас разговор свернёт в серьезное русло, напоследок откинул голову назад, потираясь о прохладные пальцы. Прерывать приятное действие, приносящие успокоение, совсем не хотелось. Му Цин, будто бы понимая, аккуратно двинул кистью, выпутывая ее из массы волос, но не убрал ладонь. Лишь переложил её на плечо. Хуа Чэн повернулся к нему. Он заглянул в темные глаза, выражающие смесь чувств, самым сильным из которых оказалось одиночество. Как будто дорожка из слов вела к размытой дождем могиле, приготовленной для их слишком сложных отношений. Строго в одну сторону — «похоронить и забыть». Показалось, что они оба опасаются разговора, растягивая момент близости, возможно, единственный. И он, и Му Цин, не сговариваясь, сделали вид, что оказались в гостинице по вине обстоятельств, игнорируя все несказанное между ними. Оба понимали, что нужно срочно мчать домой, объясняя все, как есть, Се Ляню. Вместо этого медлили, запутывая клубок из чувств и недоверия ещё крепче, в пульсирующую сеть артерий, заполненных темной отравленной кровью. У них есть только одна ночь. Первая после разрыва отношений, и вероятно, последняя. Хуа Чэн слегка наклонил голову, потираясь о его пальцы своей горячей щекой. Затем немного потянулся, касаясь губами плети розы на запястье. Му Цин вздрогнул, как будто по его телу пробежало электричество. Цветок источал аромат, как настоящий. Это не было парфюмом. Хуа Чэну казалось, что он сейчас вспомнит что-то важное, что-то, способное навсегда растопить лёд между ними. Но мысль, качнувшись на краю сознания, ускользнула — вместе с прохладной рукой. Му Цин подтолкнул его к выходу. Они не стали зажигать лампу. Свет уличного фонаря ложился на стену, узкими казёнными полосами пересекая постель. Му Цин, не опуская рулонные шторы, просто сел на кровать, повернувшись лицом к окну. В скупом освещении он выглядел персонажем из нуарного детектива. Не хватало только сигареты в тонкой руке, стряхивающей пепел в стеклянное блюдце. Хуа Чэн смотрел какое-то время на его четкий, тонувший в синеве ночи профиль, не пытаясь нарушить тишину. Подошёл ближе. Решаясь, вместо слов — всего, что мог спросить или сделать, на простое действие. Он лег, положив голову на его острые колени. Му Цин тут же запустил обе кисти в его волосы, глубоко и с чувством массируя кожу у самых корней. Проходясь бережно, не путая созданную им только что красоту. Выдавая истинное отношение лаской, которой никогда не позволял просочиться в голос. Дистанция, разделяющая ледяным настом, таяла под подушечками чутких пальцев. Это было такое блаженство, что хотелось зажмуриться. Аромат склонившихся, свежих после ночного дождя роз окутал невесомым пологом. Прохладные руки, нежно касающиеся макушки. Тепло человека, по которому Хуа Чэн тосковал, как щенок, брошенный хозяином, в одно мгновение узнавший родной запах. Он так скучал. Любая забота резала, как острая леска, обвиваясь вокруг раненого сердца. Все, что оставалось — закрыть глаза, отдаваясь чувству. Му Цин, всё-таки собираясь с силами, заговорил первым. — Есть несколько правил, которыми не принято делиться с новичками. Одно из которых — если обращённый вновь стал человеком, он забывает, что был вампиром. Почти все воспоминания корректируются в первые же дни. Мозг стирает то, что считает за пережиток стресса, выдавая приемлемую версию прошлого. Мы думаем — это защитный механизм психики. Хуа Чэн распахнул глаза, пока ещё не желая вставать. — Тогда почему я что-то вспомнил? — Потому что ты и не становился человеком. Три месяца назад Бай решил, что вы с Се Лянем близки, и обратил тебя, убив двух зайцев сразу. Не оставляя следов, убрал с дороги, и получил отличного верного слугу с немалым материальным достатком. По нашим требованиям, ты наравне с Се Лянем достойный кандидат для обращения. Поэтому вопросов не возникло. Хуа Чэн заложил руки за голову, с интересом продолжая спрашивать. — Значит, та часть, что ты рассказал в машине, в целом верна? — Да. Со мной Бай поделать ничего не мог, именно поэтому мы с Се Лянем не хотели тебя вмешивать. Жаль, я не успел сжечь его тело. Когда он восстановился, твой голод тоже пробудился. — Зачем он напал на меня в клубе? Прежде чем ответить на этот вопрос, Му Цин немного задумался. Рука, отстраненно перебирающая длинные волосы Хуа Чэна, остановились. Но его ответ, как обычно, был безупречно логичен. — Думаю, Бай пытался обратить Се Ляна, а ты помешал. Скорее всего, оттащить тебя в сторону и сжечь за клубом не хватило времени. Как мне — спалить его труп ещё три месяца назад, — Му Цин с отвращением закончил свою речь. Хуа Чэн узнал все, что хотел. Но было еще кое-что, о чем необходимо сказать ему самому, пока момент окончательно не упущен. Поднимаясь с его колен, он спокойно сел рядом. Му Цин замер, будто что-то почувствовал. Он заметно напрягся, пряча страх или вину – словно ожидая вопроса, на который не мог или не хотел ответить. От его застывшей фигуры веяло скрытыми опасениями. Вместо того, чтобы спрашивать, Хуа Чэн взял его обеими руками за плечи, заглядывая в глаза. Сейчас или никогда. — То, что я сказал раньше. Это правда. Извини, что так поздно. Я люблю тебя. На лице Му Цина отразилась тень прежней боли, безуспешно скрытая, не до конца подавленная. И к ней примешивалось что-то ещё, такое же неприятное. Он неожиданно протянул руку — взгляд Хуа Чэна зацепился за тату на запястье, подсвеченное фонарем — и почти коснулся его лица. Второе признание не сделало никому из них лучше. Острое предчувствие резануло, как ножом. Хуа Чэн все понял. Те слова, которые он прямо сейчас услышит в ответ — к ним невозможно быть готовым. Он видел приговор их отношениям в опустевших глазах. Безнадежно. Му Цин смотрел взглядом человека, которому терять больше нечего. Эта тоска в глазах перебивала любые чувства, даже горечь. Прохладная ладонь замерла, так и не коснувшись кожи. Голос прозвучал нежно, опадающими бархатистыми лепестками шиповника. — Я знаю. Должен тебе сказать. Та авария. Ее устроил не Бай, а я, — Му Цин опустил глаза, не решаясь смотреть, как красная нить между ними, тонкая, словно артерия, порвётся, заливая все вокруг испорченной кровью. Хуа Чэн почувствовал себя опустошенным, бесконечно усталым. Он должен услышать всю правду до конца. — Се Лянь знал? Вы оба это скрывали? — Нет, не знал. Логично, что свою машину я вел сам. Ты сидел рядом и настаивал на том, чтобы помочь. Мне показалось, что Бай отдал тебе какой-то приказ. Остановить тебя можно было, только лишив физической возможности его исполнить. Я не мог рисковать, и просто не поверил тебе. Прости. Хуа Чэн ответил не то, что вероятно, от него ожидали. — Ты мог умереть. Как бы я жил с этим, Му Цин? Тот произнес, не меняя тона голоса, и не поднимая глаз, будто давно отрепетировал слова: — Я же вампир. Ничем не рисковал. Хуа Чэн взял его за руку, невесомо целуя пальцы, а затем тату. Ласка скрывала в себе острый нож. — Ты же лжешь мне. Ты лгал все это время, и лжешь теперь. Такой ты человек, Му Цин. Его слова разлились в воздухе горьким ароматом разочарования. Как выброшенный в грязь букет, ненужный и растоптанный. Вызывающий лишь одно желание — поскорее стереть из памяти. Му Цин, решаясь спасти хоть что-то, возможно в первый и последний раз в своей жизни, все же спросил: — Ты сможешь меня когда-нибудь простить? Хуа Чэн все ещё ощущал дурманящий, такой родной аромат, исходящий от прохладной кожи. Неверным сердцем он не мог и не хотел солгать. Чутье вампира распознает фальшь в самом тоне голоса. Единственной правдой, которую он мог дать Му Цину, он ответил: — Я не знаю.