В море паучьих лилий

Некоторым людям не нравится осень. Если подумать, аргументов в её пользу ровно столько же, сколько и аргументов против. На каждый находится противовес и большинство негативных сторон можно перекрыть позитивными, и только одной не нашлось бы оправдания. Осень похожа на смерть. Не на окончательную, уже наступившую, которая представляется зимой, но нависающую над головой дамокловым мечом. Неминуемую. Когда понимаешь, что другого пути нет, и смотришь в лицо своей погибели. Молчаливо ждешь. И все же у Минхо была причина любить это время года. Не одна из тысячи вроде закрытой уютной одежды или шуршащих под подошвой ботинок листьев, а одна на миллион. Перекрывающая все остальные. Осенью родился Феликс. И хотя сам он свой день рождения не любил, всячески открещиваясь от празднования и подарков, Минхо всегда устраивал какие-то маленькие сюрпризы. Что-то едва ощутимое, но оттого невероятно ценное, неизменно приводящее Феликса в восторг. Вроде внезапной покупки какой-то милой ерунды: сплетенного из бисера кольца или… «В последний раз это был блокнот». Обычная, для многих ничем не примечательная записная книжка, очень зацепила Минхо: под пленкой на обложке были сушеные листья. Прямо как в день их знакомства. Феликс эту отсылку, конечно, понял и оценил, а на следующий день, вдохновившись немудреным презентом, даже натаскал домой листьев каштана, задумав сделать им памятную безделушку для интерьера. Теперь этот блокнот принадлежал Минхо. В нем он делал пометки о похоронах и поминках. Его же видел во сне накануне годовщины. Эта вещь была по-настоящему ценной, и больше всего на свете ему хотелось бы иметь возможность создавать подобные воспоминания для Феликса. «С ним». Но это время ушло. Смерть унесла его в водовороте событий, накрыла белым саваном скорби. В этом году Минхо, не говоря ни слова, положил рядом с фотографией именинника жареный каштан. Слова потеряли ценность, хоть следующий по пятам «Феликс», и выразил крайнее негодование. «Ты должен отметить, принести цветы на кладбище», – так он сказал. Минхо лишь мотнул головой: не должен. Он вспоминал Феликса каждый день, а это был именно тот, который стоило пропустить. Не думать о нем. Подарить покой, который он всегда искал в этот день, будучи живым. Который так и не обрел. Если подумать, так его присутствие ощущалось даже сильнее. Двойник упрекнул его тогда. Сказал, что теперь ему не нужно следовать глупым предрассудкам возлюбленного, что стоит сделать так, как хочет он сам, а Минхо лишь ответил, что его желания – это желания феликсовы. Ни больше, ни меньше. «Интересно, что так получилось и со смертью…». День в самой середине сентября прошел, а через несколько недель упрекать Минхо стало некому. Вслед за Феликсом настоящим исчез и этот, успевший стать родным плод воображения, а самого Минхо отвергли и жизнь, и смерть. Незавидная участь. Вытянув ноги, он подцепил носком кроссовки умерщвленный дыханием осени лист. Было в нем что-то похожее на самого Минхо. Поднялся ветер. Все еще не слишком холодный, но неприятно сильный. Из тех, что задувает не только под полы плаща, но и в саму душу. Поежившись, Минхо поднялся со скамьи. Его незапланированная прогулка подошла к концу, а значит, следовало поторопиться. Чтобы избежать укоризненных взглядом и слов. Чтобы ожидающий его дома Чан не начал безустанно названивать и паниковать. Да, именно такой и стала жизнь Ли. Он не обзавелся ничем, кроме сурового надзирателя, впрочем… …в этом он виноват сам. К этому привели его, и ничьи больше, решения и поступки. Умри он тогда, и не пришлось бы добавлять к и без того переполненной страданиями чаше еще одну стремительно наполняющуюся. Не пришлось бы терпеть то, что выносить уже не было сил.

С момента, когда Минхо пытался свести счеты с жизнью, прошло почти три недели.

Смотреть на серое небо больше не было никакого желания, но мужчина упорно вглядывался в воздушное, предвещающее непогоду, полотно. Может потому, что перед ним было все отведенное ему время, а может причина была в столь же пасмурном Бане, который безвылазно сидел в квартире. В его квартире. Раздосадовано пнув собранную ногами кучу листьев, Минхо, поежившись, отправился в место, которое едва ли хотелось называть домом. – Как сеанс? – сухой голос Чана ударил по перепонкам, едва хозяин переступил порог квартиры. «Сука». – Уже знаешь, да? – Да. И я не понимаю, в чем твоя проблема. Хорошо хоть позвонить додумался. Но «я хочу посмотреть на листопад»? Серьезно? – Терапевт сказал, раз нет ресурса на сеанс, но есть желание созерцать – все в порядке, – Минхо закатил глаза. – Жаловаться тебе причин не было. – Мы это обговаривали в начале терапии. Ты согласился на то, что врач будет держать меня в курсе всякого такого... неординарного. Тайна лечения сохранена, – Чан примирительно вскинул руки. – А как твой сеанс? – зло бросил Ли. – А мой нормально, – устроившийся в углу комнаты мужчина с вызовом смотрел в ответ. – Обсуждали сегодня причину моего страха произносить имя Феликса. Мы пришли к выводу, что на подсознательном уровне я как бы воскрешаю его каждый раз, называя по имени, а потом мне вновь приходится мириться с реальностью. Другими словами… – Я не спрашивал, – сморщившись, пробубнил Минхо. – Мне по хрену. Это мы, кстати, тоже как-то обсуждали... Так вот: другими словами, я все еще считаю его живым. Работы, в общем, непочатый край. – А что «это» вы обсуждали? – То, что я опасаюсь вступать с тобой в диалог, потому что не понимаю, как именно его выстраивать. – Да ты же не затыкаешься. Боже. – Это мне врач посоветовал: делиться с тобой тем, что меня зацепит, инсайтами там… Упавший в кресло Минхо, вздохнул: как бы он не отнекивался, устроившийся рядом Бан был ему очень нужен, и чувствовал, что друг также нуждался в нем самом. Порой, чтобы прийти к исцелению, приходится искать лекарство в других людях. Особенно если ты сам себя неустанно травишь. «Дрянь». – Знаешь, а мне даже нравится, что ты решился на терапию, хоть твой врач и взрастил демона болтовни. – Кстати о демонах, – Чан оживился. – Может, мы все-таки уберем это фото? Не понимаю, почему ты вообще выбрал его – Феликс улыбался так два раза в жизни, ей богу. Эта плотоядная улыбка мне скоро в кошмарах сниться начнет. Хозяин квартиры нахмурился, переведя взгляд с вскинувшего брови Бана на «алтарь» и обратно. Черно-белый снимок вновь был повернут таким образом, чтобы гость видел лишь опору рамы. Висящая за ним – стилизованная под старинную японскую – гравюра ликориса съехала, будто выглядывая из-за головы мертвеца. – Не слушай этого дурака, – подлетев к полке, Минхо поставил фотографию в исходное положение и по привычке протер стекло рукавом толстовки. – Ты – самый красивый человек во вселенной. – Ты – жуткий, Ли Феликс, – Чан, подыгрывая, ткнул пальцем в изображение, – а ты, Минхо, чокнутый. Мужчина было открыл рот, чтобы возразить, но раздавшийся звонок в дверь отбил у него всякое желание продолжать разговор и, возможно, даже находиться в этой квартире. Чувствуя себя победителем в споре, нахлебник демонстративно отвернулся к экрану ноутбука, а раздосадованному Минхо не оставалось ничего, кроме как пойти и открыть дверь. Они оба знали, кто именно держал палец на дверном звонке. И ни одна из терапий пока не была способна примирить их с вынужденной необходимостью присутствия нового человека в их общей трагедии. – Когда вы уже выйдете на работу?– возмущенный Джисон, не здороваясь, насильно повесил на Минхо два тяжелых пакета и протиснулся в квартиру. – Ким мной вертит, как хочет. – Еще скажи, что тебе не нравится, – ехидно заметил Ли. – Обхохочешься. Если тебе интересно, я – щит, защищающий филиал от окончательного торжества зла. – Так мы и без того работаем тут круглые сутки, – удивился Чан. – А если на чистоту – это единственное, что мы делаем. – Мне что, поблагодарить тебя?.. – Хан, состроив гримасу, скинул обувь и, забрав у хозяина квартиры пакеты, направился к холодильнику. Глядя на него, Минхо подумал о том, что карамель с начинкой (в которую, в свое время, превратилась сладкая вата) на деле оказалась чертовски твердым леденцом. «О такие обычно и ломают зубы». – Вы что, опять не ели весь день? – продолжал возмущаться Джисон. – Да ели... – неуверенно соврал Ли. – Что? Хлеб? Ты чертова утка? – Уткам хлеб нельзя… – Вот видишь, – включился Чан, – я же говорю: работаем тут круглые сутки, даже поесть некогда. Этот хоть на терапию ногами ходит, а я света белого не вижу. – Ой, только не надо прибедняться, – вспыхнул Минхо, припоминая свои обиды. – Я просил тебя выбросить мусор вчера, ты отказался. В магазин тоже не пошел. Это затворничество – осознанный выбор. И мне жизнь никак не облегчает! – Вот давай как-нибудь без воспитательных бесед… – Ладно, заткнулись, – с досадой бросил Джисон и спорящие сожители застыли на месте, прикусив языки. – По рамёну? Я приготовлю. В наступившей тишине заурчали животы. Мужчины, чьи силы теперь полностью уходили на терапию и работу, чувствовали себя слепыми котятами, не способными собрать еще хоть крупицу здравого смысла на двоих, чтобы позаботиться о еде. Обоих, впрочем, не сильно это волновало, но… …жизнь есть жизнь. В противовес этим двоим, вечно возмущающемуся Хану отведенная роль няньки неожиданно пришлась по вкусу. Если бы не он, Бан и Ли наверняка уже высохли от голода. И кто знает, может, так было бы лучше для всех них, да вот только борьба продолжалась. Вечная борьба ради борьбы, но теперь, вроде как, получившая крохотный шанс на успех. До этого Минхо был один. Оставшись наедине со смертью, безумием и этой фотографией на полке, он молча шел ко дну и лишь изредка противился ледяной воде, что наполняла легкие. Один был и Чан, непрестанно пережевывающий свою потерю, вновь и вновь возвращающийся к ней во снах и не решающийся смириться с действительностью. Еще был Джисон, невесть какими водами занесенный в их мрачную историю и нашедший в ней открывшийся лишь ему одному смысл. Странный и, очевидно, думающий, что влюблен. Тоже один, а теперь… …их было трое. Закончить, конечно, все можно и так. Ничего не помешало бы Минхо, пожелай он уйти прямо сейчас – ни Чан, ни врач, которому он вешал лапшу на уши дважды в неделю, ни Хан, непонятно ради чего все это делающий… Только вот смысла в смерти не стало точно также, как и в жизни. «Феликс» не объявился даже тогда, когда Минхо решил уйти следом за ним. Не пришел он и после. Вот так взял и исчез. Окончательно и бесповоротно. «И что прикажешь делать?..». За эти три недели Минхо так и не почувствовал ничего кроме злости. На Чана, на Джисона, на Феликса… На осень, Землю и небо… На себя. Мрак, расползавшийся внутри него, редко выбирался наружу, а когда все же показывался, Минхо становился ворчливым и чрезмерно дотошным. Теперь ничего его не могло отвлечь, а любые мысли стремительно сводились к тому, во что превратилась его жизнь. К неудаче. И пусть теперь он больше не пытался наложить на себя руки, дальнейшее существование представлялось весьма туманно. Особенно с этой парочкой под носом. – …ну и получается, что в понедельник мы выйдем на работу, – Чан ковырял палочками лапшу. – Мы? – опомнился пропустивший диалог Ли. – Ну, ладно, я. Но проблема в том, что ездить отсюда мне не хотелось бы. Не зря же снимаю квартиру рядом с офисом. – Переезжайте туда, – пожав плечами, отозвался Джисон. – Так вам обоим удобнее будет. – Твоя уверенность в нашем сожительстве даже пугает, – Минхо поморщился. – Терапевт считает, что раздельное проживание пойдет нам на пользу, хоть мы теперь и приглядываем друг за другом… непрестанно. Чан, отрываясь от тарелки, неожиданно серьезно посмотрел на сожителя. В этом тяжелом взгляде была тревожность, боль и память. В нем был прежний Чан, тот, что, забившись в угол, сидел в страхе, молча давясь слезами, пока кто-то другой, кто-то новый, боролся за жизнь. Минхо отлично это понимал – внутри него сидел кое-кто похожий. – Вы рады? – Очень, – соврал Чан. – Да, – Минхо сглотнул, подхватывая ложь. – Тогда поздравляю, – Хан нервно повел губой. – Выходит, моя роль сыграна, и я тоже могу вернуться к жизни. Комната погрузилась в тишину. Каждый из троицы боролся с подступившими слезами. И никто так и не понял причины их появления. Сбоку, глядя на них с черно-белого снимка, улыбался Феликс. – Спасибо, Джисон, – Минхо, казалось, сам не верил в то, что открыл рот. – За компанию, поддержку, еду. За это все. Хан поежился, опуская голову еще ниже. Слова благодарности вернули его в тот день, когда он едва не потерял Минхо. Именно они стали бы последним, что Джисон услышал от этого человека, того, чью спину он прожигал взглядом. Того, кто не обернулся. И эти слова он слышать больше не хотел. Никогда. – Не стоит. Мне это тоже было нужно. Когда ты собираешься вернуться в офис? – Никогда. Веду переговоры с начальством. Если дадут добро – буду работать из дома. Отдел возглавит Ким. Так будет лучше для всех… – А если не дадут?.. – Уйду. – Тогда придется наступить себе на горло и социализироваться, – перебил Чан. – Никуда ты не уйдешь. Не сейчас. – Тогда уйду позже. – Мне будет без тебя… сложно, – рассеянно пробормотал Джисон. Чан, нахмурившись, оглядел согнувшуюся над тарелкой фигуру: пальцы правой руки парня, обхватывая торс, вцепились в ребра, до побелевших подушечек сжимая ткань свитера, кожу, душу. Глаза сами собой потянулись к ненавистной черной рамке, хранящей снимок Феликса. С места, где сидел Бан, казалось, что тот улыбается прямо Хану. – Мы уйдем за тобой. Как тебе такое? – Чан, манипуляции не лучший способ… – Джисон проигнорировал так естественно прозвучавшее «мы». – Что? Нет, я просто заранее предупреждаю. Мы держимся за места и амбиции, делаем вид, что знаем, куда и зачем идем. А теперь вдруг оказывается, что важно не «куда», а «с кем». – Это вовсе не «вдруг». Так было всегда, – отозвался Ли, едва сдерживаясь от желания закричать. – Не для меня. – И не для меня, – поддержал Хан. Не выдержав очередной, ставшей неподъемной, паузы, их ужин подошел к концу. Джисон, придумав какую-то отмазку, засобирался домой, Минхо и Чан не торопились его задерживать. Каждому из них было нужно время. Совсем немного времени для того, чтобы продышаться, справиться с чувствами. Принять действительность. Чану, смотрящему на завязывающие шнурки пальцы Джисона, вдруг подумалось, что тот, оказавшись с ними в одной лодке, страдает ничуть ни меньше. Прячась за решительной злостью, взвалив на себя заботу о коллегах, он не просто пытается проявить участие, а спасается сам. Единственным доступным ему способом. Но если сам Чан и Минхо бегут от смерти, что преследует Джисона? Простой страх перед жизнью, которая может рухнуть в любой момент, былое, пробудившееся в ответ их скорбной песне или… …собственное сердце? «Прав ли я, Хан Джисон?..». – Тебе не кажется, что он как-то слишком самоотверженно пропускает все через себя? – поинтересовался Бан, едва дверь за гостем закрылась. – Не кажется, – поджал губы Минхо. – Я знаю это наверняка. Чан не стал спрашивать, Ли – пояснять. Было достаточно и того, что Джисону не удалось обдурить никого из них, а значит, что-то в их жизнях все-таки поменялось и все же… …эти мысли они оба уберут на самое дно сундука, в котором хранят все то, что так и не смогли обсудить. К угасанию Феликса, сумасшествию Минхо и травме Чана прибавились деструктивные чувства Джисона. Люди о многом умалчивают. О многом врут и постоянно что-то скрывают. А еще, люди слепы. К себе и другим, а мир, в котором приходится жить, это все будто бы поощряет. Об этом Чан думал и весь, занятый работой, вечер, и позже, когда смотрел в потолок темной комнаты, в последний раз ночуя рядом с черно-белым траурным снимком лучшего друга. Того, что молчал, врал и скрывал. Того, что был слеп. Такого же, как сам Чан и такого же, как Минхо. Но почему-то больше не живого. За те восемь месяцев, что прошли с холодного январского вечера, тема смерти Феликса поднималась лишь дважды: когда разбитый Чан спрашивал Минхо о причинах и, немногим позже, когда возник вопрос о возможностях предотвратить случившееся. Ответов он не нашел, терзающая душу тема отправилась на самую высокую полку сознания… …а теперь он тут. В квартире человека, готового расстаться со своей жизнью и у него-то уж точно есть на это причина. Приемлемая для общества, такая, услышав которую, каждый, поджав губы, участливо и понимающе кивнул бы. Чан понятия не имел, как жил бы, обернись все так. Откровенно говоря, он и сейчас слабо представлял себе дальнейшее будущее каждого из них. Жизнь в любой момент может перевернуться с ног на голову. В любой момент смерть может ее оборвать. – Минхо, ты спишь? – шепотом позвал Чан. – Нет. – Почему? – Не знаю. А ты почему? – Минхо, ты ведь не попробуешь снова, когда останешься один? – Бан повернулся набок, пытаясь отыскать друга в кромешной темноте. – Мне ничем не мешало твое присутствие, – Минхо озвучил мысли, крутящиеся в голове за ужином. – Но нет, я не стану. – Почему? – Какой ответ ты хочешь услышать? Что я раскаиваюсь и хочу жить? У меня нет причин на это, но и смерть приближать я больше не стану. – Просто будь здесь, ладно? – Чан чувствовал, что проваливается в сон. – Выбери нас, а не его. – Он-то нас не выбрал. – Не выбрал. А ты выбери. Потому что так он будет жить в тебе… ты также… морщишь… нос. – А кого нас?.. – спохватился Минхо. – Не знаю, что с Джисоном не так, но я надеюсь, вскоре ему надоест. Почему-то не хочу думать о том, что погружаясь в мою жизнь, он почувствует все то, через что прошел я. Такое чувство, будто мне хочется его оградить от этого всего, но не понимаю, с чего бы. Это мне совершенно непонятно и… Эй, ты слушаешь?.. В наступившей тишине Минхо расслышал негромкое посапывание соседа и, вымученно улыбнувшись, закинул предплечье на лоб. Порыв откровенности отступал, заставляя его жалеть о сказанном и, хотя слышал его лишь улыбающийся с полки Феликс, от желания поделиться такими мыслями с Чаном было не по себе. Хан Джисон мутит воду, поднимая со дна ил. Бередит раны, пробуждает эмоции, дарит ощущение принадлежности к чему-то, нужности. «Феликсу он понравился бы». – Спокойной ночи, любовь моя, – прошептал мужчина, накрывая голову одеялом. Ответом ему было лишь тиканье часов и ставшее более громким сопение соседа, который через несколько часов исчезнет, забирая вместе с зубной щеткой свое дыхание и ту часть Феликса, что носил в себе. Ту, которой так не хватало Минхо, ту, что сам он сохранить в себе не смог. Уход Чана, столь желанный поначалу, откликался в сердце тоской. Вполне объяснимой и, кажется, понятной, но совершенно неподъемной. Такси увозило его от Минхо, в одинокую, погрязшую в пыли квартиру, и оба, всего на секунду, подумали, правильное ли приняли решение. Сможет ли Чан справиться со своими страхами, оставшись один? Сможет ли Минхо дать отпор пустоте? Что-то подсказывало: даже если они не смогут, все верно. Невозможно цепляться друг за друга всю оставшуюся жизнь. Пришло время разделаться с привязанным к щиколотке камнем и всплывать с надеждой, что наверху не окажется очередного дна. Все, вроде бы, просто, только вот совершенно бессмысленно. Может, смысл появится позже, а может… …его и не нужно искать? Может, жизнь – это просто жизнь?.. Не скорбь по прошлому, не стремление к будущему, а простое сегодня, которое люди должны принять и прожить. Неважно хорошо или плохо – как получится. Счастливый беззаботный день? Прекрасно. Тяжелый и мрачный? Просто день, который пройдет. Повезет в следующий раз. В новом «сегодня». То, что Феликс мертв, не делает его прошлым, пока прошлым не стали люди, что его любили. Он будет в «сегодня» Минхо. Каждый день. Не иллюзией, не галлюцинацией и даже не воспоминанием. Частью жизни. Частью нового дня. Тем, без кого не было бы сегодняшнего Минхо, а значит, не было бы никакого. «Возможно, все действительно очень просто». Уезжающее такси, поход к терапевту, работа после него и звонок в дверь. Пугающий и оглушительный, совсем не подходящий «сегодня» Минхо. Зато отлично вписывающийся в «сегодня» Хана. – Запыхался, пока шел, – бросил парень, протискиваясь в квартиру. – Документы принес. – Мне Чан прислал уже… – И? – Джисон прищурился. – У тебя от этого принтер появился или ты больше не развешиваешь чертежи?.. Минхо, переступив с ноги на ногу, покосился на рабочую зону, увешанную исписанными распечатками, техническим заданием и приложениями прошлого проекта. – Спасибо, я… – он поморщился, подбирая слова, – не думал, что ты обратил внимание. – Конечно, – Джисон махнул рукой и затараторил. – К тому же, ты пометки на наших отчетах делаешь прямо во время работы и я все равно потом перенабираю, с учетом дополнений Ким, зачем тебе ту же работу делать, тратить время впустую?.. Сдавай как есть. – Ладно, – растеряно согласился Ли. – Кофе будешь? – А?.. Нет-нет. Отдышусь и пойду. У меня еще дела… На миг воцарившаяся тишина одновременно выбила из колеи и хозяина, и гостя. О том, что никаких дел у Джисона не было, они оба знали наверняка. – Так, и как тебе без Чана? – с ленцой протянул парень. – Ну, – Минхо замялся, вновь переступив с ноги на ногу, – он не выносил мусор, не ходил в магазин, но зато круглосуточно жег свет и громко дышал. Никакой от него пользы не было. Даже не готовил. В общем-то…как и я сам. Ли, до этого разглядывавший молнию на куртке гостя, напряженно и с неловкостью посмотрел ему в глаза. Поймавший его взгляд Джисон мигом покраснел и, не сумев удержать лицо, закашлялся. – Эм… кхм… теперь-то придется, правда? – Пожалуй, действительно придется… –Ну, тогда я пошел?.. Тороплюсь очень, можно сказать, уже опаздываю… – Спасибо за… документы? Ну и вообще, что зашел. – Да, без проблем, Сонбэ, – бросил Хан, уже схватившись за дверную ручку. Костяшки его пальцев побелели. – Ты там… ну, не пропадай, знаешь, пиши. – Что, например, «спокойной ночи» пожелать?.. – Минхо сморщился, сам не понимая, что говорит. – Вообще, по документам, если будут вопросы или еще чего, – ликовал гость, отыскав способ выкрутиться. – Но если хочешь, можешь и не по работе… – Я… да, – Ли, казалось, был готов провалиться сквозь пол. – Да. По работе напишу. – Ага, – Джисон облизнул пересохшие губы и, на мгновение отпустив ручку двери, постучал по несуществующим часам. – Опаздываю. Минхо кивнул. Хан тотчас вылетел из квартиры, оставляя после себя издевательски звенящую тишину, и унося точно такую же в собственной голове. Острой необходимости приходить, как и дел сейчас, у него не было, но, вместе с тем, не было и сил не приходить в эту квартиру. В место, где над ним, укрывшись в феликсовой улыбке, смеялась смерть, а после этого дурацкого визита еще и Минхо. Сам хозяин, с полминуты постояв у двери, наконец, зашевелился. Размышления о важности «сегодня», терзающие его голову с самого утра и выложенные терапевту, показались бесполезными. Таковыми они, вероятно, и были, раз все это смог разрушить ворвавшийся в день Джисон, только ведь… …он приходил и до этого. Каждый день на протяжении почти трех недель. – Ну и что это было?.. – пробормотал Минхо вслух, по привычке кинув взгляд на место, где работал Чан, и, не найдя там друга, встряхнул головой. Тот же вопрос прозвучал в его мыслях, когда в конце недели, Джисон вновь появился на пороге его квартиры. Румяный, с огромными блестящими глазами и ящиком питахайи в руках. – Это что? – Мама отправила. Тут много магния. – Так ешь. – Не могу уже. Чан – тоже, – со скучающим видом пояснял Джисон. – Я даже госпожу Ким угощал. – О, – Минхо оживился, – ты, похоже, в отчаянии, раз не поленился нести?.. – Я не очень далеко живу. Ты не знал?.. – парень, будто что-то вспомнив, дернулся. – Но у меня уже нет времени, так что… – Ладно, спасибо… – Ли перевел растерянный взгляд с фруктов на спину уходящего Джисона. – И госпоже Хан тоже. На протяжении следующих двух недель во время коротких визитов коллеги Минхо непременно узнавал о нем что-то новое. Что тот не любит есть, чем занимается в свободное время, или то, что предпочитает транспорту пешие прогулки... Парень еще дважды делился присланной кем-то едой, приходил за отвертками (а затем возвращал их), как-то на днях принес целую коробку расходников из офиса и каждый раз неизменно торопился уйти. Поймав себя на мысли, что привык к компании Джисона, Ли, наконец, задумался о неправильности этих посещений. Сперва приняв их за попытку держать себя на карандаше, а потом за проявление дружелюбия и причудливую заботу, он не обращал внимания на состояние самого гостя. Они с Чаном, постепенно приходя в себя, выплывали, но что происходило с Джисоном, которого вслед за ними затянуло в этот водоворот скорби?.. – Ну и что мне делать?.. – спросил Минхо, косясь на улыбающегося с алтаря Феликса. – Не ответишь. И я не отвечу. Ответ – простой и логичный – пришел сам, когда в голове, одна за другой, всплывали брошенные в возмущении фразы Джисона. «Я вдруг испугался, что не увижу тебя никогда больше и понял, что это куда важнее моей обиды… Я ведь почти признался тебе, разве нет?». Минхо понял: парня нужно отвадить, прогнать, осадить. Что угодно, лишь бы не видеть в направленных на себя глазах надежду. И сделать это нужно как можно быстрее и убедительнее. Стойкое чувство, что ни к чему хорошему их общение не приведет, пугало, а внезапное осознание того, что размышляет он об этом нехотя, неприятно засаднило сердце. С какой стати ему переживать о чувствах Хана, уже столько времени наблюдающего за тем, как жизнь Минхо разрушается из-за отсутствия в ней Феликса? И дураку было бы понятно, вот только… …Джисон дураком совсем не казался. Быть может, это вина самого Минхо? Может, скорбь его недостаточно убедительна? «Да, брось, ты буквально пытался убить себя», – пронеслось в голосе голосом Феликса. – Убедительнее было бы только убить в действительности». Нахмурившись, мужчина кивнул. Это было правильное решение, даже если и казалось несколько грустным. Даже если это усложнит жизнь. В конце концов, Джисону, без надобности оказавшемуся запертым с ними в этом полном страданий ящике, может понадобиться врачебная помощь. Об этом ему и скажет Минхо. «Кто если не я?». Он скажет о том, что Хан заигрался, о том, что ошибся. О том, что он стремится заполнить пустоту внутри себя чужой трагедией и по ошибке принимает пробужденные чувства за свои собственные. Отчего-то казалось, будто Ли несет за это ответственность, а когда двумя днями позже Джисон показался на пороге его квартиры, все эти мысли – верные и рациональные – испарились. Взглянув на него совершенно другими глазами, Минхо увидел, как он похудел, какой бледной стала его смуглая медовая кожа, каким грустным был усталый взгляд. Заметив заминку хозяина, Хан поднял глаза, удивленно вглядываясь в его лицо, и вдруг улыбнулся, ни на секунду не теряясь в своей мастерской игре, говоря о каких-то документах, щебеча про отсутствие времени… – Зайдешь? – невпопад собеседнику хмуро бросил Минхо, и тот, пугаясь интонации, замолк. – Все в порядке? – Да, – спохватился Ли. – Да. Не смотри так на меня. Приготовил много, думал, верну долг за фрукты, но раз не хочешь… – Чтобы я отказался от ужина? – понизив голос, проговорил Хан, сходу стаскивая куртку. – Этого не будет. Гость стремительно менялся. Заблестели глаза, щеки тронул легкий румянец, а речь стала бойкой, звеня в пустой квартире, и Минхо вдруг подумал… …кто если не он? Вдруг Джисон стал его «сегодня». И в этом дне Ли должен протянуть ему руку, как сам парень протягивал свою на протяжении стольких месяцев. Именно он был рядом во время приступа в кабинете, он же был здесь и тогда, когда – еще мгновение – и не было бы самого Минхо. О нем они говорили с «Феликсом», а еще… …был тот поцелуй. Болезненный и предательский, не несущий в себе ничего, кроме боли и смерти, и даже тогда Джисон не оттолкнул Минхо. Пусть, не смог, пусть преследовал личный интерес, но остался рядом, пришел на помощь и в этом спасении потерял самого себя. Ли не сможет дать Хану того, что тот хочет, но вытащить его Минхо было по силам. – А на работу когда вернешься? – жуя, подал голос Джисон, выдергивая мужчину из размышлений. – Я тебя поесть пригласил. Не болтать. – Фух, – выдохнул гость. – Я уж было подумал, тебя подменили, раз ты так добр ко мне. – Я всегда был добр, открывал же тебе дверь. – Куда деваться, – Джисон демонстративно закатил глаза. – А вот слушай… Но Минхо не слушал. Лишь смотрел на развеселившегося гостя и думал о том, что живое тянется к живому, даже если от жизни там одно название. Коротко улыбнувшись мыслям, мужчина одернул себя, вновь и вновь воспроизводя в голове мотив своего поступка.

«Я – потому что больше некому».

За ужин Джисон, спустя пару дней, расплатился кофе с круасанами, Минхо на это ответил бесценной лекцией по технической стороне одного из проектов в нерабочее время, и получил в качестве благодарности целое ведерко кимчи в конце недели. Обмен презентами стал новым ритуалом для Минхо и отдушиной для заметно ожившего Джисона…

Или все было совсем наоборот?..

Дни тянулись, подбиралась, летящая на холодных ветрах, зима, а Минхо совершенно не узнавал себя. Встречи раз в несколько дней стали едва ли не ежедневными, короткий обмен любезностями и редкие перерывы на кофе мало-помалу разбавлялись совместными походами в кино и долгими беседами по дороге домой. Джисон увлеченно рассказывал о символизме и цвете в работах Миядзаки, Минхо отвечал ему, разжевывая скрытые смыслы картин Цукамото. Оба упирались, поначалу не понимая чужого увлечения и оба, уловив суть, втягивались, узнавая друг друга все лучше. И лучше. К середине декабря Минхо поймал себя на мысли, что пробуждения больше не вызывают омерзения и скребущей душу тоски, а солнце, почти год обходящее его стороной, начало по-зимнему пригревать и радовать. У еды вновь появился вкус, обжигающе горячий кофе приносил то самое утраченное прошлым январем удовольствие, а сам Минхо, совсем заскучав дома, захотел выйти на работу в офис. К удивлению всех окружающих и своему собственному. Джисон поддерживал его во всем. Не понимая, почему Ли теперь так благосклонен к нему, но радуясь этим метаморфозам, Хан ловил каждую, проведенную с новообретенным другом, минуту, и с каждой этой минутой влюблялся все сильнее. Ему нравилось смотреть, как Минхо рассказывает о том, что любит, как он, погруженный в раздумья, выпадает из реальности, как открыто теперь смотрит в глаза Хана при разговоре и совсем его не сторонится. Джисону нравилось быть частью жизни Минхо и, приходя в свою темную квартиру, греть себя мыслью, что он ей по-настоящему является. Маленькой частью наполненной горем жизни Ли Минхо. Надеяться на то, что ему когда-нибудь удастся стать частью побольше, Джисон не смел. Хоть и продолжал в тайне желать этого. Но желание, как и любопытство, не порок. Правда?.. Сейчас Хану было достаточно и того, что Минхо был рядом, проводил с ним время, позволял узнать себя. Как бы претенциозно это не звучало в голове, он придал джисоновой жизни настоящий смысл и не дал рвущемуся из груди теплу уйти в пустоту. Несмотря на то, что не Джисон должен был быть маяком для Минхо, тот вышел из сумрака именно на его свет. Эта мысль грела душу и давала надежду. И эта же мысль неизменно порождала другую… …откликнулся бы он также на любой другой зажегшийся во тьме огонек?.. – Все нормально? – не глядя, бросил Минхо, сверяя очередные документы. – А?.. – рассеянно отозвался Джисон. – Ты о чем? – Ты вдруг замолчал и нахмурился. – Спишь плохо? – подхватил Чан. Джисон закатил глаза и медленно расправил плечи. Только с возвращением Ли в офис он понял, насколько сильно все изменилось. Побывавший в терапии Бан стал более открытым и прямолинейным, оклемавшийся Минхо с каждым днем приобретал все больше черт того самого сонбэ, о котором говорили в офисе прошлой весной и только сам Хан, не смотря на маломайски спокойные и ясные дни, постоянно оборачивался на липкий следующий за ним по пятам страх. Он не боялся лишиться расположения Минхо – теперь было понятно, что он не из тех, кто спешит расставаться с людьми, которых впускает в свою жизнь – не боялся Джисон и самой изменчивости жизни. Если его чему-то и научила история, свидетелем которой он захотел стать, так это тому, что все может измениться в одночасье и это нужно принять. Думая о природе этого страха, он неизменно приходил к одному и тому же выводу: то, что его страшило, имело имя. Красивое звучное имя, навсегда отпечатавшееся в памяти широкой улыбкой черно-белого снимка. «Феликс». Хан не боялся его самого по себе, но думая об этом человеке, он не мог отделаться от чувства, что пытается занять чужое место. Место ставшего ему симпатичным и по-свойски родным парня и парня неизменно мертвого. Каждый раз одергивая себя, убеждая, что если Джисон и занимает какое-то место в жизни Минхо – оно только его. Свое навсегда останется и у Феликса. И это, как и смерть, останется неизменным. Вот только страх, как бы Хан себя не убеждал, никуда не уходил. – Я нормально сплю, – нахмурился он. – Правда, не смотри так на меня. Ем я тоже нормально. – Он не врет? – Чан вдруг обратился к Минхо и Джисон почувствовал, как к ушам приливает кровь. – Да нет, – заключил Ли, оглядев парня с ног до головы. – Устал? – Не устал. – Это ты его замучил, – со знающим видом заключил Чан. – Помню, как мы в свое время устроили марафон Лав Диаса… Ну, как марафон, за ночь едва успели посмотреть один фильм. – Это даже для меня было слишком, – перебил Ли. – И мы, кстати, его так и не досмотрели… – В общем, дай ему отпор, – посмеиваясь, продолжал Бан, обращаясь к Хану. – А то сядет на шею и свесит ноги. И будешь смотреть это его псевдоинтеллектуальное, пока с ума не сойдешь. – Наговариваешь, – Минхо вскинул брови. – Я же со всей душой, плохого не советую… – Так, хватит, – Джисон поднялся с места. – Если собираетесь не по делу болтать и балагурить – я ухожу. У меня полно работы еще. – Разрешаю устроить кофе брейк, – бросил Чан в спину стремительно уходящему другу и, переведя взгляд на беззаботно улыбающегося Минхо, поджал губы. – А мне твое разрешение не нужно, – едко отозвался парень, скрываясь за дверью и больше не пряча пунцовые уши. Кабинет погрузился в тишину. Мягкая улыбка исчезла с лица Минхо вслед за беззаботным тоном Чана. Они, поначалу скупо волновавшиеся даже о самих себе, теперь переживали и друг за друга, и за Джисона. Должно быть, так боятся, сидя плечом к плечу в летящей с обрыва машине, вот только… …ни один из них не был за рулем. Никто не скажет этого вслух, но даже теперь, когда прошел почти год, жизнь не поменялась в лучшую сторону. Прежней она, конечно уже не станет – только не без Феликса – но может эта чертова жизнь стать похожей на нормальную хоть немного?.. Думал ли этот человек, что шагнул в объятия смерти, о том, что утащит за собой и их? Считал ли их достаточно сильными, чтобы зацепиться за самый край и держаться, несмотря на боль, страх и отходящие от кожи ногти? Чан положил пальцы на прикрытые веки и шумно выдохнул, решаясь нарушить тишину. Пора уже понять, что, открыв глаза, он больше никогда не увидит веснушчатого лица напротив своего. Пора поставить живых выше мертвых. Пора выбрать себя и Минхо.

«Дави на газ, Феликс».

– Он не в порядке, так ведь? – Думаю, что так, – Минхо нахмурился. – Но я стараюсь. – Я вижу, Минхо, я знаю, – испугавшись, заверил Чан. – А ты сам? Ты в порядке? – Я стараюсь, – повторил Ли. – Больше, чем нужно. Больше, чем хотел бы. Хозяин кабинета выдохнул. Дрожь, проходящая по его телу, сделала дыхание тяжелым и прерывистым, а бездонные глаза человека напротив, подгоняли в горлу ком. Терапевт сказал, что первый год, как правило, самый сложный – это и так было очевидно – но что если страдания не закончатся никогда? Что если Минхо навсегда останется в плену объятий мертвеца, а сам Чан будет вынужден смотреть на него, не имея возможности отпустить прошлое. «Что, в таком случае, ожидает Джисона, который…». – Твое беспокойство мне понятно, – негромко проговорил Ли. – Он влюблен в меня, ты ведь знаешь? – Старался не думать об этом, – признался Чан. – Я тоже… Тоже. А потом решил его отпугнуть. Решил, так будет лучше. Мне ведь это ничего не стоило. – И? – И не смог. Посмотрел на него и…– глаза Минхо блеснули в свете заходящего солнца, – не смог. – Так его чувства не безответны, – Чан с трудом подавил выдох облегчения. – Сложно говорить об этом, сложно делать выводы. Я к ним не готов. Не готов к жизни. Ни к чему не готов. У меня есть «сегодня» и больше ничего. – Знаешь, новый день непременно наступит. – Даже у нас?.. – взгляд Минхо стал стеклянным, не вылитая со слезами обреченность кольцом сжималась вокруг его шеи. – Думаю, ты прав. Мне хотелось бы, чтобы на горизонте твоей бесконечной ночи забрезжил рассвет. – Ты изменился. Как-то неуловимо, и в то же время слишком сильно, – Чан нахмурился, борясь с болезненной мыслью. – Завтра наступит, не сомневайся. И это нормально, если его с тобой разделит Джисон. Я тоже в нем буду, а вместе с нами и Феликс. Это случится в тот день, когда мы начнем говорить о нем с улыбкой. Минхо рассеянно кивнул, скрепляя лежащие на столе пальцы в замок. Борьба с утратой была похожа на долгий путь по тропе, вдоль которой тянулся терновник. Воспоминания иглами впивались в кожу, окрашивая душу в красный, а темные ягоды скорби чернели на фоне бесконечного полотна мыслей. – Хотел бы я заглянуть в него. В этот день, – Ли поджал губы, исподлобья глядя на друга. – Но я продолжаю надеяться, что Хана в нем не будет. Я должен помочь ему выплыть, а не топить. – Пытаешься решать за него потому что не смог решить за Феликса?.. – Чан, стыдясь собственных слов, потупил взгляд. – Знаешь, – Минхо будто не обратил внимания на этот укол, – я все думал о том, что ему просто не посчастливилось встретить меня, лелеющего скорбь, на своем пути. Думал, что Джисон ослеплен поверхностными чувствами и замечает только влюбившую в себя картинку на сосуде, внутри которого роятся черви. Но что если все не так? – Ты переоцениваешь его легкомыслие. И даже оно на поверку, может оказаться маской, за которой… – Да, – перебил Ли. – Об этом я и говорю. Он прячет свою ранимость и разъедающую душу пустоту. Рядом с нами, увязшими в личной трагедии, он чувствует себя живее, чем наедине с собой и это сбивает с толку. Что если он любит не меня, а то, что моей боли хватает на нас двоих?.. – Боль не лучше пустоты. – Считаешь? – Минхо, увлеченный рассуждениями, зло ухмыльнулся и Чан опустил напряженный взгляд. – Надо было мне быть внимательнее. Феликс вот сразу понял, сказал, что Джисон странно ведет себя, я тогда отмахнулся, а теперь боюсь, оказаться правым, потому что не хочу его терять. Оказалось, я эгоист… Кабинет вновь погрузился в тишину. Сбившееся дыхание Минхо придавало его исповеди трагичный оттенок, а садящееся солнце, обещая разогнать царившую в душе темноту, впитывалось в темные радужки глаз. Без этого света им не увидеть следующего за сегодняшним дня. Без этого света Минхо не спасти ни себя, ни Джисона. – Что… ты сказал? – Чан прикрыл глаза и, покусывая внутреннюю часть щеки, нахмурился. – Я сказал, что мне раньше нужно было задуматься о состоянии Джисона, а не дожидаться, когда мы привяжемся друг к другу… – Нет, не это. Спохватившись, Минхо медленно сглотнул, выпрямляя спину. Бледнея с каждым отмотанным, словно на пленке, словом, он чувствовал, как под ногами остается все меньше устойчивой поверхности. – Ты сказал, что Феликс сразу понял… – глаза Чана слегка покраснели. – Я так сказал?.. – Ли пожал плечами. – Ты совсем заговорил меня, и я пропустил «бы». Знаешь, порой, я думаю о том, как он поступил бы в той или иной ситуации… – Не похоже на… вас. Обычно ты будто насквозь видел всех вокруг, а он доверял кому попало и так удивлялся, когда ты открывал ему глаза… Минхо прикусил губу, вглядываясь в блуждающий по столу взгляд друга, и точно знал: Чан, как и он только что, отматывал все их разговоры, ища зацепку, выискивая ложь. Еще немного и он поймет, что Ли странно себя вел неспроста, поймет, что все куда хуже, чем кажется, но… Тому, кто хранит секреты, порой приходится идти до конца. Чтобы не дать близким провалиться в пущу безумия, чтобы сохранить равновесие, чтобы не подвести еще и их. «Прости меня. За ложь и за то, что скажу». – Только не в последние месяцы, Чан. – Он так изменился, что иногда мне кажется, что это был и не он вовсе, – собеседник помрачнел, переключая внимание. – Это был он, – Минхо прятал отступающий страх за растерянной улыбкой. – Так о чем мы?.. – Да… кхм… думаю, я могу как-то оправдать твои сомнения, но почему ты считаешь, что Хан не мог увлечься тобой, а уже потом и твоей историей? Горе… оно для нас, остальные жили обычной жизнью все это время. Он просто впечатлительнее прочих. – Терапия тебе очень помогла! – Да иди ты, – Чан закатил глаза. – Хотя… это ведь хорошо?.. Да и твои успехи заметны тоже. – Да, – почти не лукавя, согласился собеседник. – И возможно я действительно слишком много думал об этом, но… я хочу, чтобы он тоже поставил точку. Чтобы понял, что ему не нужен просто способ сбежать из «ничего». Я возьму Джисона с собой на кладбище. Решил сказать тебе, потому что… – Потому что там никого не бывает, кроме нас двоих. Я не против, конечно. Если честно, я как-то подумал о том, что Феликсу Хан понравился бы. Знаешь, он сказал бы что-то в духе «Вау, этот парень такой хаотичный, сегодня обедаю с ним»… Да, так он и сказал бы. Слова растворились в ставшей вязкой тишине и осадком легли на мысли Минхо. Воспоминания, последовавшие за ними, неожиданно вызвали приятное тепло. Пальцы все еще помнили как касались сухих осветленных волос. Где-то на затворках сознания остался и запах миста, что не подходил и сушил их еще больше. Феликс отказывался поменять его, каждый раз распыляя на себя после душа, и улыбался, наслаждаясь ароматом. Все это было когда-то давно, ведь… …в последние месяцы волосы его были темными. Как и душа. Минхо убрал его любимые уходовые средства в коробку вместе с одеждой и прочими вещами, и наглухо заклеил её. Теперь все это было не более чем скопищем смертельной тоски. – Прости, что говорю это, но Джисон будто правильный человек в неправильное время, хотя в твоем случае «правильного» не существует в принципе. – Не согласен. Скорее уж неправильный в правильное, Чан. Я тону в прошлом, он возится в пустоте. Нам был нужен кто-то. Кто угодно. А попались мы. «А что если сам я для Джисона…». – Жестоко. Да и неправда, – хозяин кабинета поморщился. – Буду думать, что мы все на своих местах. Ну, знаешь, как говорится, – у прошлого нет сослагательного наклонения.

«…неправильный человек в неправильное время».

Утро 30 января выдалось невероятно солнечным и Джисон, глядя на верхушки деревьев, то и дело морщился. Его темные глаза менялись при дневном свете, по-зимнему бледная кожа вспоминала медовый загар, а мысли уносились в далекий июль, окунаясь в переживания, что тогда терзали душу. Молчаливо сереющие в стороне памятники от солнечного света не менялись. Им было безразлично время года, осадки и мысли тех, кто приходит на них посмотреть. Они не видели жизни вокруг. Не видели ее и те, чьи останки покоились под безмолвными камнями. Поежившись, Джисон подумал о том, что некоторые из этих людей не видели той и будучи живыми. Он идет как раз к такому. К чудесному Ли Феликсу. К мертвому Ли Феликсу. – Давно ждешь?.. – растеряно проговорил запыхавшийся Минхо. – Говорил же, надо было вместе поехать. Не пришлось бы мерзнуть… Мужчина дышал через рот. Его покрасневшие щеки горели над черным шарфом, а облака горячего пара теперь растапливали печальные мысли Хана. В Минхо жизнь определенно была, и это не могло не радовать. – Да я только подошел, – соврал Джисон. – Слушай, я… – Ничего не принес?.. Не страшно, ты же все равно не знаешь, что он любит. Я взял все, что нужно… – Нет, я… – Правда, Джисон, – вновь перебил Ли. – Пойдем поздороваемся, он и так все время один… Хан чувствовал, как неприятно засаднило горло. Каждое последующее слово он будет выцеживать из себя через боль. Такая же уже несколько недель не оставляла его сердце и все же… …Джисон не станет молчать и ни за что не оставит Минхо, что сейчас изо всех сил прятал свои воспаленные глаза, разглядывая бездушные камни в глубине кладбища. Прятал он и кровоточащую душу. Но Хан точно знал – она болит чертовски сильно. Болит когда Ли улыбается ему, когда хвалит кофе и по-дружески возмущается на Чана. Она всегда при нем. Под тяжелым черным пальто, где-то рядом с сердцем… – Почему ты взял с собой меня? – Я спросил и ты согласился. – Почему ты спросил? Минхо вдруг остановился. Порыв холодного зимнего, вопреки обманчивому солнцу, ветра, заставил его глаза заслезиться. Или это были обжигающие эмоциями слова?.. – Чтобы ты увидел, – проговорил он, в улыбке поджимая губы. – Не все же тебе смотреть на его улыбку… И чтобы ты понял, что его больше нет. – Я?.. «А ты-то сам понимаешь?..». – И чтобы я помнил об этом, – прозвучал ответ на незаданный вопрос. – Чан говорит, что однажды боль непременно пройдет, и мы будем говорить о нем с улыбкой. – Ты сможешь? – заданный в лоб вопрос застал Минхо врасплох. Стоящий напротив него Джисон смотрел испытующе, словно подавляя собственную волю. – Ты бы в этом меня поддержал? Хан выпрямился, оставляя за спиной ряды серых надгробий и голые деревья. Чуть вскинув подбородок, он нахмурился, разглядывая белоснежное, как облака, лицо мужчины. Его сжатые челюсти, темнеющие круги под покрасневшими глазами, дрожащие искусанные губы… – Я был готов разделить с тобой боль, забрать себе всю скорбь, что могу унести, я был готов вытерпеть все это, но… не счастье? – лицо Джисона медленно кривилось, поддаваясь предательским слезам. – Боль пройдет. Пройдет скорбь, а я останусь. Останусь таким, какой есть. Только я. И… что ты будешь делать тогда? Что ты будешь делать, когда вернется пустота? Джисон зло ухмыльнулся. В конце концов, Минхо его раскусил. Будучи раздавленным собственным горем, смог рассмотреть неполноценность кого-то другого. Если включить голову, такой итог кажется честным и закономерным. Ведь сам Джисон сунулся во все это из простого любопытства и намеревался пройти мимо, когда история Минхо – неважно каким образом – закончится. Были ли мотивы Хана слишком очевидными для того, чтобы не подпускать его к себе? И почему, если все так, Ли подпустил… Может, из жалости?.. Или из такого же циничного любопытства, что поначалу двигало самим Джисоном?.. Если все так, говорить все эти вещи теперь, когда Джисон не представляет жизни без него, было верхом жестокости и все же... …проницательный Минхо не учел одной вещи: простой и совершенно очевидной. «Одно никогда не мешает другому». – Спрашиваешь, что я буду делать?.. Я буду смотреть на твою улыбку, и запоминать каждую морщинку, появляющуюся с ней на твоем лице. Буду узнавать тебя, даже если это придется делать вместе с тобой. Я буду рядом. Потому что в мире, где есть ты, не может быть пусто. Порыв ветра унес последние слова Джисона – негромкие, но весомые – вглубь кладбища. Подхваченные им же волосы Минхо разметались, украшая небо темными мазками. Лицо мужчины будто ничего не выражало, а потом Хан, едва подавив собственные слезы, увидел, как то и дело опускаются уголки его губ. Сказанное стирало сомнения, удаляло недосказанность, словно опухоль, и, главное, дарило надежду. Надежду, в которую не верил Минхо, в которой так нуждался Джисон. Ли медленно подошел к спутнику, осторожно заключая его руку в своей. Не для того, чтобы поделиться теплом. Больше нет. Это прикосновение давало понять: вместе можно сделать так много всего, что развести огонь кажется незначительным занятием… Базовым, но таким трудным для них. «Чертовски трудным». Но они смогут. У них непременно получится. – Почти пришли, – прошептал Минхо, бродя застланными слезами глазами по лицу Джисона. – Я вас познакомлю. Хан медленно обернулся, не выдерживая этого раздирающего душу взгляда и сразу увидел серый камень, с одиноким ярко-желтым цветком в петличке, через десяток метров сбоку от них. «Почему я не заметил раньше?..». – Подсолнух… – сипло прошептал он. – Его любимый. – Ему подходит, – Джисон ободряюще кивнул. – Красивый. Как и он сам. Слезы, копившиеся в сердце Минхо, потекли по щекам, охлаждая разгоряченную румянцем кожу. Подумать только, прошел год, а он уже думает о том, чтобы впустить кого-то в свою жизнь. Для этого понадобился всего год. Всего год, чтобы смириться со смертью, вместе с прахом похоронить боль, отказаться от навязчивых, но таких манящих, мыслей о забытьи и победить самого себя. Всего год. Или все дело в том, что Джисон – не просто «кто-то». – Ликс, сегодня я привел к тебе кое-кого, – сходу начал Минхо, по привычке протирая и без того чистый памятник. – Кое-кого живого и настоящего. Не как в тот раз. И даже не Чана. – Это обо мне, – сглатывая ком, прошептал парень. – Я – Хан Джисон и я рад знакомству. «Хоть и хотел бы, чтобы это знакомство началось с настоящего рукопожатия. Что бы это ни значило для меня». – И он пришел с пустыми руками. – Ты вообще?.. Сам же сказал, что все в порядке, что ты все взял и… – Я соврал и теперь Феликс будет плохо о тебе думать. – Нет, я!.. Ты… Минхо сипло рассмеялся, глядя на стушевавшегося, как маленький зверек, Джисона. Его щеки надулись, поджатые губы вытянулись, а руки рефлекторно полезли в карманы, то ли норовя найти там гостинец, то ли в поисках того, чем можно ударить не к месту шутящего Ли. Человек, которому он открыл свое сердце стоял у могилы того, кто залил это же сердце кровью, а Минхо, сидя на корточках, подшучивал над ними. Его жизнь и впрямь никогда не станет обычной. Планирующему все на свете Чану это точно не понравится… «И тому «Феликсу», что наверняка сидел где-то глубоко в голове Минхо». – Что ты там принес? – Рисовые булочки. – Я буду. Выхватив угощение из рук Ли и быстро начав жевать, Джисон вдруг поймал себя на том, что плачет, роняя крупные горячие слезы прямо на еду. Ему было нестерпимо жаль Феликса, Минхо и самого себя. Ему была невыносима жизнь и, не менее невыносима, смерть. Он стоял там, где не должен был стоять, а прах Феликса лежал там, где не должен был лежать. Притихший Минхо определенно точно также был не на своем месте, но… …где же его место?.. – У него был низкий смех и, зачастую, он смеялся прямо с набитым ртом, непременно рассказывая что-то совсем не веселое. Начинал и говорил, говорил… не остановить. Я молча смотрел на него, или мимо него, даже не допуская возможности, что это лицо исчезнет из моей жизни, а сейчас все чаще ловлю себя на том, что больше не помню. – Минхо… – Он всегда будет с нами. Возможно даже между нами и ни ты, ни я ничего не сможем с этим поделать, Джисон. – Да и не нужно с этим ничего делать. – Ты говоришь это, стоя на его могиле, будешь ли ты говорить так, когда отойдешь? – Я все понимаю и, если быть совсем уж честным, это было чуть ли не первое, о чем я подумал, когда понял, – Джисон пристально всматривался в цифры на памятнике. – А потом подумал, что он часть тебя… Я принял все. Приму и это. – Я не принял. – У тебя есть время. Все время мира. И у меня оно есть тоже. «А у Феликса нет». – А у него больше нет, – вторя мыслям Джисона, проговорил Минхо, водя пальцами по мерзлой земле. – И я чувствую себя так, будто забрал его у него. Гуляющий между могил ветер зазвенел колокольчиками, оставленными кем-то в колумбарии. Хан поежился, отчего-то представляя, как Феликс сжимает их у руке, прогоняя гостей с места своего последнего пристанища. «Прогони и его, Феликс, уступи его мне». – Оставишь нас? – голос спутника прозвучал глухо и неестественно. Молча кивнув, Джисон глубоко поклонился, оставляя Минхо наедине с могилой человека, погибшего год назад. Уходя, он пообещал сделать все возможное, чтобы помочь тому выбраться из холодных объятий скорби и начать жить. Пообещал любить его не до самой смерти, а всю свою жизни. Пообещал, пытаясь не думать о дате рождения, выгравированной на холодном камне.

О дате, которая была всего на день позже его собственной.

О дате в самом начале осени.

Минхо провожал Джисона усталым взглядом. Плечи парня то опускались, выдавая смятение, то приподнимались, очевидно, прогоняя озноб. О чем он думал, оставляя позади себя человека, в чувствах которому признался прямо посреди кладбища, и могилу того, без кого этого признания никогда бы не произошло, Минхо гадать не брался. Это, по обыкновению, было слишком сложным и все же… …придет время и Минхо спросит. Об этом и многом другом, потому что сейчас в этом не было никакого смысла. Сейчас ему казалось, будто Хан шел прямо поверх низких серых памятников, сквозь безжизненные деревья и мертвую тишину, выбирался из обители смерти напрямую к жизни. И для Минхо стало невероятно важным, чтобы он выбрался, чтобы сделал этот первый жадный вдох, чтобы чувствовал, как бьется его собственное сердце. Хан Джисон был жив, как был жив сам Минхо. И как бы ни хотелось отрицать, именно этот аргумент всплывал в голове первым. Потом, конечно, появлялись и другие, если задуматься, целое множество, но первым… …была жизнь. – Прости, что оставил его, – прошептал Минхо, убирая из петли искусственный цветок, и протягивая в нее стебель живого. – Думал, вдруг долго не приду. Я ведь не хотел сегодня приходить, ты знал?.. Ветер вновь тронул колокольчики, отвечая на не требующие ответа слова. – Он сильно волновался. Будто боялся, что не понравится тебе, – мужчина закатил глаза. – Но он понравился. Понравился ведь?.. Как тебе мог не понравиться брат Чанбина… А Чан сказал, будь ты с нами, ты бы никого к Джисону и не подпустил. У тебя был бы новый друг. Но ты не с нами и мы этого никогда не узнаем. Солнце спряталось за тянущееся по небесному полотну облако, забрав вместе с собой совсем не требующийся месту свет, проводя черту между возвышающимся над могилами Минхо и лежащим под тяжелым камнем прахом. – И ты не со мной. Но Хан здесь не поэтому. Не потому что нет тебя, а потому что я вдруг понял, что хочу его видеть рядом. Потому что мы все выбрали жизнь, которую ты выбрать не смог, – Минхо вздохнул так, будто скинул со своих плеч тяжесть всего мира. – Я не позволил тебе её выбрать, да? Не был достаточно важен, чтобы ты захотел остаться... Мужчина поднял голову, провожая глазами сносимые ветром облака. – Теперь я все чаще прихожу к мысли, что за раздумьями о своей вине, я потерял тебя, а теперь будто снова нашел. Исправить я ничего не могу, и винить себя не перестану, но я могу сделать то, единственное, что мне подвластно – отпустить. Я тебя отпускаю, Феликс, потому что бесконечно люблю и потому что это правильно. Минхо выпрямился. Все звуки этого места разом обрушились на него, оглушенного собственными словами – отвечая за того, кто навсегда потерял голос. – И я вдруг понял одну вещь, – мужчина широко улыбнулся. Застилающие глаза слезы размывали камень, на месте которого он, впрочем, живо представлял себе любимого. – Я ведь никогда не благодарил тебя. Ругал, клялся в любви, оплакивал и даже проклинал, но разве хоть раз сказал тебе спасибо?.. Я такой дурак, Феликс, поэтому прости меня, ладно? Где-то в глубине кладбища, голыми ветвями зашуршали большие деревья. Прислушавшись, Минхо вдруг услышал и звуки города, до этого словно не доходящие до сюда, пропадающие на полпути, или съедаемые силой людской скорби. – Спасибо. За то, что был рядом. За годы жизни, которые сделали меня мной. За то, – мужчина сжал челюсть, подавляя рвущиеся наружу рыдания, – что положил в мою книгу тот лист. Спасибо, что позволил мне быть частью твоей жизни, Феликс, но теперь я…

«…выбираю свою».

И она – эта отвоеванная у смерти жизнь – понеслась. Стремительным неукротимым потоком пролетая сквозь дни и недели, она увлекала Минхо все дальше в свои бесконечные леса, вынуждая выискивать между деревьями новые тропы и не позволяя сомневаться перед очередным задуманным шагом. Джисон, поначалу безропотно ступающий след в след за возлюбленным, теперь хотел идти рядом, чтобы видеть, как эти самые тропы открываются взору Минхо. Чтобы видеть, как в его глазах загорается утраченная однажды жизнь. Та самая, частью которой он так страстно желал стать, а вместо этого… …разделил свою. Целую. Признаваться себе было страшно, но порой Хану казалось, что он видит сон. Долгий сон, где все складывалось именно так, как он представлял себе, прежде чем уснуть. В таких жизнях, хоть и фальшивых, счастье всегда настоящее, и поэтому самым страшном своим кошмаром он теперь считал пробуждение. Оно ведь непременно наступает, когда долго спишь… Так он думал, а потом, вдруг одергивал себя, ловя беспечный взгляд Минхо и его улыбку – слегка смущенную, но оттого до невозможности настоящую, и понимал: никакой это не сон. Ничего из происходящего не развеется, оборачиваясь пустотой, а ненавистное утро никогда не наступит хотя бы потому что… …ненавистных больше нет. Спешно проходя холл, Джисон едва заметно улыбнулся: весной он не мог представить свой день, не встреть он у входа Минхо, а теперь все чаще просыпал и приходил позже него. Сон теперь был крепче, но заставить себя заснуть стало невообразимо тяжело. Хан говорил себе, что у него, как это бывает у детей, переизбыток эмоций и внимания… …загоняя подальше мысли о том, что он все же боится узнать, что живет фальшивой жизнью. Наконец добравшись до рабочего стола, Джисон встал как вкопанный и, мгновенно покраснев, прикрыл рукой рот, пряча мечтательную, не к месту легкомысленную улыбку. Все еще дымящийся кофе, в очередной раз оставленный с целью придать бодрости в начале рабочего дня, со своей задачей справлялся из рук вон плохо, туманя разум парня, предпочитавшего смотреть на остывающий напиток, а не пить его. Узнай об этом Минхо и репутации Джисона гарантированно пришел бы конец… «Какой еще репутации?..», – прикидывал зажмурившийся Хан, досадливо скривив лицо. Кажется, он имел в виду ту репутацию, остатки которой были раздавлены еще в прошлую пятницу, когда Минхо, провожавший его до дома, молча схватил джисоново запястье и, потянув уже утратившего координацию парня, на себя, поцеловал так, что из глаз посыпались искры, а потом развернул и, как ни в чем не бывало, затолкал в подъезд. Потерявший рассудок Хан еще долго думал о том, что обескуражило сильнее: этот уверенный и чувственный поцелуй или тот факт, что избегающий любых прикосновений Минхо становится смелее, доверяет Джисону настолько, чтобы перестать бояться самого себя. Смирившийся было со своим положением, Хан, испуганно раскрыл глаза. Этот поцелуй – первый по-настоящему инициированный Минхо – он, конечно, запомнит навсегда, но пропал-то он куда раньше и не сможет этого забыть, даже если захочет. Даже если сам Минхо не придал этому никакого значения. Особенно если он не придал этому значения. В тот день у Джисона сломалась молния на рюкзаке и он, забирая кофе для них двоих, копошился у стойки, борясь с раскрывшимся отделом и вываливающимися вещами. В какой-то момент по обе стороны от него – ссутулившегося и суетящегося – появились руки Минхо. Испугавшись, Хан порывисто обернулся, едва не впечатавшись своим лицом в лицо, прижимающего его к стойке, Ли. Тот что-то проговорил – тихо и мягко – выдыхая слова прямо в джисоновы губы и, подхватив стаканы, отошел, оставляя парня, что теперь пытался запомнить тепло его тела, наедине со сломанным замком и спутанными мыслями. Ощущать запах Минхо на своей одежде, спиной чувствовать биение его сердца, ловить ртом произнесенные им слова… Это пьянило. Пьянило настолько сильно, что подкашивались ноги… Подкашивались они и на этой неделе, когда в здании отключили свет и весь офис, по обыкновению неорганизованно, эвакуировали лестницами. В полутьме, то и дело врезаясь друг в друга, они, отдел за отделом, спускались, слушая резвые возмущения госпожи Ким и повсеместный недовольный шепот. Следовало ожидать, что кто-то споткнется, создав толкучку и панику. Следовало ожидать и того, что в центре событий окажется Джисон. Придавленный к стене, и куда больше беспокоящийся за новые туфли, чем за собственную жизнь, он продолжал ругаться даже тогда, когда ухватившийся за ворот свитера Минхо вытащил его из толпы. Встретившись с непроницаемым лицом Ли, Джисон замер, проглатывая оставшиеся на языке ругательства и удары собственного сердца. – Наш стажер упал на вас, – шепча, пояснил Минхо, отряхивая рукава обтершего все стены парня. – Я все слышала, Ли! – среагировала спустившаяся на пролет ниже госпожа Ким. – И я его найду. Этого кривоногого пи… – Ты же не думаешь, что мы отдадим его тебе? – крикнул он ей. – Предлагаю бой один на один. – На ножах, – зло подхватил кто-то сбоку. – У меня в заложниках твой мальчишка, – процедила женщина и Джисон, представляя её ухмылку, с опаской покосился на Минхо, но тот, беззаботно пожав плечами, лишь улыбнулся, демонстрируя коллеге готовность сдаться. Все эти взаимодействия, со стороны невинные, на деле казались Хану тягучими и интимными. Шаг за шагом эти двое подбирались друг к другу, касаясь грани дозволенного, плавя стоящие между ними препятствия как восковые свечи. Порой, встречаясь взглядами, они заводили безмолвный диалог, от которого потели ладони и плыли мысли. Сколько еще таких моментов они выдержат? Сколько до того, как Джисон, и так одурманенный Минхо, не сможет удержаться от ставшего магнетическим притяжения его тела? Платоническая болезненная любовь Хан Джисона наконец трансформировалась в нечто вполне осязаемое и волнующее, придавая и ему самому, и его внешности необъяснимое манящее очарование. Он изменился. Серьезно и необратимо. И метаморфоза эта не прошла ни мимо Минхо, ни мимо всех остальных. Для Джисона, впрочем, все и так было ясно. Его репутация – если она хоть когда-нибудь существовала – в глазах Ли действительно была невосполнимо утрачена, но счастье в своих собственных росло с каждым днем, а еще Джисон больше не боялся быть собой в этом дурацком мире и бесстрашие свое нес с гордо поднятой головой… – Джисон?.. …но на Минхо оно, конечно, не распространялось и поэтому, испуганный внезапно раздавшимся голосом парень уже летел со стула, молясь всем богам, чтобы следом за ним не отправился и остывший напиток. – Ты чего? – мужчина поспешил на выручку к распластавшемуся Хану и, заметив на столе полный стакан очевидно холодного кофе, чуть нахмурился. – Проспал сегодня? – Нет, я пришел позже тебя, но вовремя, честно, а что?.. – парень потряс руками, проверяя, насколько сильно ударился и, заметив взгляд Ли, замер. – О… – Я не угадал, да? – тяжело вздохнул он. – Или я все перепутал и ты не пьешь кофе по утрам?.. Чай на прошлой неделе тоже не понравился?.. – Нет, мне все понравилось… – Ты его не пробовал, и промолчал из вежливости? – Минхо поджал губы, с трудом скрывая досаду. – Прости, я… Это было лишним и навязчивым. – Нет, не было, – простонал Джисон, проклиная свой характер. – Ты будешь смеяться. – Пока мне не очень хочется. Ли неопределенно повел плечом. С трудом держа себя в руках, он пытался устоять на месте и не сбежать из тесного пространства, которое Чан, назвав кабинетом, когда-то предоставил новому сотруднику. Раньше Минхо наверняка не устоял бы, и бросился прочь, но теперь, видя напротив себя теребящего рукав пуловера Джисона, терпеливо ждал объяснений. – Я представлял, как ты его нес. Подумал, может, ты улыбался или, наоборот, пришел уже с утра весь в работе и сразу убежал. Потом вспомнил, как мы две недели назад после работы ходили в кофейню, когда у меня сломалась молния, еще вспомнил… ну, всякое вспомнил, разное… – Разное, да?.. – уточнил Минхо, состроив ядовитую гримасу. – Да, там всякое, знаешь, разное… да, – Джисон закатил глаза, наклонив голову набок. – Но я потом все равно все выпивал, просто холодное… Сегодня не успел. Пока что. – Зачем? – Затем. Пристыженный и растерянный, Хан покосился на Ли. Поднимать на смех парня тот, похоже не собирался, оставаясь сосредоточенным и, в общем и целом, будто совершенно спокойным. – Брать тебе два? – Что?.. – не понял Джисон. – Ну, один пить, на другой смотреть… – Минхо всерьез задумался. – Если тебе нравится, когда я что-то приношу, могу что-нибудь оставить. Отдать тебе мою кружку?.. Думаю, все дело в том, что тебе спокойнее, когда я рядом… – Минхо, ты как-то слишком уж… – Или, может, хочешь что-то конкретное? В обед ходить за кофе в нашу кофейню я не успею, но у нас все еще есть автомат… – Минхо. – Вообще, если тебе спокойнее со мной, можно вынудить Ким – раз уж она теперь твоя начальница – перевести тебя обратно к нам… – Боже, Минхо, да мне просто до одури приятно твое внимание! – Джисон, покрасневший и расчувствовавшийся, прикрыл ладонью лицо. – Поверить не могу, что сказал это вслух… – А… «И вовсе ты не спокоен, и совсем не сосредоточен, Ли Минхо». Комнатка увязла в тишине. От переполнявших душу эмоций Джисону хотелось кричать, а стоящий напротив него Минхо без конца тяжело вздыхал. Напугал. Перемудрил. Было ли дело в том, что ему, обычно немногословному и не слишком компанейскому, не хватало опыта общения или горечь утраты, пропитавшая все его нутро, теперь диктовала свои правила, навязывая нездоровые сценарии, он не понимал, как не понимал и того, каким образом ему теперь выстраивать свою жизнь. Потеряв Феликса, не заметив, как тот медленно и уверенно шел ко дну, теперь Минхо вглядывался в Джисона настолько пристально, что с трудом отличал явь от выдумки своего живого воображения. Ему нужно быть проще, нужно пытаться доверять, нужно, как и обещал, стать тем собой, что прячется где-то в глубине души. Минхо должен оправдать ожидания Джисона и не дать ему стать частью разрывающей его сердце пустоты. Он будет стараться. Он хочет стараться. – Прости. – За что ты извиняешься? – Джисон изо всех сил прятал умиленный взгляд. – За… мне бывает нелегко уловить тонкости. Я будто вижу суть, но, увлекшись, неверно ее интерпретирую. – Выходит, ты извиняешься за то, что ты – Ли Минхо? – Выходит, что так. – Зря, – удивленно протянул Джисон. – Ведь именно за это я тебя и люблю. Поджав губы, парень закатил глаза. Рассуждавший о том, что следовало бы хоть какое-то время держать лицо, он, едва на горизонте замаячил Минхо, расплывался, как пропавшее желе. Было у него, впрочем, и другое состояние – берущаяся откуда ни возьмись воинственная смелость и силы положить к ногам Ли весь этот проклятый мир. Вот, в общем-то, и все, из чего теперь состояла личность Хан Джисона. И что же из этого было нужно Минхо?.. – Раз так, как на счет ужина завтра? Приготовим, поедим, как раньше, когда мы жили с Чаном. «Но ведь ничего и никогда уже не будет как раньше». – Но без Чана? – Но без Чана. – Это что, свидание? Минхо, чуть вскинув подбородок, окинул его взглядом. Не зная Ли так близко, Джисон решил бы, что это пренебрежение, но теперь он знал наверняка: тот пытается спрятаться. От Джисона, себя и черт знает чего еще. «Вот ты и попался, Ли Минхо». – Да, – ухмыльнувшись, проговорил он.

«Вот попался и я».

О том, кто из них попался, и что происходит на самом деле, Джисон думал все время до запланированного ужина. С одной стороны, ужин в конце недели казался чем-то естественным, как для коллег, так и для пары, чьи отношения только-только начались. Это отличный шанс что-то узнать друг о друге, побыть рядом в спокойной обстановке, где нет давления общества и просто хорошо провести время в приятной компании, с другой стороны… …это вечер в компании Минхо. Рядом с ним. У него дома. «Черт. Дьявол. Черт. Дьявол». Мысли об интимности обстановки вгоняли в ступор, а собственные мысли страшили как никогда раньше. Врать себе Джисон не мог. Только не в этот раз. Находиться возле Минхо было нестерпимо трудно, сохранять здравый рассудок становилось сложнее с каждым днем и нахождение с ним наедине этому никак не способствовало. Хану хотелось бесконечно долго вдыхать запах его тела, безотрывно смотреть в темные глаза, перебирать пальцами рассыпающиеся густые волосы, слушать сипловатый мягкий голос. Ему хотелось смешать их мысли, пропитать его тело своим. Хотелось узнать Минхо и отдать нового, пока еще совсем незнакомого, себя на растерзание этим чудовищно сильным чувствам. И, в тоже время, Джисону не хотелось ничего усложнять и портить, не хотелось торопиться без надобности. И решать не хотелось тоже. Чтобы не сталкиваться с моральным выбором и чтобы не обрекать на него Минхо. Размышлять о его намерениях, угадывать его мысли, не означало их знать. Не означало знать его настолько, чтобы понимать без слов, но однажды Джисон сможет. Обязательно сможет, а пока… …нужно успокоиться. Выдохнув, он, зная код, позвонил в дверь и слегка растрепанный Минхо почти сразу открыл. «Вот бы и с мыслями так». – А я уже начал готовить, – признался Ли, стягивая с гостя шарф и отводя руку, держащую лопаточку. – Что будет? Вок? – Джисон вытянул шею, пытаясь обогнать несущие его к плите ноги. – Да, – хмыкнул Минхо. – Предсказуемо?.. Я хотел что-нибудь испечь, но придя домой понял, что слишком устал. Джисон едва заметно выдохнул, пытаясь успокоить рвущееся из груди сердце. Они всего лишь два смертельно уставших офисных работника, которые выкроили время для того, чтобы хоть как-то подержать друг друга в начале отношений. Да и Минхо точно не из тех, кто будет заманивать парня домой, чтобы под прикрытием ужина развести на близость. Такой скорее сам Джисон, а Минхо… …спокойный и расслабленный в уюте своей квартиры, в её безопасности. И такой красивый. Невероятно красивый всегда, а сейчас, что-то рассказывающий, просто неотразимый. «Боже, Минхо, ну почему ты такой?..». Джисону хотелось, прижавшись к широкой спине, уткнуться носом в его шею и стоять так целую вечность. Эта мысль вызывала улыбку, но если он продолжит в том же духе, все точно полетит прямиком в ад. – У тебя болит голова? – Ли наклонился, разглядывая парня, усердно прикрывающего веки пальцами. – Нет, нет, все отлично, – встрепенулся Хан, пытаясь переключиться. – Пытаюсь понять, чем пахнет. Знакомый запах. – Ты про специи? – Нет, от тебя. Пахнет иначе, но где-то я такое уже слышал. – А, может, лосьон… – Минхо пальцем отодвинул ворот футболки, а затем, резко изменившись в лице, сжал его, выкручивая ткань. – Ну, неважно. Неважно. Чуть прищурившись, Джисон пожал плечами и, покрутив в руках стянутый свитер, поднялся, намереваясь оставить его в комнате, а пройдя вглубь квартиры, вдруг понял: кое-что изменилось. Феликс больше не улыбался ему с «алтаря». Вместо черно-белой фотографии в рамке теперь был коллаж из полароидных снимков, небольшой гравюры с паучьей лилией, что раньше висела за Феликсом, и ламинированных листьев. Фотография с Джисоном здесь тоже была. В самом центре. Её сделала госпожа Ким с первый день после возвращения Ли на работу. Держащий гору документов Хан, смотрел на хмурого Минхо, а выглядывающий изза его плеча Чан, что-то говорил, очевидно, возмущаясь. Рядом была открытка с цитатой Камю про непобедимое лето, а в правом верхнем углу снимок из аккаунта Феликса в соцсетях. Разглядывая их с Минхо темные волосы и широкие улыбки, Хан подумал о том, что эта фотография, расположенная с краю, все равно является центром. «Центром всего». – Ты куда пропал?.. – окликнул Минхо и, поймав Джисона за разглядыванием коллажа, улыбнулся. – Неплохо вышло, а? – Да, красиво, – по-прежнему стоя спиной к Ли, Хан нахмурился. – Просто непривычно. Джисон едва сдержался, чтобы не сказать, что раньше было лучше. Что ему не нравится их единственное совместное фото, что этому снимку из соцсетей здесь не место, что он все портит, ведь раньше, когда безупречно-красивый Феликс улыбался Джисону с черно-белого траурного снимка, было ясно, что он мертв, а теперь… …Минхо его словно воскресил. Будто он вышел куда-то и непременно успеет к ужину. Будто это он парень Минхо. Он, а не Джисон. И все так резко изменилось. Эта квартира, находящиеся в ней люди и связывающие их чувства. Все изменилось так резко… В комнате зазвучала музыка, и обернувшийся Хан увидел, как Минхо убирает конверт от пластинки. Теперь он наверняка запомнит голос, льющийся из проигрывателя навсегда. Запомнит и никогда больше не сможет слушать. Подхватив с полки два бокала вина, Минхо, мягко улыбнувшись, протянул один из них Джисону. Не на шутку разозлившийся, он, парой глотков осушил свой, надеясь прийти в себя и погасить эту деструктивную и необычайно яркую искру. – Впечатляет, – Ли сочувственно поморщился. – Получше? – А?.. – Мне показалось, ты сам не свой. – Да нет, я просто… Просто устал. Много мыслей и мне не удается с ними справиться. – Из-за меня? – после непродолжительного молчания уточнил Ли. – В том числе, да, но все в порядке, правда. И я рад, что мы увиделись вне рутины… Минхо подошел к нему вплотную и, положив руку на голову, пригладил волосы. Сердце Джисона пропустило удар, а принявшийся за дело алкоголь спутал и без того неясные мысли. Медленно потянувшись к любимому, он отрывисто и развязно поцеловал его, мгновенно заражая неправильными будоражащими кровь чувствами этого вечера. – Вок стынет, – негромко заметил Минхо и смотрящий в его глаза Джисон увидел свое отражение в расширившихся зрачках. – Да?.. Повернув голову, он мазнул Ли по скуле, прижимаясь виском к горячей коже и вновь ощущая этот запах. Приятный и едва уловимый, нежный… …совсем не похожий на те, что раньше исходили от Минхо. Вызывающий злость, необъяснимую ревность. Определенно чужой. Слегка отстранившись, Джисон посмотрел на губы, которые только что целовал. Горячее дыхание Минхо щекотало нос, и все, чего Хану теперь хотелось – перехватить его, не дать раствориться в лившейся музыке и воздухе этой комнаты. Рука сама собой легла на затылок. Медленно направив голову Минхо к себе, он вновь поцеловал его. Горячие онемевшие губы, казалось, двигались сами по себе, а Ли, хоть и отвечал на поцелуй, казался зажатым и напуганным. – Все выглядит так, будто я заманил тебя к себе, чтобы соблазнить, – попытался отшутиться он, едва Джисон выпустил его из своих рук. – А ты не заманивал? – Нет, я… – Какая жалость. Минхо прикусил нижнюю губу. Обжигающий холодом тон парня никак не подходил его покрасневшим щекам и руке, что – осторожно пробираясь под одежду – невесомо легла на выступающую тазовую кость. Не подходил он и самому Джисону. – Тогда я просто поцелую тебя еще разок и пойдем ужинать. Пальцы, сжавшиеся на коже, вынудили Минхо, продолжавшего одной рукой держаться за полку с проигрывателем, податься вперед, упираясь грудью в грудь Хана. Близость его тела, податливого и живого, не раз занимала мысли Ли, но сейчас в этом было что-то животное, что-то… …неправильное и не к месту. Джисон, опустив голову вниз, прижался губами к выступающей на шее Ли вене и, проходя вниз к ключицам, медленно покрывал кожу влажными поцелуями, оставляя засосы, прикусывая. Минхо сдавленно застонал. Краем глаза Джисон видел, как заходили желваки на его челюсти, чувствовал, как напряглись бедра, и как стала вздыматься, в такт неровно бьющемуся сердцу, грудь. Резким движением обхватив талию Джисона, мужчина прижал его к себе, властным поцелуем возвращая его губы к своим. Потерявший инициативу парень растерянно улыбнулся. Сейчас Минхо был его и ничей больше. Никакое прошлое не изменит того, что происходило в настоящем. Никакая смерть не способна соперничать с этим. Скользнувшие под рубашку пальцы волной прошлись по ребрам, остужая разгоряченное тело и Хан, вернувшись в этот момент, протяжно выдохнул, разрывая поцелуй и утыкаясь носом в пахнущую чужим запахом шею. – Я сопротивлялся, ждал, я не… – Минхо, все хорошо, – не слыша его, сиплым голосом заверил Джисон, опуская руку на пояс брюк. – Ты позволишь мне?.. Все хорошо… Не дожидаясь ответа, он, также бродя руками под футболкой, опустился ниже. Крепкая грудь, продолговатый шрам под ней, подтянутый, все еще излишне сухой живот, две набухшие вены, тянущиеся к паху. Тело Минхо поддавалось. Откликалось на суетливую ласку, принимало джисоновы пальцы. Опустившись на колени, Хан прикрыл глаза, прогоняя старые, ставшие чуждыми сомнения, насильно заглушая непонятные теперь крики подсознания. Руки едва заметно потрясывались. Прежде чем потянуть бегунок молнии вниз, Джисон поднял взгляд, чтобы встретиться с мутными и совершенно незнакомыми глазами Минхо. Близость, спонтанная и несдержанная, была концентрацией всего, что происходило с ними в последние месяцы, отражала боль и… …возвращала к жизни. «Я ведь на своем месте?..». Когда натянутая молния, наконец, поддалась, позволяя брюкам спуститься, Джисон мягко коснулся внутренней поверхности бедра, чуть выше колена, поднимаясь выше дорожкой нежных коротких поцелуев. Дыхание Минхо сбилось. К судорожным вздохам мало-помалу примешивались сиплые постанывания. Вернувшаяся на полку рука едва не скинула бокал с недопитым вином. Когда цепкие пальцы легли на голову Джисона, накручивая, прядь за прядью, жесткие волосы, он улыбнулся, выдыхая на тонкую кожу бедра горячий воздух, вызывая на ней волну мурашек. Происходящее дурманило настолько сильно, что было похоже на сон в период болезни и все же…

…Джисон, наконец, был уверен, что не спит.

– Феликс, я… – услышал он сверху. – Я не… И мир остановился. Остановился, как останавливается встретившийся со стеной автомобиль. К горлу подошел ком, забытое в прошлой минуте дыхание толкало к глазам слезы. Отстранившись, Джисон приложил к лицу ладонь – мигом похолодевшую – пытаясь как-то остудить будто пылающие, но уже обескровленные щеки. Стоящий над ним Минхо молчал. Пелена, застилавшая его глаза, понемногу сходила, обнажая отражающийся, казалось, в самой душе ужас. Джисон слышал какие-то слова, неуверенно прозвучавшие в тишине, видел, как Минхо, наклоняясь к нему, протягивает руку. «И что ты, блять, пытаешься сделать?..». – Джисон, все не так… «Что же ты, мать твою, можешь теперь сделать?!». Вскочив с места, парень бросился к двери, напяливая куртку на влажную от жара чужого тела рубашку, впопыхах обулся и стрелой вылетел из квартиры. Краем глаза он видел обездвиженного Минхо, который не стал провожать Джисона взглядом. Не бросился он и следом, продолжая сидеть на холодном полу. Наедине с собой и всем тем, что роилось в его голове. Думать о том, что еще там может отыскать, Джисон не мог. Очень хотел, но не мог и вряд ли когда-нибудь сможет. Принявшая его в свои объятия темная улица, съедала тревогу. Тишина растворяла страх и боль. Забрать у Хана любовь было некому. Она, обернувшись ночным кошмаром, покрывала все его тело, словно мазут. Разбивший пустоту Минхо поменял её на боль и Джисон думал о том, что же, в таком случае, он оставил себе. Личное проклятие, сыплющееся пеплом на него, не развеется никогда. Не закончится до тех пор, пока не покроет с головой. В мыслях возникла фотография Феликса. Теперь он улыбался не с черно-белого снимка, а с цветного и улыбка эта – улыбка человека, отравленного скверной смерти – больше не казалась чем-то приятным и родным. Теперь Джисон почти физически чувствовал его присутствие рядом с собой. Неизменно мертвого Ли Феликса.

Ли Феликса, что был живее их обоих.

Хотелось кричать. Так, чтобы лопнули слепящие глаза фонари. Чертовы фонари, подсматривающие за перемалывающей Джисона жизнью. Внезапно поваливший мокрый снег, казался спасением, коконом, что закроет его от исходящего ядом «сегодня». Тая на лице, он заменял застрявшие где-то в глубине сердце слезы. В самом начале весны для Хана неожиданно началась зима. Такая же все это время преследовала Минхо, и все же хотелось верить, что еще можно проснуться. Обменять фальшивую жизнь на возможность предотвратить этот вечер. Парень поднял голову, вглядываясь в темное, роняющее снежинки, небо.

Неужели, горе Минхо было настолько сильным, что, вместе со своими, он выплакал и все хановы слёзы?..