В море паучьих лилий

Солнце было чертовски ярким. Вот-вот наступит задержавшийся сезон дождей, и, укутавшись в облака, эта огненная звезда, наконец, скроется, а пока, находиться за столом можно было только в том случае, если не поднимаешь глаз от столешницы. Ничего страшного. Тут, в общем-то, смотреть не на что и все же… …было в этом что-то раздражающее. Возможность облегчить свои страдания была: например, отвернуться, сесть к окну спиной, уйти в другой угол комнаты, но перспектива движения откликалась непонятной тошнотой, а ноги словно приросли к полу. Крутящийся где-то позади Минхо собирался на работу, хватая из рабочей зоны, то одно, то другое. Тихие неширокие шаги казались такими невесомыми, будто он был пылинкой в пространстве квартиры, и только вытянувшийся на полу темный силуэт выдавал в нем кого-то объемного и живого. И это тоже бесило. Зависшая в воздухе кисть руки тенью легла на лицо, позволяя, наконец, поднять голову и открыть глаза. Сквозь щели между фалангами пробивались одинокие безобидные лучи. На безымянном пальце поблескивало кольцо из белого золота. Его, упрощая, оттеняло другое: новое, широкое кольцо из черного бисера. Минхо подарил его на прошлой неделе. На их вторую годовщину. Он всегда умел найти что-то такое, чего не могло быть ни у кого больше и, неизменно подмечая на прилавках, словно иголку в стоге сена, делал простые милые безделушки бесценными. Была у него такая способность – прикасаться к обычному и делать его совершенно необыкновенным. Наделять смыслом мир вокруг себя.

Может, так вышло и с Феликсом?..

Рядом с Минхо все было так, как должно быть. Бессмысленная жизнь словно била ключом, радовал солнечный свет, а улыбка сама собой – и вопреки мыслям – появлялась на лице. Появлялся и аппетит, и желание никогда не отпускать его руку, планировать вечер, всю жизнь... И может, именно поэтому, сегодня не хотелось смотреть на него? Чтобы не обманываться. Чтобы побыть собой. А он всегда был таким. Погруженным в себя, надежным, порой излишне серьезным, а порой по-хорошему сумасшедшим но, в то же время, очаровательным в своей неповторимости, непредсказуемым, милым. Таким идеальным… До тошноты. – Ликс?.. Рука с черным кольцом резко опустилась, позволяя солнцу ослепить широко раскрытые глаза. – Да. – Что ты делаешь? – Пытаюсь проснуться. Минхо, двигаясь все также легко, подошел, и, со спины обхватив голову, поцеловал ничего не видящего парня в макушку. Обломанные от прошлого осветления волосы, вместе с уже выросшими новыми, щекотали, заставляя смешно морщить нос. – Доброе утро, солнышко. Ты уже не спишь и должен взбодриться. – Должен, но не хочу. – Правда?.. – Минхо крепче сжал руку и, наклонив голову набок, прижался щекой к нагретым солнцем волосам, покачиваясь из стороны в сторону. – Нет настроения, да? – А у тебя есть? – Если нет у тебя, нет и у меня. – Удобно. – Что?.. – не расслышал Минхо. – Я ничего не говорил. Тяжело вздохнув, мужчина разжал руку и, ухватив с кресла сумку, направился к двери. – Мне пора идти. И тебе тоже вот-вот выходить. Знаю, сложно, но постарайся, ладно?.. На работе же все нормально?.. – Там всегда все нормально. – Чан передал проект? Компания уже подписала бумаги? – Да. Он достался моей команде. Не очень интересно, но коммерчески выгодно. Будет спрашивать – скажи, что в скором времени отправим наработки. – А ты? – Что? – не понял все еще ослепленный парень. – Сам почему не напишешь? – обуваясь, Минхо нахмурился. – Он как-то сказал, что ты перестал отвечать на сообщения. Плотно сжав губы, Феликс медленно прикрыл глаза и, переведя дыхание, наконец, развернулся. Минхо стоял в дверях и заглядывал в комнату, ожидая ответа. Уже обутый и – это было понятно по бровям – взволнованный. Едва взглянув на него, Феликс улыбнулся. Тяжелые мысли по обыкновению улетучились, а оставшаяся на их месте пустота неминуемо заполнялась топчущимся у выхода человеком. Беспокоящимся. Любимым. На глаза навернулись слезы. Непонятные и раздражающие. – Да как-то закрутился, – глотая ком в горле, соврал Феликс. – Читаю и будто отвечаю, а потом оказывается, что только в голове. Напишу. – Как на счет свидания сегодня вечером? – будто невзначай бросил Минхо. – Любой каприз за твои деньги. – Тогда позвоню, – мужчина отвернулся, взявшись за ручку двери. – Люблю тебя. – Да, – отстранено согласился Феликс. Минхо, уже приоткрывший дверь, остановился. Поджав губы, он обернулся, чтобы встретиться глазами с поднявшимся с места и мягко улыбающимся Феликсом. Его лицо, как и всегда в середине лета, немного загорело, а светлые волосы подчеркивали россыпь подсвеченных солнцем веснушек. – И я тебя, – спохватившись, пробасил он. – Хорошего дня, Минхо. Сердце сразу оттаяло, бесплотное беспокойство отступило, и мужчина, подмигнув на прощание, вышел из дома, оставляя у выхода мигом меняющегося в лице Феликса. Опустив голову, он увидел на футболке упавший с нерасчесанной головы волос и, ухватив его за кончик, поднес к лицу. Жесткий и раздражающе светлый, он будто принадлежал кому-то другому, совсем не подходил ни самому Феликсу, ни плетущим паутину мыслям в его голове. Кивнув самому себе, решаясь на что-то, он повернулся и зачем-то осмотрел квартиру. Бросившаяся в глаза средняя полка стеллажа показалась неорганично пустой. Стоящий на ней хлам, как и волосы, теперь был чужим и бесполезным. Памятные вещи больше не казались важными, сувениры и побрякушки – красивыми. Все вдруг стало безжизненным и пустым.

«И я стану таким, но уже в его глазах…».

Тряхнув головой, Феликс подошел к зеркалу, чтобы, не глядя в отражение, причесаться. Замеченный краем глаза человек напротив – незнакомый и изможденный – смотрел выжидающе, и парень, решившись, поднял взгляд. Он смотрел на себя, чужого, с укором и презрением. Светлые, касающиеся ключиц волосы слегка пушились после расчески. Под глазами серели круги, а темнота радужек теперь казалась чудовищно нереалистичной, бесконечной. Не так давно он читал про места, где ночь длится долгие недели. Её называют Полярной. Может и для него наступила такая?.. – Кто ты? – безразлично поинтересовался он. Незнакомец напротив не ответил. Мимикрировал, дразня и неприятно ухмыляясь. Когда он заменил того, другого, Феликс не помнил. Где-то на самой окраине памяти еще осталась его улыбка и морщинки, появляющиеся в уголках глаз, а он сам… …исчез. «Однажды исчезнет и этот». Нахмурившись собственной мысли – внезапной и алогичной – парень отвернулся. Человек из отражения последовал его примеру. Похоже, ему тоже было неприятно смотреть на того, кем стал Феликс, и никто его не осудит за это, вот только и выбора у него нет. Придется сидеть по ту сторону и смотреть. Целую вечность. Незавидная участь. Люди, к сожалению, отражаются в зеркалах… Тяжелый вздох разлетелся по пустой квартире, оседая на надоевших полках. Вновь подумав о том, что нужно избавиться от хлама, Феликс вышел из дома, направляясь навстречу испепеляющему солнцу и в тайне надеясь сгореть в его лучах.

Может тогда закончится эта бесконечная ночь?

Может тогда он проснется?..

В отличие от Феликса, Минхо солнце не светило. Март – пасмурный и еще совсем зимний – заглядывал в окно безмолвной пустой квартиры. Со второй полки стеллажа с книгами, оттуда, где целый год простоял «алтарь», на Минхо смотрели люди. Хмурые, счастливые или растерянные. Самые разные. Смотрел и Феликс. Темноволосый, притворившийся, всего на мгновение, собой. Такой красивый и совсем пустой. Любимый и ненавистный. Родной и чужой. Такой близкий. И совершенно недосягаемый. Джисон, напротив, не смотрел. Даже тогда, ради совместного снимка, он не отвел взгляда от Минхо. Не захотел перенести момент на бумагу, предпочитая его прожить. Такое удивительное качество… …и такое недоступное. «Как и сам Джисон». Вчера, вернувшись с заснеженной улицы, что безжалостно поглотила и парня, и не успевшую начаться историю, промокший и раздавленный Минхо подумал о том, что Хан для него словно экспозиция, к которой ни за что нельзя было притрагиваться. Она должна была оставаться за стеклом, в безопасности и подальше от рук Ли. Тогда можно было бы возвращаться, чтобы смотреть на нее. Изредка и издалека, с улыбкой сожаления на лице… …и Минхо бы смотрел. До тех пор, пока это было бы возможным, но вместо этого он все разрушил. Экспозицию, музей, где она выставлялась, улицу, на которой стоял музей, город, в котором была улица… Он разрушил все. Теми самыми руками, что теперь лежали перед ним на столе, головой, что снова и снова крутила все эти мысли, глазами, которые теперь буравят серое снежное небо. Это очень в его духе – уничтожать жизнь вокруг себя, ввергая ее в пучину непроглядной тьмы, обрекая на нескончаемую агонию. Возвращая туда, откуда она пришла.

В пустоту.

– Минхо, – окликнул низкий голос, владельца которого, сидящего перед собой, мужчина старательно игнорировал. – Откиснешь ты, наконец, или как? – Не говори со мной. – Не говори с собой. – Я не звал тебя. Не теперь. Я не хочу тебя видеть! Боже, да как же ты не поймешь, что я больше не могу видеть тебя! Лениво разглядывая вспыхнувшего Минхо, «Феликс» ухмыльнулся. Наконец-то тот не выдержал. Наконец-то показал свои эмоции, выпустил перемалывающую его боль наружу. Вчера, выбежав следом за Джисоном и обнаружив, что снег уже припорошил его следы, Минхо, согнувшись пополам, замер. Время, для него неочевидное, смешавшее прошлое с будущим, ударило под дых, уведя от него сразу и шанс на искупление, и надежду, оставив одного, под фонарным светом, ложащимся на плечи снегом, гнущей к земле скорбью… Руки, подпирающие колени, краснели от холода, а на свежевыпавший снег под его лицом падали – капля за каплей – горячие слезы. Он не задавался вопросом о причинах произошедшего, не жалел себя и не думал о Феликсе. Все его мысли, проходя сквозь растущее густым лесом отчаяние, занимал Джисон. Его покрасневшие глаза, вскинутые брови, немой вопрос, застывший в темном взгляде. Как они дошли до этого? Почему, наверняка зная, что эта тропа ведет к гибели, свернули на нее?.. Может, потому, что мы всегда выбираем демонов, что нас терзают, вместо того, чтобы выбрать себя. А может дело в том, что вся жизнь – это короткий вдох, который мы совершаем, на мгновение выныривая из моря смерти, и неминуемо погружаясь на его дно сразу после. Мы ослеплены миром вокруг и забываем, что являемся его частью. Находимся в вечной погоне за призрачным «чем-то», считая себя «ничем». Бесконечно ошибаясь. У Минхо не было ответов ни на один из тех вопросов. Он не знал ничего, кроме того, что Джисон снова ушел в пустоту, но в этот раз думал лишь о том, что не хочет его туда отпускать. Ему больше не хотелось спасать. Вместо этого хотелось любить. Ценить и оберегать. Держать за руку, даже если этот проклятый мир рухнет. Выпрямившись, Минхо запрокинул голову. Снежинки, заменившие звезды на темном пасмурном небе, падали на уже отсыревшую липнущую к телу футболку. И это было неважно. Снег, холод, конец света – все это теперь было неважно. Он просто пойдет за Джисоном. Заявится к нему с окоченевшими пальцами и синими губами, в этой чертовой мокрой футболке и скажет, что никогда не уйдет. Скажет, что будет ждать под дверью прощения, даже если придется встретить здесь свою смерть. Что будет добиваться. Что точно знает, чего хочет. И это «что-то» не бесконечная скорбь, а улыбка Джисона, когда тот смотрит на Минхо. Что дело не в Феликсе, который стоит между ними, а в страхе, с которым Ли непременно начнет бороться… В чьей-то квартире зажегся свет и мужчина, прищурившись, перевел взгляд, отыскивая свое окно. Сверху, подсвеченный мягким светом боковой лампы, на него смотрел Феликс. Тот самый, что ушел в конце сентября. Фальшивый. Встреченный в смерти и без промедления оставивший. Терзающий душу.

«Я не в безопасности и я не хозяин своих мыслей».

«Но я не один».

Теперь этот «Феликс» сидел напротив. Потому что нельзя обещать укрыть кого-то от всего мира, когда главная опасность – ты сам. Потому что нельзя обещать себя, когда сходишь с ума. Двойник оценивающе разглядывал Минхо. Искривленные отвращением губы, растягивались все сильнее, а темные волосы, обрамляющие лицо, погружали «сегодня» в столь же непроглядную тьму. Медленно поднявшись с места, «Феликс» зашел за спину собеседника и, наклонившись к уху, заправил за него прядь еще влажных после душа волос. – Я здесь только по одной причине, – зашептал его низкий голос. – Ты все больше похож на меня. Ты совсем как я. – Не похож… – отозвался Минхо, сжимая кулаки. – Я совсем не похож. – Неужели, любовь моя?.. – Не называя меня так!.. – Попробуй запретить мне. И, да, ты знаешь, что я прав. – Ты – плод моего воображения. Говоришь, мы похожи? Так и есть, ведь тебя выдумал я… – О, мой милый Минхо, – сухо рассмеялся «Феликс». – Ну, давай, продолжай обманывать себя. Я не говорил, что мы похожи. Лишь то, что ты – становишься таким как я. Так отчаянно пытаешься обмануться, убедить себя в том, что твоя жизнь имеет хоть какой-то смысл, что ты не пустышка и нужен кому-то. – И что из этого делает меня им?.. Он не был пустышкой, он был нужен! – глотая слезы, мужчина рывком обернулся. – Твоя… его жизнь была всем!.. – Всем для тебя и ничем для меня. Иронично, правда? – Это не правда. Он любил меня, он так любил меня… – Любил, конечно любил, – двойник успокаивающе положил руку на плечо собеседника. – Так любил, что смог сохранить любовь даже тогда, когда потерял все. Любил так, что убил себя. Понимаешь, почему я говорю это?.. – Почему?.. – Потому что все это прекрасно тебе известно, Минхо. Мужчина застыл. Его нижняя губа задрожала, ногти, колупающие кожу, покрылись кровью. Каждое действие Феликса, каждое сказанное им слово было подсказкой к загадке, которую так и не получилось разгадать. Вся его жизнь была криком о помощи, который никто не услышал. – Я кричал громко, – согласился «Феликс». – Но не вслух. Ты ни в чем не виноват. И это тебе также известно. – Как я могу быть невиновным?.. Чья еще это вина, если не моя? – Ничья, – перебил двойник. – Кого винить в том, что погибают однолетние растения? Наступающую зиму?.. – Но он человек, твою мать! Тот, кому можно было помочь. Тот, кого нужно было спасти! И я не смог. Просто смотрел, как он увядает, как теряет все, что делало его собой… Если бы я был внимательнее… – То что? Трахал бы мне мозг монологами о прелестях жизни?.. – Что?.. – Очнись. Нельзя спасти того, кто не хочет быть спасенным, а ты… Ты сделал все, что было в твоих силах: любил до самого конца, верил, пытался говорить и поддерживать. Ты был последним, что дарило мне счастье… Просто нельзя оставаться живым, когда все внутри тебя давно мертво. – Но ты!.. – Минхо подскочил с места, встав с иллюзией лицом к лицу. – Не будь это моей виной, был бы ты здесь? – Мой милый Минхо, – повторил «Феликс», приложив ладонь к щеке заливающегося слезами мужчины. – Я ведь уже говорил: я не враг тебе. Я здесь, потому что ты, в отличие от меня, все еще можешь себя отыскать, но вместо этого так упорно закапываешь… – Нет, я не… – Ты ведешь себя как я, врешь как я. Ты теперь даже пахнешь как я. Говоришь, что спасаешь Джисона, берешь с него обещания, а сам, вместо того, чтобы жить, думаешь лишь об искуплении вины! Да кем ты себя возомнил?.. – Сука! – взорвался Минхо, хватая «Феликса» за ворот. – Какого хрена ты несешь? Ты умер, а я должен был начинать все с нуля! В мире, в котором ты был для меня всем, я остался совсем один. И я выбрал учиться жить заново. Как, блять, я должен понять, как мне себя вести? Как мне понять, правильны ли мои чувства, если я все еще не понимаю кто я? – Не понимаешь, кто ты? Кто же тогда должен был достаться Джисону, когда уйдет скорбь? – двойник зло ухмыльнулся, припоминая мужчине его же слова. – Собирался дать ему пустышку со своим лицом, а через пару лет, когда станет невмоготу, и труп в ванной?.. Ну и кто тут сука, Минхо? – Да как ты смеешь! Да что ты знаешь? Меня от боли наизнанку выворачивало, я выл как собака неделями… а Чан, ты знаешь, какого было ему? Если бы не парни, он бы загнулся на долбанной работе... Даже Джисон! Он стоял и плакал у твоей могилы так, будто был тебе другом. Сказал, что рад знакомству, можешь себе представить? Такова наша жизнь теперь. И не смей называть меня лжецом! Я выбрал жизнь. И я буду бороться за нее!.. Губы стоящего напротив Феликса дрогнули, намечая слабую кривую улыбку. К глазам – темным и живым, как никогда прежде – подступили слезы. Минхо, глядя на него, опустил руки, распрямляя покрасневшие пальцы. Искаженное злобой лицо мигом побледнело, стирая оскал и оставляя вместо себя ужас. – Наконец-то, – низкий голос Феликса заметно осип. – Наконец-то ты кричишь. Злишься. Тебе понадобился год сумасшествия, чтобы, наконец, открыть рот. – Что?.. – Все, что ты делал, винил себя, но что на счет меня? Я ведь виноват перед тобой, Минхо! И ты имеешь право на злость, на ненависть. Ты имеешь право на все. Перестань оправдывать меня, просто прими все это, а потом… прости и отпусти, наконец. Отпусти по-настоящему. – Как мне сделать это? Я не могу, – признался мужчина. – Тогда не прощай, – ехидно ухмыльнувшись, бросил двойник. – Хотя, зная тебя, думаю, простишь все равно, да и отпустить все же придется. Я – часть тебя, но не часть твоей жизни. Больше нет. – Но я люблю тебя. – Я знаю. Минхо закрыл глаза. Из вздымающейся груди, вырывались смешанные с хрипами тяжелые стоны, с каждым вздохом становясь все громче и заполняя собой всю пустоту квартиры. Опущенные уголки искривленных рыданиями губ, искажали красивые черты лица, делая то по-детски наивным и искренним. Он, год оплакивающий их жизнь, любовь и собственную вину, наконец, мог оплакать и самого Феликса. Впервые по-настоящему. Впервые без запертой на замок боли. Призрачные руки потянулись к нему, заключая в крепкие, совсем как настоящие, прощальные объятия. Минхо чувствовал, как от его слез подрагивается чужое тело, чувствовал тепло, что впитывало его печаль. – …и его я люблю тоже, – сквозь слезы прошептал он. – Поэтому я буду жить. – Ну конечно! – успокаивал, похлопывая по спине, «Феликс». – Я знаю. Поэтому ты все исправишь. – Что исправлю?.. – Все, что еще можешь. Обхватив себя руками, Минхо стоял посреди комнаты. Отражающийся от выпавшего снега фонарный свет, заглядывал в окно, освещая одиночество человеческой трагедии. Падающие снежинки, продолжали засыпать исписанное полотно прошлого. Чтобы дать надежду на новый день и, растаяв к утру, забрать с собой зиму и боль.

«Забрать с собой Феликса».

За бесконечные выходные Минхо успел написать почти два десятка сообщений, потратить несколько часов на прослушивание гудков и четырежды потоптаться у джисонова дома, так, впрочем, и не решившись позвонить в дверь. Такие простые в теории действия легли на его плечи неподъемным грузом, заставляя сомневаться, злиться и переживать. Он не представлял, что хочет и может сказать. Имел ли он право на извинения? Мог ли найти себе оправдание? Какие слова смогут вместить в себя все испытываемые чувства и… …существуют ли такие вообще. Смяв пустой бумажный стакан, Минхо снова уставился на вход. Без малого год назад в этом же месте, скрываясь от посторонних глаз, стоял, ожидая Ли, Джисон. Теперь, то же делает он сам. Ждет человека, который не хочет его видеть. Ждет ради самого процесса ожидания, даже если тот окажется бесконечным. В конце концов, и Джисон прождал немало. «И дождался совсем не того, чего хотел». И все же Хан появился куда раньше. Уставившийся в асфальт, поникший, он поднял голову, подходя к входу, и боязливо оглянулся по сторонам. Джисон без смелого, почти раздражающе дерзкого взгляда, больше не был похож на нового себя. Он был таким как раньше. Тем, кто сидел с ним кабинете, тем, кого он, преисполненный злобой, впервые поцеловал. Тем, кто протоптал дорожку в сердце и стоя на ней, размытой литрами слез, изо всех сил старался не падать. Минхо вряд ли имел право рассуждать о том, какой Джисон нравился ему больше, но прежде чем получилось одернуть себя, появился ответ – прямой и честный. «Любой». Такой, каким он хотел и мог быть. Подойдет любой, главное… …чтобы был в порядке. И все же, куда пропал тот? Может зима, забрала и его… Или она забрала вообще все и Минхо, не справившийся с ней, спит, не в силах проснуться?.. «Дьявол тебя дери». Подождав, пока Хан скроется в здании, Ли двинулся следом. В какой-то момент он по привычке начал отсчитывать свои 54 шага, но, нахмурившись, покачал головой. Это больше не помогало. Как не помогал самообман, слезы, пустые обещания и поиск виновных. Пора, как и было обещано, оставить все это во «вчера». Стать своим «сегодня», а «завтра» доверить Джисону. – Привет, – Минхо остановился в дверях кабинета, глядя на то, как Хан клеит на монитор стикеры с заметками. – Доброе утро, – мигом покраснев, парень засуетился, пытаясь спрятать взгляд. – Ты не отвечал на мои звонки. – Да. Отвечать я… не хотел. – Я знал. – Но звонить не прекратил… – Да. Я бываю весьма настойчивым. С этой моей стороной ты не знаком. – Слушай, это не… – Я приходил к твоему дому. Ты ни разу не зажег свет. Джисон замер, тут же вспоминая, как в начале осени и сам, растерянный и пылающий, топтался у дома Минхо. Смелости признаться в этом он в себе бы никогда не нашел, а вот Ли говорил об этом спокойно и прямо. Не боясь показаться глупым и навязчивым, не стыдясь своих действий. Быть может… …что-то это да значит?.. Едва заметно выдохнув, Хан приподнял подбородок, то и дело ловя себя на мысли, что пытается скрыть предательскую улыбку. «Дурак». – Я здесь не для того, чтобы извиняться. – Вау… – разочарованно протянул Хан. – Не то, – Минхо закатил глаза. – Я действительно виноват, но подумал о том, что извинения тебе не помогут. Не помогут они и мне. По крайней мере, сейчас. Такое чувство, что это обесценит все, что мы пережили. – И что же тогда мне поможет?.. – Честность. Джисон, начавший было злиться, наконец, поднял глаза. Растерянно и удивленно он разглядывал Минхо, который вдруг показался ему совершенно незнакомым. Все в нем окрасилось в другие цвета – темнее и насыщеннее. Что если… …это и был тот человек, который, укутавшись саваном скорби, медленно себя убивал?.. – Я расскажу тебе кое-что, – продолжал Ли. – И возможно абсолютно все из этого тебе не понравится. – Тогда… нужно ли мне это?.. – сжимаясь от страха, пробормотал Хан. – Решать тебе. Я приму любое твое решение. – Да, – парень решительно кивнул. – Я хочу узнать. Даже если… «Не получу ничего, кроме боли». – «Даже если» что? – Даже если ты скажешь, что никогда не полюбишь меня. – Этого я не скажу, – излишне серьезно заверил Минхо. Джисон вдруг расслабился. Он уже услышал все, что хотел и теперь никакие слова не заставят его передумать. В нем не было злости и ревности, больше нет. Они ушли точно так же, как появились. С чужой улыбкой, что искривляла его губы в последнее время, с грязными собственническими мыслями, которые не несли в себе ни любви к Минхо, ни здравого смысла. Лишь желание доказать свое превосходство. Утереть нос мертвецу. «Как же ты, сука, омерзителен, Джисон». – Я никого не любил кроме него, – начал Ли, и сидящий напротив Хан вжался в кресло. – Никем никогда не интересовался и даже не представлял, что однажды заинтересуюсь. Он был всем и меня это устраивало... Потом он ушел, появился ты, а я узнал, насколько это тяжело – впускать кого-то в свое сердце. – Я понимаю. – Нет, не понимаешь. Я не думал о нем, когда целовал тебя, когда держал за руку или обнимал. Ты не замена ему, Джисон, и никогда ей не был, но это тело… – Минхо, расставив пальцы, посмотрел на свою ладонь, – мое тело… все еще помнит. Сейчас я ничего не могу с этим поделать. – Ладно, – выдохнув, Хан поджал губы. «Я и так это понимал. Даже тогда, когда раздевал. И все равно… продолжил». – Я не договорил. Джисон поднял глаза, уязвлено разглядывая нахмурившееся лицо напротив. Атмосфера вокруг поменялась. Воздух будто стал плотнее, сбивая дыхание, лишая мозг кислорода, а побледневший Минхо неприязненно скривил губы, глядя куда-то в угол сбоку от Хана. – У того, что мне так сложно есть причина. – Тебе не нужно оправдываться. Я знаю тебя достаточно, чтобы понять, как дорог он тебе был. Минхо как-то странно, зло улыбнулся и Джисон, с выдохом расправляя плечи, поджал губы. – Я видел его. Видел, как тебя сейчас, говорил, как с тобой сейчас. А он отвечал, подсказывал, был рядом день изо дня. – В… в смысле? – Он появился спустя пару недель после смерти. Пришел, чтобы вытащить меня из ада, подбадривал и успокаивал, уговаривал есть, а позже – выйти на работу. Но, как и я сам, он менялся и в итоге, – Ли поморщился, – после того, как я, не сдержавшись, накричал на него в лифте… – Погоди, что?.. – опешил Хан. – Так я… не причем?.. – После этого я пошел к врачу, – перебил мужчина. – Терапия помогла почти сразу, Феликс ушел, а в июле появился вновь. И все снова перевернулось с ног на голову. Джисон асинхронно моргнул. Как относиться к этой истории, он не понимал и, откровенно говоря, понимать отказывался, но одно теперь знал наверняка: его никогда в ней не было. Она не была его или о нем. Эта история рассказывала о Минхо и Феликсе, а Хан был в ней побочной, необязательной веткой. Он почти полгода считал, будто Минхо недолюбливал его, презирал и даже ненавидел, но в итоге все оказалось до боли просто – Джисон, считающий, что выстраивает, камень за камнем их взаимоотношения, был пустым местом. – Ты видишь его и сейчас?.. – сорвалось с его губ. – Нет, не вижу. Он исчез в сентябре и… Хан сглотнул. События отматывались, словно фильм в проигрывателе, и вот он уже стоит в лифте, бледнея позади орущего Ли и думает лишь о том, что тот невероятно красив. Затем, сидит на коленях в кабинете рядом с его скрюченным судорогами хозяином, который просит кого-то замолчать и озирается по сторонам, а потом… …Джисон оказывается в туалете, где, пьяный и растерянный, пытается поймать взгляд Минхо, но вместо этого ловит лишь его отравленное смертельным ядом дыхание. Неужели все это время на плече человека, которого он до беспамятства полюбил, подобно дьяволу, сидел мертвец?.. Неужели все эти моменты – необычайно важные, поворотные для Хана – были для Минхо ничем?.. «Никому не дано узнать другого», – предательски пронеслось в голове. – …появился лишь вечером в пятницу, когда я вернулся домой, – закончил Ли. – Вернулся откуда?.. – рассеянно отозвался парень. – Я побежал следом за тобой, упустил, а потом увидел его и… – мужчина ожесточенно нахмурился. – Пришлось разбираться с этой проблемой.

«Он снова выбрал его…».

– И что ты испытывал рядом с ним? – сквозь стиснутые челюсти процедил Джисон. – Спокойствие и меланхолию, боль, остервенение… но чаще всего – злость и страх. Мысли мечущегося Джисона вновь перестроились. До этого обозленный и готовый кричать, теперь он вновь смотрел на Минхо сквозь пелену слез – с сожалением и тоской, ведь, в конце концов, он так и не назвал… «…любовь». – А еще смерть, – словно борясь с самим собой, добавил мужчина. – Её – в первую очередь. – Ты целовал меня тогда назло ему? – О, нет, – Минхо ядовито ухмыльнулся. – Я целовал тебя назло тебе. Хотел, чтобы ты испугался, чтобы увидел в моих глазах то, что отказывался видеть. – И что же? – Безумие. – А он?.. Что в этот момент говорил он? – Что я не прав. – А в пятницу?.. – Что я все еще не прав, – повторил Ли. – Ты уверен, что это галлюцинации? – сам того не ожидая, спросил Джисон и Минхо, оценивающе оглядев собеседника, нахмурился. – Что если это настоящий призрак? – И это твоя первая мысль?.. Не перестаешь удивлять. – Но на вопрос-то ты не ответил. – Нет, Джисон, это совершенно точно не призрак, а я совершенно точно болен. И тебя, похоже, это вообще не смущает?.. Хан опустил глаза. От осознания того, что его это действительно не очень-то и беспокоит, стало смешно. Однажды он уже с ошибочной готовностью принял и чувства Минхо к Феликсу, и тот факт, что будет на втором месте, вероятно, всю свою жизнь. Так, может, поэтому галлюцинации теперь не казались чем-то слишком уж шокирующим? Да и призрак… «…был ли бы?». И все же, в одном Джисон мог смело себе признаться: свои аппетиты он недооценил, и продолжать конкурировать с Феликсом ему просто не по силам. Кто вообще мог бы конкурировать с таким, как он?.. – Думаю, беспокоит не так сильно, как моя одержимость тобой, – наконец, признался он. – Похоже, мы оба ненормальные и тебя это вряд ли удивляет. Мне нужно переварить все это, понимаешь? Понять тебя и себя… – Это не лечится пониманием и рефлексией. Не в нашем случае, – Ли, поджав губы, покачал головой. – Для этого у тебя будет все время мира, Джисон, а сейчас, когда мы оба тут, не обрывай этот разговор, не оставляй его висеть над головой. Поговори со мной. О чем угодно. Скажи, что злишься, что недоволен и разочарован, что я дурак… – Говорить?.. – растерялся Джисон. – Но я не могу. Не знаю как, не с ходу. – Если не попытаешься – не узнаешь. Я здесь из-за тебя. Из-за нас. Потому что мне важно быть здесь. Не делай выводов, не принимай решений – я их и не прошу – просто… поговори со мной. Прикусив уголок верхней губы, Хан отвел взгляд. Где-то в глубине души он понимал, что Минхо прав, что поговорить сейчас жизненно необходимо и все же… …пересилить себя не мог. Ли, вздохнув, прикрыл глаза. Он пытался скрывать, и это не помогло, пытался игнорировать, и это сыграло против него. Теперь он решил быть честным, но и это не привело их ни к какому результату. Они будто меняются ролями, по очереди прячась за глухой стеной. Взглянув на растерянного, отказывающегося от диалога Джисона, Ли с досадой подумал о том, что ему было бы куда проще договариваться с ним новым – открытым и обозленным на всех и вся. И все же… …полюбил он именно этого. – Когда-то ты просил меня о шансе, но неужели и тогда считал, что мы в сказке, где финал непременно и сам собой должен получиться хорошим? – в голосе Минхо зазвучали неприятные колкие ноты. – Ты решил, что я должен впустить тебя в свою жизнь, уступить простой прихоти, а теперь, когда этот шанс нужен мне, ты просто… молчишь? – Я все это время пытался понять тебя. Теперь попробуй и ты. – Пытался понять меня? И как, получилось? – от бессилия Ли хотелось лезть на стену. – Не знаю, – процедил Джисон. – Если мы здесь, выходит, что нет, и в отличие от тебя, меня это не устраивает. Просишь понять тебя? И как же мне сделать это, если ты сам не стремишься дать мне шанс? – Тебе не кажется, что ты не имеешь права на упреки? – Упреки?.. Боже, да услышь же ты меня, Джисон! Я стою перед тобой, я люблю тебя и я готов что-то делать… – Но это не тебе приходиться разрываться между чувствами и гордостью! Мириться с тем, что ты третий лишний, что тебя могут назвать именем мертвого парня… – Да, черт возьми! Потому что мне приходится мириться с его смертью. – И кто в этом виноват? Это не моя вина, Минхо. Слова – громкие и обидные – разлетелись по кабинету. Вскочивший с места Джисон жалел о них, словно сказанных против воли, как не жалел ни о чем в своей жизни. В направленном на него взгляде Минхо, промелькнуло столь долго выискиваемое отвращение. Почему он повел себя так, Хан не понимал. Не понимал зачем упирается против воли, кому и что пытается доказать, вынуждая Ли упрашивать его о шансах, которые тому совсем не нужны. Джисон прямо сейчас – решительно и бесповоротно – был готов отдать ему хоть всю свою жизнь, но вместо этого… …уничтожал все хорошее, что так долго берег. – Я… – Не уверен, что хочу продолжать разговор, – в тоне Минхо не было ничего, кроме раздирающего сердце холода. – Я до ужаса его боялся, – не послушавшись, заговорил Джисон. – Так боялся, что начал войну. С собой, Феликсом и здравым смыслом. Закрывал глаза и представлял, как он стоит между нами. И это выворачивало наизнанку. Я думал, что справлюсь, но мне стало нестерпимо страшно, Минхо. – Стоило сказать это до того, как ткнул носом в мою вину. – Это не… я совсем так не думаю, просто не так выразился! Правда, я… – Ты это сказал. Использовал как козырь посреди спора. Джисон поджал губы – Минхо был прав, и они оба знали об этом. Вот так просто он, уязвленный своей обидой, ковырнул пальцем кровоточащую рану человека, о любви к которому был готов кричать. Расстояние в пару шагов было длиннее пути от Рая до Ада. Непрямого пути сквозь жизнь и смерть, нежность и жестокость. Бесконечную боль. Пути, на котором им было суждено обрести друг друга. И тотчас остановиться. – Тук-тук? – стоящий в дверном проеме Чан скептически осмотрел буравящих друг друга взглядом коллег. – Я не вовремя?.. – Все в порядке. Я ухожу. – Минхо, не уходи. – Ты, кажется, в себе хотел разобраться. Вперед, Джисон, не буду мешать. – Я был неправ. Клянусь, это никогда не повторится. – Твои клятвы мне не нужны. – Также как и я сам?.. – поморщившись, выпалил Хан и Минхо, с шумом выдохнув, покачал головой. – Ничего себе, – с восхищением протянул игнорируемый всеми Чан. – Первая ссора?.. – Иди нахуй, – жестко осадил Минхо. – Завались, – присоединился Хан. Бан, показательно поджав губы, вскинул руки, принимая сказанные в свой адрес слова, но начавшийся задолго до его прихода спор вдруг затих, оставляя после себя лишь злость, досаду и вязкую тишину, которую не нарушило ни тяжелое дыхание Джисона, ни шаги покидающего кабинет Минхо. Провожая Ли взглядом, Хан ждал, что тот обернется, скажет что-то обнадеживающее, пусть грубое и злое, но настоящее, от сердца, но тот просто ушел, оставляя бледнеющего парня наедине со своим смятением и задумавшимся Баном. Переступив с ноги на ногу, Джисон качнул головой, решив ни за что не сдаваться, и уже был готов броситься следом, когда пальцы друга сомкнулись на его запястье. – Пусти, – зашипел он, пытаясь скинуть чужую руку. – Оставь его. И сам остынь. – Ты ничего не знаешь. Пусти! – Я серьезно, Джисон, оставь его. Это ничем хорошим сейчас не кончится. – Это вообще ничем хорошим не кончится. Я… я бы на его месте не простил этого. – Хорошо, что ты не на его месте, правда? Хан замер, подняв покрасневшие глаза на лицо патологически спокойного Чана. Ничего в нем не выдавало волнения за друзей, напротив, он казался поразительно уверенным, с застывшей на губах приободряющей полуулыбкой и вскинутыми в легком снисхождении бровями. Бан смотрел на силящегося не расплакаться парня как на ребенка, впервые столкнувшегося с тяготами жизни, выступая в роли того, чье тепло должно успокоить и привести в чувства. Пережитое горе сделало его сильным, обменяв счастье дружбы и молодости на мудрость, и Джисон, считав это, тихонько заскулил, опуская голову на плечо Чана. Сейчас, запутавшийся и тонущий в переполняющих эмоциях, он мог позволить себе ухватиться за протянутую руку, мог довериться и больше не бояться. И одно это делало его на порядок более счастливым, чем сам Чан или Минхо. «Чем Феликс». – Он отойдет. Не лети на огонь и не бойся медлить сейчас. Бойся остановиться. – Не подбадривай меня зря. Я этого не заслуживаю… Чан вдруг поймал себя на том, что смотрел на друга, лохматого и расстроенного, с улыбкой, с какой никогда не смотрел на Феликса. Все же они упустили невероятно много, столько всего не замечали вокруг себя, сосредоточившись на своих кошмарах и сожалениях, бредя дорогами, ведущими к обрыву, и тем ценнее сейчас было подмечать бьющую ключом жизнь в этой разрывающей сердце ссоре. Той ссоре, что стала самым ярким доказательством борьбы со смертью. Борьбы ради борьбы, потому что… …в этом и был смысл всего. – Зря? – мужчина скупо рассмеялся. – Ты и правда тугой на голову или думаешь, все подряд удостаиваются чести услышать, как он на них орет? Джисон, подняв голову с плеча, закатил подсохшие глаза и, вложив в них весь скепсис, что еще можно было наскрести в своем измученном сердце, посмотрел на друга. Слова Минхо, сказанные во время ссоры, потоком звучали в голове, пока не дошли до тех, что распаленный парень пропустил мимо ушей. Дыхание сбилось, успев процедить лишь сиплый возглас осознания. Прикрыв ладонью рот, Хан упал в кресло, продолжая раз за разом прокручивать в голове сказанное Минхо и теперь собираясь вслушиваться в эти слова до тех пор, пока не умрет. Ссора, кажущаяся ему безысходной, спором слепого с глухим, теперь стала совершенно неважна, неважными стали сомнения и ревность, обиды, и единственное, что имело значение – слова Минхо и он сам, достаточно смелый, чтобы их произнести. Эти слова не дадут Хану остановиться, позволят развести огонь на островке посреди моря смерти и сберечь его от неспокойных темных вод.

Позволят сделать вдох.

«…я люблю тебя».

Сам же Минхо, с трудом переживший нервный – так скверно начавшийся – рабочий день, и теперь, прячущийся в глубине своей пустой квартиры, жизнелюбивых мыслей Джисона не разделял. Не разделял он и направленного в светлое будущее взгляда Чана и, что было куда более важным, совсем не хотел думать о собственных словах. Пожирающая его досада, заменяла благодарность и любовь злостью и разочарованием, на корню срубая стремление сделать счастливым себя и Джисона. Руки Минхо почти опустились. Вот так просто и быстро. Чего стоили его решения, раз их разменяла одна произнесенная фраза?.. И чего, в таком случае, стоила его любовь? Должно быть, всего и ничего одновременно. Казалось, будь она целым миром, и он бы оказался сожженным дотла. Достанься ей роль реки, и она была бы уничтожена засухой. Будь она сердцем – так непременно тем, что разбилось на тысячу кусков. А что если она – море?.. Неужели такое же, каким он представлял себе окружающие короткую жизнь темные воды? Такое же море, как и море смерти. Похоже, его любовь не стоила ничего. Потому что и сам он ничего не стоил. «Что бы сейчас сказал Феликс?..». Гоняя, круг за кругом, слова Джисона, всматриваясь в его покрасневшие глаза, что навсегда отпечатались в памяти, мужчина поежился. С каждым новым витком поставленных на повтор воспоминаний, что-то внутри него, непродолжительно пребывая в конвульсиях, погибало, оставляя телу холод и дрожь. В тишине, почти оглушительно громко, застучали зубы. Режущие жаром глаза интуитивно забродили по полкам, выискивая единственную фотографию Джисона. Ту самую на которой он, не отрываясь, смотрит на Минхо. Смотрит так же, как смотрел сегодня, когда спорил, а потом бросил в лицо ядовитые слова. Интересно, какие глаза смотрели на него в ответ?.. «И почему тут так холодно?.. Просто нестерпимо холодно». Хорошо, что для того, чтобы согреться, Минхо нужен был плед, а не Хан. Лишь бы оказалось, что мерзнет тело, а не воющая от тоски душа или тянущееся туда, где ему не место, сердце. Укутавшись с головой, Ли сел на пол. Зубы продолжали стучать. Мысли – бродить по воспоминаниям. Однажды, после разговора с Чаном, Минхо не без страха подумал о том, что и он, и Джисон могут оказаться друг для друга неправильными людьми в неправильное время. Тогда и ханово желание задеть, и проигранная борьба самого Ли – просто попытки выпутаться из всего, шанс данный кем-то свыше. Шанс, который они оба, вопреки всему, отвергают. Но ведь тот, кто по-настоящему любит, не будет стремиться причинить боль. Не станет он и сдаваться, так, как сейчас сдается Минхо. Тот, кто правда любит, не станет так отчаянно цепляться за обиду, не сможет забыть все хорошее, превознося плохое… «Кажется, звучит, слишком знакомо…». Сомнений в том, что Феликс, оставивший их всех, любил его, у Минхо не было. Еще, он много раз говорил, что счастлив, и все же не смог противиться себе. Он был светом и померк, забрав с собой любовь и оставив боль. Он был… …и теперь его нет. А еще, из-за него могло бы не быть самого Минхо и, вероятно, даже Чана. Выходит, не все можно измерить и оценить. Будь жизнь так проста, не было бы необходимости разбираться в этом, не так ли? Не было бы дилемм, бесконечных выборов, решений и последствий…

«Что скажешь в свое оправдание, Феликс?».

Минхо, сильнее натянув плед, выдохнул. Холод пробирал до костей, укутанные пальцы ломило, а занятая размышлениями голова горела, будто помещенная в печь. Мужчина вдруг вспомнил летний сон. Сон про зиму, чьи холодные ветра унесли от него Феликса. Может, эта зима просочилась в жизнь и хочет унести что-то еще?.. Может, ошибки оживили её, позволив выйти из кошмара прямиком в реальность?.. Будь тут Ликс, он бы рассмеялся. Сказал, что Минхо чудак, а еще, то, что любящим людям, как и всем прочим, свойственно ошибаться. Мы – бродящие в море смерти – должны ошибаться, чтобы оставаться живыми. Да, что-то такое он бы и сказал. Он это умел. Умел понимать жизнь, уловить суть разных вещей, объяснить. И, может, поэтому не смог остаться?.. Но у Минхо все получится. В конце концов, ему нужно жить за двоих и, вероятно, за двоих ошибаться. Жизнь стоит небольших беспокойств и разочарований. Стоит их и Хан Джисон.

Этот упрямец.

Любимый Хан Джисон.

– Знаешь, Феликс, ты мог бы уйти уже после того, как у меня все наладится, мог бы мне все объяснить, – проваливаясь в забытье, недовольно пробубнил Минхо. – Тогда я бы не потратил весь день на то… чтобы жрать себя… живьем… Шея расслабилась, позволяя тяжелой голове опуститься на плечо. Сомкнувшиеся челюсти, найдя опору, наконец, прервали клацанье зубов, а мысли растворились, погружая мужчину в спасительный лихорадочный сон. Из под прикрытых век скользнула одинокая, обжигающая кожу слеза, и Минхо, застонав, дернул рукой, пытаясь стереть ее со щеки, но вместо этого распахнул глаза и понял, что стоит на поляне. Осень, уже сорвавшая с сереющих деревьев пожелтевший покров, дышала в лицо влажным запахом, прибитых к земле мертвых листьев. Где-то там же, неподалеку, разливаясь холодными водами, журчал ручей. Должно быть, Минхо вернулся сюда, чтобы, как и хотел летом, спуститься к нему. Только вот Феликса рядом больше не было, а одному здесь делать совершенно нечего, да и обман этот Ли совершенно не нравился, и что-то это, да значило, ведь… …сейчас март, а не октябрь. «Почему же я так уверен, что это октябрь?..». – А, ну да… – протянул он, вглядываясь в серое полотно неба. Обреченное осознание эхом разлилось над поляной. Точно также во сне про зиму его жизни сказал и Феликс. Тогда его, уже давно мертвого, это совсем не удивило. Похоже, теперь подыграть своему подсознанию, должен и сам Минхо. Или этим он и занимался все это время?.. Может, на самом деле, сейчас и есть октябрь, который он не сумел пережить и все эти месяцы были игрой его воображения в предсмертной агонии, лишь демонстрация вариативности жизни.

Тогда это место – его личный ад?..

Что ж…

Прогоняя вместе с бессмысленными теперь размышлениями очередную волну озноба, мужчина, решившись, сделал шаг в сторону редкого леса. Тонкое журчание определенно доносилось оттуда, и Минхо представил, как вода, огибая камни, течет куда-то вниз, скрываясь меж голых стволов. Под ногой что-то неприятно хлюпнуло. Взгляд – медленно и боязливо – переместился с деревьев на землю и, вместо высохшей грязно-серой травы уперся в алеющие цветы ликориса. Минхо удивленно крутил головой: причудливые соцветия теперь покрывали всю поляну, создавая под ногами настоящее багровое море. Бесспорно завораживающее, но слишком пугающее. «Противоестественное». От топтаний на месте, хлюпающий звук повторился вновь, и мужчина, охнув, поднял ногу. С подошвы его ботинка капала густая темная жидкость. В нос ударил железистый запах. Кровь внизу быстро сворачивалась, ступни начали вязнуть в омерзительной темно-красной грязи.

Море паучьих лилий на деле оказалось топью.

«Я так и не дойду до ручья?..». – Минхо. Услышав знакомый, не к месту звучащий голос, мужчина порывисто обернулся. В десятке метров от него стоял бледный, точно снег, Джисон. Уголки его поджатых губ были приподняты, плечи – опущены, настолько сильно, будто держали невидимый груз, а усталый взгляд тонул в темнеющих под глазами кругах. – Что ты здесь делаешь? – Вот, Минхо, смотри!.. Хан, добродушно улыбнувшись, поднял руку. По тонким пальцам, держащим стебель сорванного ликориса, текла, капая вниз, вязкая кровь. – Почему?.. – только и вырвалось из онемевших губ. – Если бы ты был цветком, то этим, – Джисон, продолжая улыбаться, схватился за соцветие, со злостью выжимая его, и шагнул вперед. – Я дарю его тебе! Минхо, мотнув головой, отступил. От влажного звука хотелось морщиться. Кровь, уже просочившаяся внутрь ботинок, вынуждала перебирать пальцами ног, в попытке избавиться от неприятного липкого чувства. – Куда же ты, любовь моя? – протянул Джисон, сделав очередной шаг. – Не подходи. – Этот цветок тебе не нравится? – звучал наигранно жалостливый сиплый голос. – Прямо как я?.. – Ты – не Джисон. Остановись! – Таким я тебе не нужен?.. Губы Минхо задрожали. Тяжелый запах крови вызывал головокружение, к горлу, не позволяя вдохнуть, подошел ком. Сделав очередной шаг назад, мужчина почувствовал, как проваливается его пятка. Руки забили воздух, пытаясь ухватиться за что-то, чего тут было не найти, а в следующий момент тело рухнуло в гнилую жижу, давя некогда красивые багровые цветы. – Уходишь от меня?.. – Джисон, теперь возвышающийся над Минхо, покачал головой. – Это не ты, – отозвался Ли, скользя взглядом по окровавленной одежде. – Хочешь бросить и меня, Минхо?.. Этого ты добивался? Улыбка человека, притворяющегося Ханом, стала плотоядной. С его кистей, заливая и брюки Минхо, и без того красные соцветия ликориса, не переставая, лилась кровь. – Только не тебя… – заворожено следя за красными дорожками, прошептал Ли. – Только не тебя! Смех, сиплый и обреченный, до ужаса знакомый и в то же время совершенно чужой, пролетел над поляной, градом обрушиваясь на мужчину со всех сторон. Зажмурившись, он схватился за голову, пытаясь вытряхнуть из нее все происходящее здесь – во сне или наяву – моля о тишине. И она – долгожданная и спасительная – отозвалась. Накрыла белым саваном, словно одеялом, и тотчас избавила от кошмаров. Щурясь, Минхо, приоткрыл глаза: тонущая в море паучьих лилий поляна была пуста. Облегченно выдохнув, он приподнял бедра и, с трудом подмяв под себя ногу, встал на колено. Обессиленный и потерянный, мужчина смотрел на собственное лицо, отражающееся в багровой луже. На бледной коже выделялись прилипшие ко лбу пряди волос, пухлые приоткрытые губы слегка подрагивали, а выступивший пот капал с кончика носа прямо в центр круга на поверхности темной жидкости. В этом же месте, словно что-то прорывалось к нему с другой стороны, запузырилась кровь. Круги шли один за другим, искажая лицо Минхо, заменяя его другим, раскрасневшимся и испуганным. Пытаясь заглянуть внутрь отражения, мужчина наклонился, едва не касаясь лужи носом. Пробившиеся сквозь толщу крови горячие руки вцепились в его лицо, утягивая на самое дно, а в следующий момент…

…он, наконец, открыл глаза.

Белый потолок, сменивший серое небо, давил, впиваясь в глаза острыми прямыми углами. Многократно прикушенные высохшие губы саднило от гуляющего по квартире холодного воздуха. – Боже, Минхо, да ты же весь горишь! – взвыл чей-то голос. – Что же мне делать?.. Так… Сейчас... Ли обвел глазами пространство вокруг себя. Чьи-то горячие руки то и дело прикладывались к его лбу. Влажный от пота плед скомкался, неприятно давя на отлежанную руку, а голова, расположенная на чем-то мягком, слегка кружилась. Никакой крови вокруг. Никаких цветов. – Ты слышишь меня?.. Потерпи немного… – чужие пальцы легонько сжали виски, перекладывая тяжелую голову с бедер на прохладную подушку. – Вот так… Я поищу лекарство. Шаги – неширокие, нервные – увели человека с теплыми руками и Минхо, наконец узнав в его голосе Джисона, резко поднял голову. Стены поплыли, предрассветные сумерки пасмурного дня заглядывали в окно, щадя воспаленные глаза. Бездушное серое небо равнодушно смотрело на распластавшегося по полу человека. Оно было совсем неотличимо от того, что нависало над усеянной цветами поляной. Облокотившись на онемевшую руку, Минхо, через силу, поднялся и, слегка пошатываясь, направился следом за скрывшимся где-то в квартире гостем. Чтобы убедиться в том, что кошмар продолжается или, наконец, поверить в то, что мучительное «сегодня» стало долгожданным «завтра».

«Или сгореть заживо в прибравшем его к рукам аду».

Джисон, топая пятками, уже направлялся обратно в комнату. В одной руке он сжимал пакетик с лекарством, в другой – стакан воды, не расплескать которую стоило огромных усилий и возникший, словно ниоткуда, Минхо, никак этому не способствовал. – Ты зачем поднялся?.. – недовольно и испуганно пролепетал Хан. – Ложись скорее! Стоящий столбом Ли никак не отреагировал на эти слова. Прямой как струна, возвышающийся над Джисоном, он судорожно бродил остекленевшими глазами по его лицу и телу, оглядывая с ног до головы, выискивая что-то одному ему известное, что-то, что он боялся найти. Уголки его покрасневших губ, задрожав, опустились. Потянувшись к рукам Джисона, он ухватился за запястье, нервно и спешно засучивая рукав его толстовки своими ледяными непослушными пальцами. Вода, плескавшаяся в стакане, пролилась на носки, вынуждая завороженного Хана очнуться, подпрыгивая и проливая еще больше. – Что ты делаешь? Сейчас же все разольешь!.. Ли не слушал, неаккуратно разворачивая чужие локти, пристально, осматривая каждый сантиметр предплечий, Тех, с которых на него и цветы только что капала густая темная кровь. «Или каких-то еще?..». Не найдя того, что искал, Минхо замер. Вмиг потяжелевшие руки опустились синхронно с головой. Из приоткрытого рта вырвался рваный выдох и Джисон, обеспокоенно подавшись вперед, попытался заглянуть ему в лицо, ожидая увидеть там что угодно, кроме катящихся по щекам слез. – Минхо, ты чего?.. Мужчина не отвечал. Из не моргающих глаз продолжали катиться слезы. Дрожащие губы больше не скрывали всхлипов. Глядя на него, взволнованного и растерянного, Джисон и сам едва не плакал, а когда, поддавшись порыву, осмелился подойти ближе – почти вплотную – на его теле, заключая в крепкие объятия, сомкнулись руки. – Сон или не сон? – прошептал, наконец, Минхо. – Сейчас?.. – удивленно отозвался парень, продолжая сжимать в руках стакан и лекарство. – Ты долго спал, но сейчас не спишь. Ты меня не узнаешь?.. – Я тебя узнаю. Если это ты. Я не верю. – Не веришь мне? – Не верю себе. – Тебе снился плохой сон? – понял, наконец, Джисон. – Не удивительно, ты ведь весь горишь до сих пор… – Сон или не сон?.. – повторил Минхо, скрипя зубами. – Я жив или мертв?.. Джисон, окончательно перепугавшись, попытался освободиться из болезненно крепких объятий, но Ли, словно не желая его выпускать, лишь сильнее вжался в тело. Так, будто хотел впитать его тепло. Будто пытался коснуться прячущейся где-то внутри души. – Что если это не реальность и я, уже мертвый, тешу себя тем, что ты рядом… – Нет, Минхо!.. Ты не… Я не… – Ты дарил мне его, – сдавленно проговорил мужчина. – Этот окровавленный, стоящий на самом краю смерти, цветок. Подсказывал, что я умер тогда, а потом утянул на самое дно багрового моря, где мне самое место. Так ведь?.. Но это ничего… Главное, что ты в порядке. Теперь я вижу, что ты в порядке… Джисон тяжело выдохнул. Пальцы Минхо судорожно сжались на его плечах, будто чувствуя, что парень с трудом держится на ногах. Стакан выскользнул из опустившихся рук. Остатки воды с шумом пролились на холодный пол, и Ли, на мгновение придя в себя, отстранился, с нежностью вглядываясь в лицо человека напротив. – Да. Ты в порядке. Я рад. Я так рад… – Ты жив. Поверь мне, хорошо?.. И сон закончился. Все закончилось. Мужчина застыл, меняясь в лице. Его распахнутые покрасневшие глаза покосились куда-то в сторону двери, а затем, вернулись к Джисону, который, осторожно сжимая в ладонях пальцы Минхо, скользил взглядом по его влажным торчащим во все стороны волосам, складкам в опущенных уголках рта, отекшим от слез векам, заставляя себя запомнить каждую деталь. Чтобы пообещать, здесь и сейчас, никогда больше такого не допускать. Чтобы на себе почувствовать силу любви и боли, которую она в себе несет. – А что если… ты просто видишь меня, как я видел его?.. – Тогда у меня проблемы, правда?.. – Правда, – Минхо быстро закивал. – Но, если это действительно так, я тебе помогу. Так же, как он помогал мне. Главное – не бойся и не иди за нами. Джисон, пытаясь подавить слезы, улыбнулся. Глаза Минхо лихорадочно блестели, на щеках разлился, вызванный жаром румянец, а кошмар, усугубленный болезнью, никак не отпускал. Разглядывая его – теперь беззащитного и потерянного – Хан подумал о тот, что он наверняка простыл в тот вечер, когда пошел прямо в снегопад, не боясь холода и не думая о последствиях, переживая лишь о том, что теряет кого-то важного. Теперь Ли стоял здесь, пытаясь убедить ловящего его взгляд парня в том, что давно мертв. Даже в беспамятстве совсем не думающий о себе, не переживающий о смерти и не скорбящий по собственной жизни. Все, что его волновало теперь – жизнь Джисона и его безопасность. Единственное, что вело – любовь. Любовь к упирающемуся, завистливому и нерешительному человеку, постоянно ошибающемуся и порой легкомысленному, неидеальному, но … …живому, как и он сам. И, как он сам, любящему. – Минхо, – Хан поднял руку, прикладывая пальцы к покрасневшей щеке, – я бы никогда не подарил тебе такой цветок… – Почему?.. – мужчина, подавшись вперед, с досадой вскинул брови, будто слова собеседника задевали его за живое. – Почему?.. Потому что паучьи лилии – это про встречу, которая невозможна, а я здесь, рядом с тобой, и уходить не собираюсь. А ты?.. Ты останешься со мной? Минхо, с трудом удерживающий сознание, медленно моргнул. Плечи его расслабились, вмиг потерявшие силу ноги больше не держали, и Джисон, обхватив горячее тело, помог ему опуститься на пол, осторожно укладывая тяжелую беспокойную голову себе на бедро. Все, что он мог сделать сейчас – отдать Минхо овладевающему им мороку и остаться стеречь его болезненный сон. Быть рядом, когда он проснется и после…

«Всю оставшуюся жизнь».

Перебирая пальцами темные влажные волосы, Джисон думал о том, что паучьи лилии, так сильно пугающие Минхо, это не про них двоих. Они про необратимость судьбы, про скорбь, пропитавшую нутро. Паучьи лилии про Феликса. Они про любовь, которую не смогла разрушить даже смерть, потому что… …её, куда раньше, разрушила жизнь. Хан поморщился, сдерживая всхлип и, подняв свободную руку, растер по щеке одинокую, норовящую опуститься на лицо Минхо слезу. – Он останется бродить… там, – вторя мыслям Джисона, сквозь сон проговорил Ли. – Где?.. – В этом кровавом море… Совсем один. – Мы… не можем остаться с ним, – с сожалением заметил Джисон и, испугавшись собственных слов, прикусил язык. – Мы и не должны, – меланхолично, из последних сил протянул Минхо. – Нас ждет жизнь… А его – покой… Тяжело вздохнув, мужчина обмяк, наконец, погружаясь в спасительный сон. Джисон, больше не сдерживая слез, наклонился, прижимаясь лбом к холодному виску возлюбленного. Ровное глубокое дыхание Минхо перебирало рассыпавшиеся по лицу волосы парня, чьих мыслей теперь тоже касалось море. То самое, в котором они навсегда оставляли Феликса.

Море смерти и море перерождения.

Багровое море паучьих лилий.