Young blood!

Сеул в тот мирный и счастливый год радовал хорошей погодой, лето было в разгаре. Несмотря на то, что совсем скоро прогноз обещал сезон дождей, жители продолжали наслаждаться ласковым ветерком на их лицах. Тысяча девятьсот девяносто пятый год для всех тянулся медленно, будто янтарный мёд. Лишь немногим было известно, какие события на самом деле скрывались от общества, от счастливых улыбок и сладкой ваты, продававшейся за пары тысяч вон очаровательными старушками. От яркого неба и ощущения безопасности, что проникало в саму землю, по которой ходили беззаботные люди. Так продолжалось довольно долго. По всей стране в тот год произошли крайне тревожные случаи, когда людей, совершенно не склонных к побегам или внезапным решениям уйти из жизни, находили мёртвыми в разных частях Сеула или близлежащих лесных массивах. Те люди обычно были примерными семьянинами, у них была стабильная работа и множество друзей, их всех объединяла одна судьба — их растерзанные мёртвые тела находили случайные прохожие или местные жители. Таких дел набралось с десяток по всей стране, и все убийства были похожи друг на друга. Чтобы было проще понять, почему, детективы и полицейские воссоздавали одну и ту же картину и условия. В этой составленной фантазией зарисовке чаще всего была плохо освещённая одинокая узенькая улочка или тропа, ведущая в лес. Лес прилегал вплотную к жилым домам, и многие любили гулять там, по маленькому скверу. Он больше походил на глухую чащу без фонарей, и свидетелей, как правило, не находилось. Жертв убивали на месте, только в редких случаях утаскивая их в более укромные места. Словно вампир, возможный преступник укрывался даже от малейшего проблеска света и разделывался со своей жертвой. Было множество догадок о мотивах столь зверских преступлений. На телах убитых находили необычные следы порезов, больше похожие на когти или тонкие лезвия, направление которых было в одну сторону. Их обнаруживалось много, и некоторые их них проникали глубоко под кожу, доходя до внутренних органов — от таких рваных ран не было спасения, и наступала почти мгновенная смерть. Люди скорее умирали от болевого шока и потери крови, которой в их телах оставалось столь мало, будто убийца выпивал её. Судмедэксперты в то время мрачно подмечали, что это было лучшим исходом, и убитые почти не мучились, но с детективами, в те дни столь суровыми и с головой погружёнными в расследования загадочных убийств, они не решались так шутить. Спустя несколько непродолжительных расследований, обычно заходивших в тупик, было решено объявить преступника серийным. Невозможно, чтобы разные люди могли совершать одни и те же чудовищные вещи. В этом были убеждены практически все, кто участвовал в так и не давших плоды расследованиях. Незаметно для всех, в общественность просочилось множество фактов и информации о зверских расправах на севере и востоке Сеула, поползли жуткие слухи о самых настоящих вампирах и сектантах. Город продолжал жить своей яркой и беззаботной жизнью, вот только в сердцах каждого теперь были посеяны сомнения — а безопасен ли этот идеальный мир? *** Полицейская академия утопала в зелени цветущих деревьев, она была далеко от Сеула, и жизнь потому слегка отличалась от того вечного потока, что затягивал в себя всех невнимательных и недальновидных. Однако стены академии гремели от счастливых голосов выпускников, что наконец сдали последние экзамены и уже с нетерпением готовились вернуться из Асана к семьям. Кто-то не собирался тратить времени и жаждал сразу же приступить к службе, но Чхве Хёнсок, который считался одним из самых молодых выпускников, не взирая на приказ академии и распределение, много раз даже перед выпуском говорил с президентом академии. Он требовал больше времени, больше нагрузок, но мужчина, глянув на него с доброй, словно отеческой усмешкой, лишь покачал головой. Этот юный, совершенно выдающийся парень двадцати лет, всегда привлекал внимание. За это Хёнсока любили и ненавидели одновременно, на что он, конечно, крайне редко реагировал. Было нечто странное в его поведении иногда, если не ненормальное, но всё это приписывали его нестандартному мышлению, особенностям, благодаря которым он стал бы идеальным полицейским. — Эй, крошка-хён, — вдруг кто-то взял его в крепкий захват, и Хёнсок, с трудом освободившись, развернулся. Это был Ким Сынхун, его друг. Очаровательный парень, на самом деле, высокий и статный, но раздражающий. — Чего ты завис тут? Все уже собираются. — Пойдёте в бар папаши Йесоль? — Хёнсок чуть улыбнулся и расслабился, но всё же как-то нервно поправил воротник рубашки. — Ты так говоришь, как будто собираешься нас кинуть… — Сынхун отступил от него, сузив глаза. Кажется, Хёнсок не хотел отрицать очевидного. Он просто равнодушно хмыкнул и пожал плечами. Это было ошибкой, ведь друг снова набросился на него. — Да брось! Ты это серьёзно?! Как можно не отметить такой день? — Наверное, я присоединюсь, но позже. Хочу сначала позвонить семье и зайти на тренировочный полигон. — Только недолго. Если не придёшь, то напишем на тебя рапорт. — Конечно, — Хёнсок закатил глаза, не оценив шутки, и они вместе вышли в просторный и уже постепенно пустевший коридор академии. В Асане, как обычно бывало весной, была уже довольно жаркая погода, и воздух на солнце плавился, лишь иногда превращаясь в резкие и тёплые порывы западного ветра. Это не могло не радовать всех, кто оставался в городе на время каникул, но Хёнсок уже скоро хотел вернуться в столицу, к родителям и двум сестрам. Младшей, Сольхён, исполнилось уже десять, и он успел соскучиться. Она наверняка уже забыла его, а вот Чонджа, будучи чуть младше самого Хёнсока, даже и не думала о нём. Хёнсок подозревал, что из вредности и обиды. В последний раз, когда он был в Сеуле, он застукал её целующейся с каким-то старшеклассником и чуть не избил до смерти этого уродца, так как тот бессовестно лапал её. Конечно, из-за этого разразился целый скандал. Хёнсок никогда не забудет, как из-за родителей того парня его чуть не выперли из академии, и он лишился стипендии. С тех пор пришлось пообещать самому себе, что он больше никогда не станет создавать проблем. Йесоль, дочь владельца самого крупного бара в Асане, была точной копией Чонджи. Такая же красавица, нежная и хрупкая. Так же привлекает придурков вроде его одногруппников, которые после выпивки любят распускать руки. Поэтому Хёнсок сомневался, идти туда или нет. Он боялся не сдержаться, всё испортить. Это происходило всегда, когда он видел несправедливость, но в этот раз он столкнулся с чем-то абсолютно ужасающим, что касалось ни чувства долго, ни жажды защитить. Вечером все его чувства притупились, мысли заглушились звоном стаканов с соджу и бесконечными раундами в караоке, где голоса срывали все, включая Сынхуна. Хёнсок не принимал участия и лишь отстранённо наблюдал за друзьями. Йесоль была в безопасности сегодня — кажется, только что вышедшие хиты привлекали пьяную толпу больше, чем симпатичная девушка за барной стойкой. Она не переставала пристально следить за Хёнсоком, её губы постоянно трогала слабая улыбка, но никто, даже сам Хёнсок, не смог бы это заметить. Она хранила свои чувства при себе, как самую сокровенную тайну, но они были обращены не лично к сидевшему за самым дальним столиком юноше, а тому, кем он являлся. Хёнсок, между тем, ощущал себя странно, поэтому решил, что на сегодня хватит, и предупредил друзей, что лучше пойдёт домой. На громкие возмущения и уговоры остаться он лишь покачал головой и отмахнулся — было слишком плохо, чтобы продолжать празднование. Сознание мутилось, а тошнота все смелее подбиралась к горлу. Сквозь густую пелену проскользнула важная мысль — Хёнсок так и не позвонил семье. Наверное, мама станет волноваться, но он непременно объяснит ей, что не получилось позвонить обещанным вечером, и что его отвлекли друзья, желавшие отпраздновать выпускной… С трудом дойдя до своего съёмного домика в безлюдном районе недалеко от центра города, он разулся, пошатываясь, прошёл в крохотную спальню и упал на кровать. Его дыхание было глубоким, как если бы он по-прежнему хотел усмирить тошноту, а голова гудела от боли. Хёнсок слабо застонал, не привыкший к тишине, хотел было включить радио, но быстро передумал — двигаться категорически не хотелось, а в сознании всё продолжала крутиться мысль, что он не позвонил своим родителям, не поговорил с сёстрами… Сольхён будет ворчать. Скажет, что из-за него был плохой день в школе, а ей так важно было услышать наставления и тёплые слова… Как будто только это и было важно для десятилетней девочки, соскучившейся по старшему брату. Для Хёнсока это в какой-то момент показалось таким абсурдным, что он глухо засмеялся, всё-таки с трудом поднялся и немедленно направился в туалет. После того, как его стошнило всем выпитым в баре, он почувствовал себя лучше. Подставил подрагивающие пальцы под ледяную воду и умылся, мысли вдруг потяжелели. Он не был плохим человеком для родных. Просто иногда они так сильно раздражали своей громкостью, попыткой влезть в его жизнь и научить чему-то, что он думал об их внезапном исчезновении, если не смерти. По этой же причине Хёнсок не мог порой подойти к телефонному автомату и набрать заветный номер. Он просто-напросто не был готов к разговору, который по определению должен быть долгим. Хёнсок упал на кровать, с трудом расстегнул рубашку и тяжело выдохнул, закрывая глаза. Он испытал почти сокрушительное облегчение, когда мысли наконец-то превратились в пустые сосуды, разом разбившиеся и оставившие после себя лишь долгожданное безмолвие. В нём лишь осталась надежда, что утро настанет как можно позже, а его сон будет крепким и исцеляющим. Но всё оказалось далеко от реальности. Его сны наоборот стали почти душащими, рваными и резкими. Они окрашивались и заливались алой кровью, были громкими и противными, как если бы кто-то в умалишённом экстазе водил длинными острыми когтями по стеклу. В конце концов Хёнсок в ужасе вскочил с кровати. Он гулко дышал, его губы были бледными и сухими, в горле тоже пересохло. Хёнсок долго так сидел, уставившись в пустоту, затем, с трудом придя в себя, откинул с ног сбившееся одеяло и встал с кровати. Наконец-то приведя в себя в порядок, он раздвинул шторы и зажмурился от яркого солнечного света. Оно поднялось уже достаточно высоко, так что Хёнсок предположил, что стрелки часов перешли за десять утра. Он уже и не помнил, когда в последний раз так поздно просыпался. Готовив себе завтрак из того, что оказалось в холодильнике, он был полностью погружён в мысли о сегодняшнем ночном кошмаре. Всё это настолько было похоже на явь, что становилось не по себе, и в груди сразу появлялось необъяснимое стеснение. Обычно происходило так, что он сразу же забывал всё плохое, но в этот раз всё было иначе. Хёнсок слишком отчётливо слышал во сне голоса своих родителей и сестёр. Надрывный крик Сольхён был самым громким и сразу же вонзался осколком в разум, превращаясь в предвестника чудовищной катастрофы. — Придурок, — Хёнсок легонько стукнул себя кулаком по макушке, наконец сел за стол, но аппетит у него пропал напрочь. — В чём проблема была позвонить до того, как идти в бар… Он взял палочки, захватил было пожаренное мясо, но тут же бросил его обратно в пиалу, как только увидел, что оно было с кровью. Он сглотнул вязкую слюну, его опять затошнило. Отвратительное чувство не покидало его долго, и он решил оставить весь приготовленный завтрак на потом, обойдясь стаканом воды. До отъезда домой оставалось несколько часов. За это время Хёнсок забрал документы из академии, терпеливо выслушал наставления от старших и президента. Это не заняло много времени, но он успел устать. По дороге домой он встретил Сынхуна, и вместе они зашли в хозяйственный магазин, чтобы Хёнсок пару чистящих средств — он снимал домик у милой несварливой женщины, и хотелось бы перед выездом всё оставить в порядке. — Какой-то ты кислый сегодня, — Сынхун с подозрением изучал лицо друга, как и всегда, очевидно, замечая больше, чем кто-либо. — Что, всё ещё отходишь после вчерашнего? — Это так заметно? — Вообще-то, да. Что-то мне подсказывает, что ты не отползал от унитаза всю ночь. — Придурок, — Хёнсок чуть сморщился, но потом улыбнулся. — Я спал как младенец сегодня, просто аппетита нет. — Допустим, я тебе верю, — Сынхун удовлетворённо кивнул, затем следуя за Хёнсоком к кассе. Когда друзья вышли из магазина, солнце уже пряталось за плотными облаками, стремительно летевшими к линии горизонта. Молча Хёнсок направился в сторону своего дома, а Сынхун, кажется, собирался сказать что-то ещё, так что пошёл вслед за ним. — Жалко, что ты ушёл вчера так рано, — загадочно и игриво произнёс он. — Почему? — Хёнсок глянул на него с любопытством. — Ёнук всё-таки получил разрешение Йесоль станцевать с ней. Это было, конечно, мило, но то, как парниша был возбуждён просто от того, что она взяла его за руку, — Сынхун еле сдерживал смех. — Это было нечто. — Что ж, по крайней мере, он был счастлив. — Не то слово… О, уже пришли. — Хочешь зайти? — Хёнсок остановился перед воротами и открыл их, поднял взгляд на Сынхуна. Тот в нетерпении кивнул и первым ступил на территорию дома. Сынхун родился и вырос в Пусане, там был его дом. Несмотря на хорошие шансы устроиться в Сеуле, он каждый раз от этого отказывался — говорил, что там его не ждёт ничего, кроме бесконечной работы и скучной повседневности. Столицу он не любил не потому, что там было уж слишком много местных, которые не любили приезжих и относились к ним с подозрением. Хёнсок на это почти обиделся, однако с лёгкостью принял желание друга — у него тоже была своя жизнь, о которой Хёнсок так и не успел нормально спросить. Все его друзья были для него чем-то далёким, как призраки или невидимки, и чаще они просто выполняли какую-то функцию — с кем-то он ходил выпивать, кто-то становился собратом по переживаниям насчёт итоговых экзаменов, и лишь некоторые были достаточно близки, чтобы Хёнсок был решительно настроен по-настоящему скучать по ним из-за скорой разлуки. Наверное, всё-таки он будет иногда тосковать по Сынхуну и академии. Все годы обучения там пролетели, как какой-то сумбурный и несвязный фильм, где Хёнсок был в главной роли. У него были взлёты и падения, разочарования в себе и сомнения, а ещё бесконечная любовь, которую он стремился передать своим родным, находившимся так далеко. Спустя два часа друзья без сил рухнули на диван, когда уборка была наконец-то закончена. Сынхун грыз палочку от чупа-чупса, что-то напевал себе под нос, пока Хёнсок просто отдыхал, закрыв глаза и не шевелясь. Времени перевалило за полдень, солнце поднялось в зенит, и воздух становился всё тяжелее. В углу тихо ворчал телевизор, транслируя какое-то дурацкое шоу, но это ворчание показалось Хёнсоку почти успокаивающим. Он больше не вспоминал о ночном кошмаре. Он думал лишь о том, как скоро приедет домой, к родителям, и как крепко обнимет Чонджу и меленькую Сольхён. — Я тут подумал… — ленно начал Хёнсок, приоткрывая глаза. Сынхун отреагировал, кивнув. — Может, всё-таки будешь иногда приезжать в Сеул в гости? — Это было бы здорово, — откликнулся Сынхун. Он наконец-то перестал грызть палочку и кинул её в мусорный пакет одним точным броском, победно ухмыльнулся. — А других не зовёшь? — Ну… Не думаю, что я достаточно близок с остальными. Это почему заставило Сынхуна просиять, словно драгоценный камень. Его улыбка стала почти ласковой, и он повернул голову к Хёнсоку. Тот посмотрел на него в ответ. — Значит, мы лучшие друзья? — с некоторой надеждой и нескрываемой радостью спросил он. — Да, — уголки его губ тоже непроизвольно поползли вверх, и он облегчённо выдохнул, будто смог ответить на самый сложный и заветный вопрос в своей жизни. «Теперь у меня есть лучший друг».

***

На железнодорожный вокзал Хёнсок приехал ближе к вечеру. Там было людно, и он даже встретил парней из академии, которые учились в параллельной группе. Они поздоровались, но в целом заводить какой-то разговор не стали, ведь, по сути, это было бы крайне неловко. Да и Хёнсок не мог реагировать ни на кого вокруг. Он с каждой секундой чувствовал себя всё более уставшим. Когда Хёнсок проснулся, то уже объявляли центральную станцию Сеула. Он пулей вылетел из вагона и почти перешёл бег, вот только и сам не знал, почему ему как можно быстрее оказаться дома. Наверное, потому что необъяснимое ощущение, что вот-вот произойдёт что-то необратимое, появилось у него из-за сегодняшних дурацких снов. Сложно было контролировать себя, и сердце билось, как бешеное, когда Хёнсок наконец-то доехал на такси до многоэтажного дома. Манпо-дон всегда был районом довольно популярным. «Мост Радуги» радовал своей красотой и завораживал всех вышедших на очередную вечернюю прогулку, а сахарную вату, несмотря на наступление темноты, по-прежнему продавали. Иногда из-за вечного гомона и смеха Хёнсок думал, что в его родном районе каждый день что-то празднуют. Он непременно наблюдал за людьми из окна (им досталась квартира в новостройке прямо с видом на мост), когда был подростком, хотел присоединиться к ним, разделить с ними эфемерную радость вместо того, чтобы готовиться к уже сводившим с ума экзаменам. Но сейчас он не обращал внимания на всё это. Хёнсок бежал мимо смеха, мимо ярких гирлянд и громкой музыки, что играла в ближайшем кафе. Он боялся, что соскучится ещё сильнее, что паника поглотит его с головой, и он умрёт, так и не попросив прощения Сольхён за то, что не позвонил. В окнах их квартиры почему-то выключен свет. Хёнсок набрал побольше воздуха в грудь и зашёл в дом, ощущая, как сердце бьётся быстрее. До пятого этажа оставалось всего три пролёта, когда он заметил, как по полу под его ногами скользнула тень. Он тут же дёрнулся и поднял голову, но загадочного человека уже нигде не было. Почти бегом Хёнсок поднялся на пятый этаж, осмотрелся, не понимая, почему внезапное исчезновение тени его начало душить. Или же… Почему он так отчётливо чувствовал запах тёплой крови? Хёнсок с трудом стерпел этот липкий и навязчивый запах. Он медленно обернулся, посмотрев на приоткрытую дверь своей родной квартиры, размеренно, с затаённым дыханием и клокотавшем в груди сердцем прошёл внутрь, в сумеречную темноту. Затем в нём что-то умерло. Это происходило снова и снова, отчего тело его тяжелело, а к горлу в очередной раз подкатила тошнота, и он упал на колени. Хёнсок закашлялся, не успев осознав, как по щекам потекли слёзы. Они текли бесконечно, пока он метался по залитой кровью квартире, пока пытался нащупать пульс у лежавших на полу мамы и Чонджи. Отца, уже такого же холодного и неподвижного, Хёнсок нашёл на кухне — мужчина уронил голову на стол, его всегда идеально выглаженная серая рубашка пропиталась красно-бурой кровью из-за сквозной раны в спине. Он не хотел знать, где Сольхён, но всё-таки заставил себя пройти в её с Чонджой комнату. По сравнению с общей обстановкой дома, бесконечно тёплым и гниющим воздухом, в розовой небольшой спаленке не было никаких изменений. Лишь со стула упала на пол её любимая голубая кофта. Хёнсок помутневшим взглядом осмотрел всё внимательно, но с ужасом и облегчением сделал вывод, что Сольхён здесь нет. Он повторял про себя, что такое просто-напросто не могло произойти, и его разум помутился, он вдруг и сам стал неподвижен, хотя его руки дрожали с такой силой, что невозможно было вызвать полицию. Хёнсок схватился за голову, не сумев сдержать крика, вдруг рухнул на колени. В нём таилась ужасающая надежда, что мама с папой, Чонджа и Сольхён смогут когда-нибудь простить его.