Young blood!

Он помнил, что всё произошедшее дальше было безумным и кровавым сном. Должно быть, его действительно признали бы виновным в убийстве своей семьи, но президент академии заверил общественность и ведущих расследования в том, что Хёнсок на время совершения преступления проходил квалификационные выпускные экзамены. Так он оказался в полицейском участке Манпо в качестве свидетеля — единственного, кого полиция мучила в течении полугода, пока велось расследование. Всё это время он держался за то, что Сольхён жива, и что ей просто не позволили вернуться, но это было слабым утешением. Оно не убедило родственников, и на похоронах все продолжали косо смотреть из зала на главного скорбящего. Хёнсок же, опустив голову, сцепил руки перед собой, не двигался и лишь делал поклон подходящим проститься с его родителями и младшей сестрой. На портретах они все выглядели счастливыми и умиротворёнными, Хёнсок не смел поднять на них глаза и выдержать хотя бы мгновение, ведь в его памяти они остались не такими радостными. Они пострадали из-за него, умерли по его вине, хотя полиция никогда бы не смогла этого доказать. Все присутствующие словно чувствовали это и помогали Хёнсоку потонуть в раздирающем душу ощущении, что всё действительно останется на его совести. Длинной вереницей тянулись желающие проститься с умершими, а у Хёнсока уже не оставалось сил видеть их. Его родители и сестра были хорошими людьми, так что пришли даже те, кого Хёнсок видел впервые, а ради Чонджи пришли не только её школьные друзья, но и тот парень. Кажется, он сделал это, чтобы поиздеваться над незадачливым старшим братом своей возлюбленной, однако Хёнсок этого не заметил. Он похоронил всех своих близких, Сольхён пропала без вести. В первые годы и на протяжении ещё очень долгого времени Хёнсок не терял надежды найти если не сестрёнку, то хотя бы её тело. Но судьба обошлась с ним не столь благосклонно, подвергла суровым испытаниям, лишив сна и покоя на целые месяцы. Как в бреду он вступил на службу в полицейский участок, где совсем недавно его допрашивали, стал рядовыми полицейским, выезжавшим на мелкие вызовы вроде драк или жалоб на шумных соседей. Так началась рутина, поглотившая Хёнсока с головой. Наверное, об этом и говорил Ли Сынхун, но Хёнсок не видел ничего страшного в том, чтобы пропадать на работе большинство времени, а затем возвращаться в маленькую квартирку лишь за тем, чтобы поспать пару часов. То место, где не так давно его встречали радостными возгласами и тут же приглашали ужинать, стало местом преступления. По просьбе Хёнсока дверь заперли и опечатали, и иногда он мог прийти туда, чтобы в очередной раз изучить каждую деталь, каждую улику, а если сил на это не находилось, то он в изнеможении падал на диван, запачканный засохшей кровью. Ко всеобщему ужасу, здесь ничего не изменилось с того дня. Тёплый, сладковатый трупный запах заставлял поморщиться, багрово-серые пятна напоминали Хёнсоку, что он так и не закончил начатое, застыл в трауре, будто в мушка в янтаре. Он ненавидел это, но сопротивляться не мог — чудовище, оставившее его в одиночестве, добились своего. — Расследование продолжается? — Хёнсок слышал в тоне Сынхуна жалость. — Хён? Ты в порядке? — Почти полгода прошло. Я кое-что нашел, но отдел… Мне кажется, они пытаются закрыть дело как можно быстрее. — Они не нашли подозреваемого? — Они подозревают меня, Сынхун. Потому что больше некого. — В этом нет смысла! — Сынхун, судя по звуку, ударил по столу, тяжело выдохнул. — Хён… Я могу взять отгул и приехать к тебе. Ты только скажи. — Спасибо, Сынхун, — Хёнсок поджал губы и уткнулся лбом в холодное стекло окна, прикрыл глаза. — Я… Попытаюсь уснуть. Всё хорошо, не стоит приезжать сейчас. Лучше позови меня выпить, когда наступят праздники. Сынхуна это слабо убедило. Он старался настаивать и по итогу уступил, первым положил трубку, оставив своего хёна в тишине не особо обустроенной и тёмной квартиры. Он упал на кровать и, совладав с душащей злобой, наконец почувствовал, как засыпает. На тумбочке рядом стояла баночка снотворного. *** Сеул в марте двухтысячного Хёнсоку запомнился новой волной истерии в прессе. Если до этого он не был вовлечен в какие-то дела, и его жизнь на работе продолжалась в виде однообразных поручений и разбора бумажек, то сейчас кое-что изменилось — таинственные убийства возобновились. Хёнсок был обязан ехать на место преступления в ночь, в ужасную погоду, но детектив убедил его, так как семью Чхве убили тем же способом. Похожим был не только почерк, но и ужасающие последствия, а улик, как всегда, не оказалось. — Тебе скоро придётся занять мою должность, а не быть бесполезным шкетом, который раздаёт штрафы за неправильную парковку, — детектив Кан обожал повторять это и произнёс заветную фразу в очередной раз, будто она хранила в себе силу что-то изменить. — Сердце разбивается, когда смотрю на тебя. Хёнсок шёл за ним, так же, как и старый детектив, перешёл ограждения и ленту, скрывавшую небольшой участок тропы от репортеров и зевак. На жалкие миллисекунды вспыхивали огни фотокамер криминалистов, и лишь благодаря им было видно, во что превратилось человеческое тело после встречи с неизвестным. Хёнсок сглотнул вязкую слюну и поспешил за наставником, впервые за много лет чувствуя себя беззащитным щеночком. В этом холодном месте пахло смертью, и даже запах мокрой земли и дождя не перебивали его. Уверенности Хёнсока, что он справится и не сбежит, оставалось всё меньше. К горлу подкатывала тошнота, но он игнорировал её и появившееся головокружение. Его нервы по-прежнему оставались нежными и восприимчивыми, но он боролся с этим, каждый раз переступал через себя, потому что не мог потерять доверие коллег и наставника. — Что известно об убитом? — детектив как-то слишком бесцеремонно выхватил бумаги из рук работавшего на месте полицейского, проигнорировал его растерянность и потом подал бумаги Хёнсоку. — Как будто ничего, я прав? — Кто нашёл тело? — Хёнсок спросил первое, что пришло в голову, и полицейский провёл их чуть дальше от места преступления, к машине неотложной помощи. Там, в полном ужасе, на грани безумия сидела женщина средних лет. Её длинноватые чёрные волосы были растрёпанными и мокрыми, она беспрестанно куталась в плед, дрожала, глядя в одну точку с таким отчаянием, будто увидела свою собственную гибель. Хёнсок заметил, что её жёлтое платье было слегка запачкано землёй и кровью, а колени были разодраны. Это наводило на мысль, что она была не просто свидетелем и каким-то чудом избежала смерти. — Что с ней? Доктор, у неё шок? — Да. У неё сильный шок, но до этого было ещё хуже. Нам пришлось вколоть успокоительное и перевязать руку, потому что её поранили. — Сильно? — на этот раз Хёнсок тоже не остался в стороне. Детектив Кан отступил, как бы давая ему право работать вместо него. — Это были… Порезы? — Верно, порезы, — парамедик кивнул, — Как от когтей дикого животного или ножей. Хёнсок с детективом переглянулись. Мужчина нахмурился, но не предпринял попыток заговорить со свидетельницей, а вместо этого молча вышел на улицу, вновь под проливной дождь. Он был расстроен чем-то, заведомо воспринимал эту ситуацию как проигрышную и сомневался, что им удастся успешно завершить это дело. Хуже только то, что монстр вернулся спустя столько лет, смело и нагло начал наводить новые порядки, не стесняясь посторонних и наслаждаясь своей безнаказанностью. Хёнсок наблюдал, как тело помещают на носилки, накрывают его плотным брезентом, потому что белое покрывало тут же бы пропиталось кровью и промокло под ливнем. А так никто больше не увидит того, что случилось этой ночью. Она сохранит память о чудовищном преступлении подобно женщине в грязном жёлтом платье. Она так и не смогла оправиться от трагедии и много дней не выходила из дома, пока соседи не заподозрили неладное, не почувствовали странный запах, доносящийся из её дома. — Чанхё ведь совсем недавно похоронила своего брата, — бабушка с озорным, но будто тяжёлым взглядом подавала детективу и Хёнсоку чай. Они приехали в Булькван-дон, чтобы выяснить, куда пропала свидетельница, но раскрылись другие, более важные обстоятельства. Старушка села напротив них, сложив руки на коленях. — Вы знаете, он приехал навестить её спустя долгое время, после женитьбы и повышения на службе… У Чанхё больше нет родных, кроме него. — Когда вы видели госпожу Ли в последний раз? — Дайте подумать, — старушка поджала губы, зашевелила пальцами, будто перебирала нити времени в поисках того самого дня, затем посмотрела на детектива. — Это было четыре… Нет, три дня назад. Похороны Сончоля уже прошли, а она всё ходила, как в воду опущенная. Страшно было оставлять её одну… Хёнсок проигнорировал подозрительный привкус чая, сославшись на то, что ему теперь постоянно чудился привкус крови на языке. Он поставил чашку на блюдце, тихий стук пробил тишину визгливым скрежетом. Старушка дёрнулась, верно испугавшись этого неожиданного звука, а детектив, тяжело вздохнув, поднялся из-за стола. — Ах, вы уже уходите? — Да, бабушка. Нам нужно ещё расспросить ваших соседей, но перед этим скажите — происходило ли что-то странное за эти три дня? Женщина опустила свои маленькие глазки, глубоко задумалась и вскоре кивнула. — Собаки больше не лают. — Вы имеете в виду… — Район у нас старый, порядки тоже. По дворам вечно бегают своры дворовых собак и гоняют кошек, но сейчас… Их словно и не было никогда. Детектив Кан так сосредоточился на её словах, что не попрощался перед уходом. Хёнсок торопливо поклонился ей, извинившись и пожелав хорошего дня, и поспешил за наставником, ощущая, что детектив напал на какие-то весомые умозаключения. Хёнсок порой не поспевал за ним, но всё равно не жаловался и не собирался окликать. Они всё шли по старому району, меж маленьких домиков, покосившихся заборов и смеха дворовых мальчишек, беззаботности которых позавидовал бы любой взрослый. Детектив Кан остановился, когда они уже вышли на более просторную улицу, к новостройкам, закурил. Он был как обычно молчалив и не спешил делиться мыслями с Хёнсоком. Он бесконечно долго проверял себя, пока Хёнсок уже сделал все выводы и пришёл к довольно размытому, ничем не подтверждённому выводу — с госпожой Ли тоже случилось нечто страшное. — Нам нужно вернуться к её дому, — наконец глухо произнёс детектив. Хёнсок кивнул, садясь на край скамейки и осматриваясь. Трудно было поверить, что так близко от места трагедии кипит жизнь, туристы с любопытством лезут во все возможные заповедники и парки, а местные просто чувствуют, что имеют право обладать каждым кусочком сеульской земли. Однако никому не была подвластна судьба и смерть, поэтому втайне Хёнсок надеялся, что больше никого не постигнет участь его семьи или госпожи Ли. Они прошли на территорию её дома, ещё раз всё обследовали, и детектив дёрнул за ручку входной двери. Та оказалась заперта, но мужчину это не остановило — наверное, не только Хёнсоку показалось, что из дома действительно доносился неприятный запах, поэтому он с лёгкостью выломал старый некрепкий замок, ввалившись в дом. Он тут же сморщился и закрыл нос. И здесь воздух пропитался смертью. Всюду царил беспорядок, на кухне в раковине — гора немытой посуды, в гостиной почему-то перевёрнуты стол и кресло, разбиты антикварные вазы. У Хёнсока сложилось впечатление, будто он попал в тот самый день, поэтому тут же напрягся и настороженно глянул на детектива — тот был не менее взволнован, поэтому всё же заставил себя убрать руку от лица и достал пистолет. Запах становился сильнее по мере того, как они приближались к подполу. Там же Хёнсок услышал шорох, в неуверенности помедлил, схватив сонбэ за рукав. — Внутри кто-то есть, — негромко сказал он, указав на дверь в подпол. — Надо вызвать наших. — Справимся, — коротко отозвался Кан и вновь двинулся к подполу. Скрипнула дверь, и шорох прекратился. Хёнсок был как на иголках, ему тоже пришлось потянуться за револьвером в нагрудной кобуре. Детектив перед ним спускался по ступеням так спокойно и решительно, что ему стало дурно — этот человек никогда не думал о последствиях. Вопреки словам детектива, он всё-таки вытащил пейджер, набрал номер и отправил короткое сообщение, надеясь, что их помощь действительно не понадобится. Ступеньки скрипели под ногами натужно, и всё отчётливее становились пугающие, мерзкие звуки, словно кто-то разрывал мягкую плоть голыми зубами, напиваясь кровью и с жадностью проглатывая особо лакомые кусочки. Запах превращался в нечто густое и тёплое, как сама кровь, пока в жилах Хёнсока она буквально заледенела от ужаса. В подполе было темно, лишь из маленьких окошек проникал белый свет мартовского солнца. Но этого хватило, чтобы осознать — навязчивым гудением был рой мух, садившихся на разлагающиеся трупы животных. Это были пропавшие собаки. Пол под ними уже пропитался трупным ядом, и дышать становилось практически невозможно, маски не спасали. Когда Хёнсок об этом подумал, в углу что-то шевельнулось, дёрнулось, сверкнув глазами. Детектив замер, как вкопанный, когда создание посмотрело на него, затем отбросило кусок гниющей плоти, выступив на свет. Хёнсок так и остался стоять на верхних ступенях, не в состоянии поверить, что это в самом деле происходило. Он словно попал в фильм ужасов, в невообразимо жестокий и сюрреалистичный, как сон душевнобольного. — Господин… — этот голос был отвратительным скрежетом. — Вам… Всё ещё нужны мои показания? Детектив с трудом подавил крик ужаса, немедленно отступил и посмотрел на Хёнсока через плечо. Тот же не сумел отвести взгляда от того, что осталось от госпожи Ли. Она вся была грязной, на ней были траурные одежды, уже оборванные и испачканные кровью, волосы падали на лицо, скрывая ужасающий оскал. Она шумно выдохнула, издавая мученический стон, и Хёнсок тогда заметил, насколько острыми и были её зубы. — Ли Чанхё, вы в порядке? — как можно увереннее спросил детектив Кан, но голос его предательски дрогнул. Женщина среагировала на это и медленно встала. Окружённая тушами мёртвых животных, она переступала их, шла к полицейским шатко и неустойчиво. — Остановитесь и поднимите руки. — Я… Хочу дать… Показания… Живым трупом она продолжала идти к ним, заставляя отступать, её ладони повисли вдоль тела. С длинных поломанных когтей капала кровь, и тогда Хёнсок дёрнул детектива за плечо. — Уходим. Быстро. Мужчина всё ещё целился в неё, держал на расстоянии, потому что с каждой секундой они всё меньше чувствовали себя в безопасности. Они не могли это игнорировать. Госпожа Ли теперь потеряла свой облик, да и тогда, в ту роковую ночь четыре дня назад она уже не была прежней. Хёнсок отреагировал первым, развернулся и побежал прочь по ступенькам. Следом за ним поднимался детектив и внезапно взбесившаяся женщина. Она понеслась за ними с ужасающим, пробирающим до дрожи воплем, однако они успели закрыть дверь прежде, чем ей удалось оказаться вместе с ними в доме. Старая деревянная дверь была ничем по сравнению с монструозной силой, но вопреки этому Хёнсок и детектив Кан навалились на неё всем весом. То, что до этого хрупкая женщина теперь могла запросто свернуть им шеи и разорвать глотку, проносилось в сознании невероятной и абсурдной идеей. — Надо уходить, — почти истерично крикнул Хёнсок стоящему за его спиной детективу. Силы были на исходе. — Сонбэ, она убьёт нас! Мужчина не отвечал, словно подчиняясь неведомой силе, он продолжал наваливаться на дверь, кряхтел, словно отказывать признавать, что всё происходящее — реальность, и что чудовище в темноте подвала больше не было сломленной и перепуганной женщиной. Но затем всё вдруг прекратилось. Душераздирающие крики, скрежет длинных когтей по дереву, перемежающиеся с беспорядочными стуками — всё стихло. Звучал лишь тихий скулёж, который превратился в плач. Понемногу это дало Хёнсоку расслабиться совсем, и вскоре он обернулся к детективу. Тот выглядел неважно, его скрытое маской лицо покраснело от натуги, сам он будто выпал из реальности и всё продолжал прижиматься к двери. Это Хёнсока испугало, он тряхнул Кана за плечи, даже хотел дать пощёчину, но сдержался. — Детектив Кан… Детектив Кан! Вы меня слышите? Мужчина вздрогнул, поднял взгляд и постепенно вышел из неясного ступора. Он выпрямился, будто ничего и не случилось, но был всё ещё бледен. На лбу выступила испарина. — Вам лучше выйти на улицу, детектив Кан. Я вызову скорую. — Не надо, мелкий… Я сам, — мужчина неповоротливо шагнул назад и быстро направился к выходу. По звукам Хёнсок понял, что того стошнило. Он и сам сдержался, каким-то чудом сохранил остатки самообладания и вновь прислушался к звукам за дверью. Ему тоже становилось уже дурно от мерзкого аммиачного запаха, но что-то держало его, не давало уйти. — Госпожа Ли, вы там? Плачь затих, стал менее смелым. — Да, я здесь… — сдавленно и мягко ответила женщина, шевелясь. — Господин, мне… Мне плохо и очень трудно дышать. — Сейчас я открою и дам вам выйти, — Хёнсок держал револьвер наготове и слегка отошёл в сторону от двери. — Не делайте резких движений и поднимите руки, когда будете выходить. Вы поняли? — Хорошо… Пожалуйста, скорее… Хёнсок повернул ключ в ржавом замке, распахнул дверь и тут же сделал шаг назад. Ли Чанхё сидела на пороге, окровавленные руки были опущены, и у неё не было больше сил двигаться. Она с трудом подняла мутный и напуганный взгляд на молодого полицейского, по щекам текли слёзы. Словно то, что они видели в подвале совсем недавно, было каким-то бредовым помутнением сознания. Словно эта женщина всегда была такой слабой и беззащитной. Еле поднявшись на ноги и пройдя пару шагов в дом, она пошатнулась и упала. В ней больше не было угрозы, но Хёнсок не собирался бросать её. Вскоре завыли сирены полицейских машин и скорой. Почуяв спасение, Хёнсок тоже поспешил к выходу, и в тот момент холодный вечерний воздух казался для него благословением. Он немедленно направил туда медиков и утилизаторов, а сам бессильно упал рядом с детективом, который вперился тупым взором в пустоту. Было похоже, что он потерял какую-то внутреннюю опору, провалился в бездну чего-то неисправимо жуткого и тёмного, как отчаяние. — Эй, малец… — глухим басом заговорил он, привлекая внимание Хёнсока. — Что-то я… Не могу больше. — Вам нужно в больницу, сонбэ. — Да послушай ты, я не об этом, — детектив Кан перевёл дух и спрятал руки в карманы куртки. Хёнсок успел заметить, как дрожали его пальцы. — Я больше не могу вести это дело. — Что вы имеете в виду? — Хёнсока медленно, будто болезнь, поражала страшная действительность. Он бы и рад бороться, но по тому, что Кан рассуждал об отставке минимум полгода, сомнений не осталось — теперь ему предстоит разбираться со всем одному, если его новый наставник пожелает закрыть это дело. Хёнсоку было так же тяжело принять все эти безумные, не укладывающиеся в голове события. Из дома на носилках вынесли госпожу Ли. Было опасно прикасаться к ней, она получила сильное отравление трупным ядом, но всё-таки сумела каким-то образом выжить. Хёнсок приезжал к ней в больницу, сидел у её койки и порой выслушивал часами несвязные и неразборчивые речи. Она была привязана ремнями, чтобы никто не пострадал от неизвестно откуда взявшихся приступов ярости, но однажды Хёнсок пошёл против этой меры и подошёл ближе, спросил, может ли он посмотреть рану на её руке. Женщина качнула головой, и Хёнсок принял это за согласие. Он аккуратно закатал рукав больничной сорочки, оголив левую руку, невольно замер и сглотнул. — Мне больше не больно, — умиротворённо произнесла Ли Чанхё. Хёнсок отступил от неё. Её кожа была разорвана, как от множественных укусов. Рана будто была свежей, висела лохмотьями и даже не думала заживать. Но крови не было. Это было похоже на рисунок, просто умело выполненный грим, но никак не на что-то реальное. Хотелось сделать что угодно, лишь бы прекратить это всё сейчас же, проснуться и начать всё заново, вернуться к родным. Хёнсок зажмурился, затем снова уставился на женщину, когда вдруг рана начала затягиваться сама собой. Это было чем-то сверхпугающим, ненормальным, от чего по спине побежали мурашки. Разве такое возможно? Разве обычный человек способен на что-то подобное? — Видишь? — она слегка провернула запястье в ремне, чтобы показать гладкую кожу. Она будто стала наставницей, заботливой учительницей, ведавшей об очевидных вещах маленькому несмышлёнышу. — Не бойся… — Кто вы такая? — выпалил Хёнсок. Дрожь в его голосе заставила госпожу Ли улыбнуться. Она сделалась тихой, безмолвной, как статуя, и она всё не прекращала кротко улыбаться. Это было ловушкой, в которой Хёнсок оказался совершенно неизбежно…