Пожизненное заключение

Четыре «Лучшее домашнее задание» - Подними выше, говорю! – рявкнул папа, одной рукой попуская сетку, а другой хватаясь за трубу. Я глубоко вдохнул, хотел закрыть глаза, но потом осознал, что это будет не самая лучшая идея, и поднялся еще на одну ступеньку выше, максимально вытягивая руки вверх. Я стоял на маленькой лестнице, которая шла как комплектующее к бассейну, который, кстати, я потом до вечера отмывал, ведь уже давно нужно было его сложить, осень заканчивалась, а тот всё стоял на террасе, одиноко плескаясь зелеными волнами, которые облизывали проросшие мелкими водорослями стенки. Высоты я боялся всегда, и не понятно, почему. С самого детства отец таскал меня то измерять водным уровнем угол будущей крыши(а это, на минуточку, был третий этаж), то собирать черешни( тем деревьям было по пятьдесят лет как минимум), и у меня должна была выработаться привычка, но нет. Я боялся даже встать на стул, когда нужно было помочь маме завесить шторы. А когда я промахивался или делал что-то не так, отец всегда сердился. А как тут не промахиваться, когда у тебя голова кругом идет? Страх за оправдание никогда не принимался для моих родителей, так что приходилось делать такие дела с полуобморочным состоянием и борьбой за жизнь без преувеличений! - Натяни на себя...ещё, ещё немного....., - он достал из кармана плоскогубцы и закрепил ими стяжку на трубе. Потом повторил то же самое с моей стороны, чуть ли не пихая подмышками мне прямо под нос. Сколько себя помню – отец всегда пахнул потом и мылом. Странное сочетание и не самое приятное. Тот скудный урожай, над которым мы работали всё лето, был собран, кукурузные стебли выкопаны и сожжены, деревья подрезаны и удобрены, в общем, огород был пуст и готов к зиме, и мне наконец-то соизволили соорудить волейбольную площадку, если это можно было так назвать. Я работал каждый день после школы чуть ли не весь октябрь, бежал делать сломя ноги каждую хотелку отца, возил землю маме на клумбу и помогал пересаживать туи, и конечно же, уборка огорода была за мной, и выкопать двадцать четыре восемьдесят метровые ряды кукурузы было чуть ли не подвигом для меня, и всё ради одного – научиться играть в этот клятый волейбол, получить эту возможность тренироваться. Отец, конечно же, не сразу принялся за работу и протянул до середины ноября, и только когда я уже чуть ли не со слезами на глазах начал просить его вбить хотя бы трубы, он, поручив мне ещё с десяток разных дел, по их выполнению решился исполнить обещание. И вот, полтора часа его работы и почти два месяца моей взамен – волейбольная площадка стояла посреди огорода. Перед этим я выкосил и сгреб всю мертвую траву, а когда трубы были установлены – сделал метки и очертания опилками. - А летом что с ней делать? – спросил отец за ужином позднее. - Ничего. Сетку снимем, трубы пусть стоят, не мешают же. – ответил я, и по коже прошелся какой-то зуд, сердце заколотило, будто на моих глазах хотели стереть в пыль творение всей моей жизни. — Это понятно, а играть то ты где будешь? Я пожал плечами. До лета было ещё далеко, полно времени, чтобы придумать решение проблеме. Сетку и мяч я купил за подаренные на день рождение деньги. Родители подарков мне никогда не дарили, поэтому я ничего на день рождение себе не просил и ничего не ждал, ведь «устроить праздник это и был самый настоящий подарок». Даже если мне и было слегка обидно, с другой стороны, я понимал, что, наверное, так и есть, и если бы другим знакомым родители не устраивали чуть ли не встречу с джином на их дни рождения, я бы даже и не подумал, что в этом есть какая-то странность. Проблема была в том, что играть мне было не с ким. И если раз в неделю мне удавалось вытянуть отца из кресла поиграть со мной – этого было недостаточно. Я звал к себе Милу, хоть и соперник из неё был никудышний, ведь в спорте она вообще не блистала, как в принципе, и я, но даже та не могла приходить ко мне на часик попытаться сыграть, ведь постоянно нянчилась с сестрой. Так мне и приходилось часами напролет учиться хотя бы хорошей подаче, и если верхняя у меня вообще не получалась, то нижняя, со временем, стала лучше. Но эта глава не об этом. Однажды, вроде бы это уже был декабрь, второе или третье число. Олеся Карловна появилась в классе после звонка, застучала каблуками по красному паркету и уселась за учительский стол. Я сидел за второй партой во втором ряду, и сразу отложил телефон, в котором пытался сложить кубики в виде этажей дома как можно ровнее. Она всегда смотрела мне на руки под парту с таким укором и строгостью, что я без слов подчинялся, и если бы можно было, то ещё и отвернулся, вжался в угол, только бы эта женщина на меня так не смотрела. Вообще мне Леська, как мы называли учительницу между собой, мне нравилась. Она преподавала хорошо и была из разряда сильных, прирожденных к своему делу учителей. Но при этом играться с ней, делать из неё дуру...ну этого никто себе не позволял даже в малейшем проявлении. Уважаемая женщина, которую помимо страха я успел даже полюбить, что ли. Ну не такая Леська была, как остальные, понимаете? Умная, и вовсе не попадала под зарисовки стереотипов об учителе, не была противной и злобной, какими мы привыкли видеть учителей. Да, она была строгой, но я был достаточно умен, чтобы не принимать строгость за злобу и ненависть. Наверное, всё потому, что Леська и вправду любила свое дело и была счастлива, ей было незачем срываться на учеников и искать в их ошибках и промахах возможность смыть свой бачок. Так вот. Что было дальше...а! Целый урок мы писали диктант-автопортрет, и почти под конец Вова начал кричать, что на улице начал падать снег, первый снег в этом году. Мы, конечно же, все отвлеклись и посмотрели в окна, где и вправду медленными кувырками, подрываясь и проваливаясь опускались снежные хлопья на пожелтевшую траву школьного двора. Мне так сильно захотелось подойти к окну, одной рукой прикоснуться к холодному стеклу, а второй опереться на горячую батарею! Я часто делал так, уходя из физры. Возвращался в класс, становился в пустом классе возле батареи и пялился в окно, ища таких же прогульщиков, или же провожая взглядом учителей, спешащих в учительскую или наоборот, уходящих из неё(она находилась в том самом маленьком корпусе с красной крышей) - Сядь на место, Вова. – спокойно попросила Леська, и Шпана, как его называли парни, тут же опустился на свое место. - На домашнее задание вы должны написать такое же сочинение, только темой будет не описание картины, а кого-либо из ваших одноклассников. Оценка за это повлияет не только на месячный, но и семестровый бал по украинскому языку. Ещё раз поясню структуру. На начале вы даете мне, читателю, базовые факты о человеке, которого вы описываете, затем детально изображенная внешность и под конец – ассоциации с ней. Какие чувства вызывает взгляд этого человека, смех? Почему нет, походка, может быть привычка заламывать пальцы, кусать ногти, вы должны прописать каждую деталь этой личности. Всё понятно? Смех....привычки...взгляд, - записывал я в уголку тетради. Со всех сторон послышались спешные «да», ребята собирались быстрее, чтобы смыться на улицу. Я без каких-либо раздумий выбрал человека, которого должен был описать в сочинении. И тот сидел позади меня, аккуратно слаживал ежедневник и пенал в портфель, дальше у нас шел труд, и мы забирали все свои вещи, так как в наш класс на это время приходила группа четвероклассников на урок венгерского. - Боже, ну словно баба! Сколько можно собираться? – крикнул Нагиму Вовка и получил «шуточный» удар в бок за это. - Заткнись, Шпана. Не видишь, почти готов. – Нагим подошёл к вешалке и надев синий пуховик, уже собирался уходить, но я, остановил его возле двери. Вы даже не представляете сколько энергии у меня уходило на то, чтобы просто заговорить с ним, контролировать свой голос, мимику и жестикуляцию во время этого и не выглядеть, как отсталый. Нагим, как я понял за всё это время, и так не был от меня в восторге. Ну, как не был в восторге, я имею в виду, что ему было плевать на меня, он никогда не обращался ко мне, ибо было незачем. Я не был отличником, у которого можно списать, я не был хорошим спортсменом, с которым можно было бы поговорить о грядущих областных соревнованиях, я не играл в эти дурацкие танки и вообще я не был тем парнем, таким мужицким, что ли, не о чем с такими как я таким как он разговаривать. Но всё же я решился. - Чего тебе, Десна? (прошу, не смейтесь с этой клички, ибо я до сих пор зализываю душевные раны), - спросил он, на лице нарисовалось удивление, мол, что ты вообще можешь от меня хотеть. - Можно тебя сфотографировать? – уверенным, таким легким тоном задал вопрос я, словно интересовался у лучшего друга, как прошло его утро. Нагим ухмыльнулся, оглядываясь на ждущих в коридоре Диму и Ваню, и сказал: — Вот ещё. Из чего это? - Ну, для домашки же, для чего ещё. – пожал плечами я, будто и не зная, как буду разглядывать ту фотку до часу ночи, фантазируя, что мог бы вытащить из экрана хотя бы его клона, положить возле себя и обниматься до утра. - Так ты обо мне писать собирался? – Нагим удивлённо захлопал глазами, не улавливая, не видя в моих действиях никакой логической последовательности. - Да, а что тут такого? – так ровно, невозмутимо спросил я, наклонив голову и улыбнувшись. Господи, если бы ты существовал, то у меня на полке в комнате должны были стоять как минимум три Оскара. Наверное, меня подпитывала любовь, ибо я не могу найти причины, откуда я брал силы на то, чтобы говорить всё это и вести себя так естественно. Наверное, я понимал, будь я соберусь и проделаю работу блестяще, или же никогда не взгляну ему в глаза и закопаю все надежды так глубоко, что никакие археологи не добрались бы к ним до конца времен. - Ничего, просто....мы...., - замялся Нагим. Мы...что бы он не говорил после этого, какими колкостями не пытался проткнуть мое сердце насквозь, это «мы» возродило бы меня из мертвых как минимум тридцать раз, это «мы» доставило меня на луну и обратно, «мы»...я и он, «мы», из его уст... - Ладно, валяй. – не найдя подходящих слов, согласился Нагим. Что он мог сказать, как ответить? Мы с тобой даже не друзья? Мы с тобой едва разговаривали за всё то время, что ты тут, в нашей школе? Я не знаю. Я мог только догадываться, но тогда я только ласкал себя теми двумя буковками, тем звуком, который связывал нас в таком малом, незаметном и незначимом контексте, но имел место быть, хоть и было всё это глупостью, но такой важной для меня, что всю ночь после я не мог уснуть, повторяя, вертя на губах в беззвучном крике «мы». Я достал из кармана свою мобилу – черную кнопочную Нокию и сказал: - Замри. Так и получился тот снимок, первая, такая четкая фотография Нагима, где он сквозь экран смотрел мне прямо в душу. Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х*Х -....но одна отличилась детальностью и выразительностью, будто художественный, даже литературный вырезок прочла. Денис, выйди, зачитай нам. – вырвала меня из полудрема Леська, я даже на месте подскочил, услышав свое имя, думал, ругаться собиралась, но нет. Учительница сидела со спокойным, каким то даже умиротворенным лицом и протягивала мне мою тетрадку. - Что? – удивился, нет, растерялся я. Мне вовсе не хотелось делиться такими интимными записями с кем-то, тем более одноклассниками. Я думал, всё будет анонимно и вообще Нагиму никогда этот текст не попал бы на глаза. Не знаю, сделала ли Леська тогда это специально или нет....не думаю, что та женщина могла быть такой глупой, чтобы не понять, не просчитать в голове примеры и получить сумму, нет. Наверняка она обо всём догадывалась, и теперь вопрос, хотела ли она мне добра, так сказать, подтолкнуть, намекнуть Нагиму что вот, фанатка твоя, принимай, или же наоборот, унизить перед всем классом? Я не знаю. Могу только надеяться на первое, так как Леська мне нравилась и нравиться до сих пор, так что примем её за школьного шиппера и не будем чернить её образ. - Говорю, работа мне твоя понравилась, хочу, чтобы ты зачитал её перед классом, побыл примером. – прояснила мне Леська, откидываясь на спинку стула в ожидании. Спину лизнул холод, а затем в неё вонзились когтями, маленькими, лицо же наоборот, будто керосином облили и черкнули искру, клянусь, если бы в тот момент я умер и оказался в раю или аду, то смотря от места нахождения я бы поцеловал Богу руку, или же черта под хвост, ни капли бы не расстроился. Но я оставался жив, хоть дышать было всё тяжелее и тяжелее. Может инфаркт? Может упаду вот на пол сейчас, проснусь от белых лучей, режущих глаза где-то в палате, и рассказывать ничего не надо! Давай...сдавайся! Но нет. Мой организм ослушался мольбы разума и продолжал работать стабильно и даже лучше обычного, благодаря выбросам адреналина. Словно прыжок из самолета, только вот без парашюта, только с этой зеленой, тоненькой тетрадкой в руках прямо в пропасть, раскрошиться и растечься по дну, словно никогда и не бывало. Я думал, честно думал побрыкаться, сопротивляться, соврать в конце концов, что-то придумать и отвертеться, но от одного полушария мозга к другому, и наоборот колыхали такие приливы и отливы, что я не мог думать ни о чём, в таком состоянии даже под пытками я бы не вспомнил, каково имя моей матери. Мою маму зовут мамочка, всё. В общем, забрал я эту клятую тетрадку, и открыв на четвертой странице, запретив себе смотреть, так сказать, в аудиторию, я начал читать, пока ещё не разучился. Я не хочу сразу раскрывать всё карты, тыкать палкой в лужу, вместо этого мы поиграем в гадалки, попробуем понять, о ком же я пишу, кого я разглядел под микроскопом не только ради этого задания, а просто потому, что хочется, за кем я наблюдал, словно ученый за крысой, привитой лекарством от всех болезней. Назовём этого человека Каштанка. Сама натура Каштанки вызывала восторг, да что там, даже её тень выглядела презентабельнее многих личностей. В каждом шаге собирался в одну точку соприкосновения весь существующий баланс, шире обычного, Каштанка шагала так, словно в метре позади и впереди неё из ниоткуда появлялась красная дорожка, сопровождающая её в любых направлениях. Голос у неё был не то, что тихий, а плавный, наверняка ещё не до конца сформировавшийся, он словно смазывал в наших барабанных перепонках раздраженные гулом и криками в коридорах шестеренки, исцелял их. Я бы узнал его из десятков, сотни голосов, будь они переплетены в возгласах. И знаете, не только голос напоминает мне о её близком присутствии, но и запах, исходящий то ли от пропитанной хорошим кондиционером для белья одежды, то ли это был парфюм или может её собственный запах вперемешку с шампунем, я не знаю, но он, как и сама Каштанка вся из себя, был уникальным, таким понятным, кричащим, вот она, позади или сбоку, стоит болтает, или листает ленту в КМ, Каштанка рядом. Мне тяжело описать тот аромат, ибо искусным парфюмером я не являюсь, но если попытаться, то что-то вперемешку с можжевельником и чем-то сладким, вроде засушенного имбиря или слегка подгорелой карамели. Микс был слегка резковат, но только поначалу, как обжигающий глоток чая, приятно расплавляющегося в горле. Так и с ароматом Каштанки, тебя дурманит по началу, а затем...ты желаешь, чтобы все запахи на свете исчезли, чтобы ничего не мешало чувствовать, наслаждаться и напиваться им. Родись Каштанка в золотом веке Афин, всё скульпторы пообрубали в конкуренции друг-другу руки, лишь бы получить её в роли натурщицы. Я, конечно, не видел её торса, но давайте признаем, у Каштанки не может быть что-то не идеального. Но так, как описать невиданное я не могу, ограничусь лицом героини моего повествования. С верху вниз? Я думаю, так будет лучше, дабы не свалиться, поднимаясь. Каштанка, от чего я и придумал ей кличку, имела густые, словно вручную вшитые каштановые волосы, которые блистали и в темноте, да если бы я вдруг ослеп, наверняка темная пелена перед глазами расступалась бы перед их сиянием. Мне было интересно, каковы они на ощупь, но только по догадкам я могу предположить, что волосы Каштанки мягки словно только выглянувшая из-под снега весенне девственна трава. Они тянулись по плоскому, низкому лбу к выстроенным, словно армия солдат в идеальном порядке, бровям, кончики которых тянулись к ним в ответ. Глаза – словно два бесконечных карьера, постоянно немного прищуренные, огражденные прямыми, словно иголки, ресницами, всегда настороже, мигали даже как-то резко, не томясь, чтобы ничего не упустить, не спать, не спать! В их палитре мешался деготь со светлыми хвойными смолами, будто кляксой брызнутых, перемешавшихся и воссоздавшихся в чем-то прекрасном и драгоценном для всего человечества, ведь в неповторимости цена, а Каштанка.... Словно лисьи, уголки глаз уходили в слегка сгорбившуюся переносицу, которая только придавала важности, черту уважения Каштанке. Весь нос, словно астрономическая карта, был усыпан веснушками, а спускаясь ниже мы обнаружим пухлые, но всегда обветренные и потрескавшиеся бледноватые губы, за которыми прятались, словно дезертиры, два ровных ряда зубов, нижний, тот что первый справа, был немного темнее других из-за удара мяча. Все это подчеркивалось длинной линией подбородка и подписывалось матовой, такой чистой кожей, что будь на земле такой чистоты вода в океанах, мы видели бы дно до последнего доходящего лучика...а как те лучи на ней плясали, какие тени выводили....Улыбаясь, Каштанка морщила нос, а журясь – выдвигала, наверняка не осознанно, нижнюю губу. Мне нравилось, как выгибались, метались её брови навстречу друг другу, когда она пыталась разглядеть что-то с доски, до последнего отрицая, что у неё проблемы со зрением. Можно так же упомянуть её длинные пальцы на руках, ногти на которых были усеяны белыми каплями, фейковые татуировки на запястьях и браслет на лодыжке, торчащий из подворотов. Парадоксальная была Каштанка, с виду замечательная – не наглядеться, и чем больше ты вдаешься в детали, тем тяжелее отвести взгляд, разве-что он встретится с её, и словно мушка залетела в глаз – ты сразу отворачиваешься и моргаешь как затыканный. И знаете, мне и не надо называть её настоящее имя, вы и так уже должны были догадаться, о ком идет речь. И если не в целом мире, то как минимум в нашем классе таких больше нету. В моей жизни тоже. Мне пришлось даже вылезть на обложку, так как страниц не хватило. Почерк у меня был широкий, а как вы видите, писать о Нагиме я мог часами напролет, представить миру диссертацию о тонкостях линий его лица. И что было у меня в голове, когда я писал это? Ведь слишком искренне, слишком томно и пропитано секретами любви. Да чтоб тебя! Конечно же, я не зачитал вслух. Пробежавшись глазами по рядкам, я ужаснулся. Я слишком увлёкся, улетел при написании. Я посмотрел на терпеливо ожидающую Леську, затем на скучающих одноклассником, из которых за мной наблюдали только Людка, Сережа и, конечно же, Нагим. Он ведь знал, что я писал о нём, и положительные комментарии со стороны учительницы вызвали у него интерес к моей работе. Но я не смог, и никогда не смог бы. Это ведь напрямую заявить «Я без ума от Нагима. Да. Спасибо». Я не мог этого допустить. Может быть.... Леська и вправду подумала, что я писал о девушке, не могла же она меня так подставить! Но я не дал себе упасть, и устремившись взглядом в тетрадь, начал мямлить выдуманный на ходу текст: У меня есть одноклассник по имени Нагим. Он высок ростом, хоть и не выше всех в классе, зато его плечи точно могут носить звание самых широких между нами, мальчиками. Он кареглазый, с каштановыми, волнистыми, будто стебли плюща, волосами, его лицо немного вытянуто, черты словно под линейку вырезаны, а ещё нос веснушками усыпан. Голова за головой, зеваки-одноклассники поднимали на меня косые взгляды, недоумевающие и требующие объяснений, затем перерастающие в смешки и улыбки, не обещающие ничего хорошего. Он улыбчивый, искренний и приятный парень, всё хотят держать его себе за друга. Нагим очень любит волейбол, рисование и рукоделие. Он чистоплотен и аккуратен. Все любят его за эти качества. Я закрыл тетрадку, изображая, мол, дочитал. - И что тут такого необычного? – фыркнула Ирка с места. – У меня вот такая же, только вот меня вы не хвалили. – обиженно протянула она Леське, а та в свою очередь хоть и сидела с ровной спиной и спокойным лицом, глаза выдавали растерянность и недоумение, она не понимала, почему я вдруг не стал читать написанного, но, слава всем богам, не стала ничего говорить. - Это был сарказм, моя дорогая. Можешь записать новое слово в уголок тетрадки. Такой сухой и ленивой работы я уже давно не встречала – натянуто ответила учительница, и, швырнув в меня «садись, Носко», зачитала тему сегодняшнего урока. Я вполоборота повернулся и глянул на Нагима. Тот сидел с каменным лицом и смотрел под парту, наверняка у него был там телефон. Я облегченно выдохнул и запустил пальцы во вспотевшие волосы. До конца урока все тело непроизвольно дрожало, и я морально готовился к одной из самых длинных десятиминутных перемен в своей жизни.