Пожизненное заключение

Пять «Бабочки в животе», часть первая. Близилось к новому году. Хоть зима и не была холодной, но снег выпадал чуть ли не каждый день, конечно, подтаивая за день, но не успевал до конца. Вечерний мороз укреплял его, а под утро – новый слой. Так всё и покрылось белизной, скрыло изъяны улиц, разбомбленные грунтовые дороги, плескающиеся грязью на кроссовки, серые, такие отчаянные деревья словно все в один миг повыходили замуж, натянули белые халаты и замерли в ожидании чего-то прекрасного. Знаете, в этом была особая эстетика, ехать в школу в сумерках и в сумерках же возвращаться домой. Сухой утренний воздух кусал губы на автобусной остановке, солнце ещё пряталось за горизонтом, отказываясь, придумывая отмазки, чтобы не выходить на смену, и конечно же, словно посыпанный крахмал, хрустел под подошвами примерзлый снег. А вечером, устремив взгляд в раскрашенное вечернее небо, где-негде утыкано, словно пробито, звездами, и всё вокруг мерцает, автобус, кашлянув выхлопами, оставляет тебя наблюдать за тем, как всё готовиться к одной большой остановке, пауза, после которой мир перерождается. Конечно, были и минусы, к примеру, в меня часто кидались снежками местные мальчики, а я, с деловым лицом и натянутой улыбкой оттряхивал куртку, до последнего убеждая себя, что это вон так они шутят, а не гнобят. Но я готов был мириться с этим. Я любил зиму. Мне нравилось выходить перед закатом на улицу, пройтись к самому концу, где замер когда-то мчащийся ручей, пройтись по нём, попрыгать, как никак, упасть на задницу, матерясь во все стороны, затем пройти к безмерному полю, словно ступить на кухонный стол какого-то гиганта. Белая скатерть и ничего больше – беги, расставив руки и дыши, дыши, дыши! Ты жив, ты можешь всё, весь мир к тебе стремиться! Зима. Всегда по-своему особенна и как бы ни морозила – тепла сердцу. В то утро дома все суматошились, у Захара были какие-то соревнования и мама гоняла отца по коридору, то напяливая на него рубашку, затем сняв и погладив, сказала, что в ней только «назад в прошлое» идти и так по кругу, меня же ждал обычный день, поэтому я спокойно ел жаренное яйцо и медленно грузился, настраивал адаптеры и подключался к серверам существования. В школу меня отвезли на машине, что было крайне редко, если только вот так, по делам нужно было съездить где-то рядом. Зато Захара, понимаете, возили на тренировки и забирали по точному графику, чтобы и минуты ребенок не прождал в коридоре. Но я давно привык к этому, а смирился так вообще сразу. Младший ребёнок, сами понимаете. На мой родительский концерт ни мама, ни папа зато не явились. Чужие предки принарядившись явились в срок, дарили цветы Марии Николаевной, поддерживали и тешились выступлению своих детей, а я, словно из гнезда выпавший, выступал для кого-то, но только не для своих. И чтобы не сильно расстраиваться, я поддержал себя тем, что в первую очередь выступаю для себя любимого, доказываю сам себе, какой молодец, а всё остальное уже и не так важно. Но я и вправду был хорош, и не только потому, что мне хотелось в это верить, но и по словах других. Первое полугодие я окончил на отлично, сдал экзамены, сыграв два произведения, годящихся, как говорила Мария Николаевна, для второгодников, и отыграл на том самом концерте с похвалой от директора, который мне особо не нравился. Старый баянист, остального говорить и не надо. - Сегодня мы будем наряжать ёлку. – наконец-то объявила Марина Михайловна. Дело было в том, что это сделали всё классы ещё неделю назад, и даже в подсобке в завхозов стояла на подоконнике маленькая елка, но наша до сих пор была сложена в ящиках. Английский закончился, дальше шла физ-ра. - Они сегодня такие красивые! При чём оба, будто праздник какой. – из ниоткуда заговорила Мила, подсевшая ко мне. Она часто так делала в последнее время. И я догадывался, что не просто так. Дело было в том, что Вова и Саша часто задевали меня на переменах, но рядом с подругой я ставал для них вроде невидимого. И меня это очень радовало, и я старался как можно больше быть рядом с ней, ибо их шутки, подтычки в бок и насмешки меня вгоняли в какой-то ступор, ведущий за собой трясущиеся коленки. Да, я был трусом и не мог за себя постоять, и таким же и остался. Только вот сейчас я понимаю, что бояться драться это нормально, потому что драка как раз таки из разряда неприемлемого, аморального и античеловеческого, но тогда...тогда мне было тяжело, и проблемы в ребятах я не видел, только как раз таки в себе, жалком трусе. Мила говорила, конечно же, о Сальваторах. Они и вправду выглядели потрясающе, так разоделись, оба в белых рубашках, Нагим так вообще словно из салона красоты вышел, его только маслом намазать и в фотостудию отправлять. Как оказалось позже, они участвовали в каком-то открытом уроке-дискуссии после школы. Я, если честно, не помню уже, какова была его суть. - Мне целую ночь снился Димон. Там, короче, после школы пришла домой, а мне баба как начнет мозги промывать, что посуду вчера не вымыла, мусор вонять оставила на кухне, бельё не вытянула из стирки, мол, голову мне оторвет, если сейчас же не сделаю, а я короче уснула, а тут просыпаюсь, понимаю, пиздец мне! Страшно так, ты ведь эту старую знаешь, проклятая такая, а в доме убрано, бельё висит на сушилке, посуда на полке выставлена чистая и он, мой Стефан, стоит возле плиты в одном только полотенце, и увидев меня улыбается, - пересказывала Мила, - и говорит «голодна?». Она прикрыла рот кулаком и запищала. - Я там чуть под стол не свалилась! И тут он подходит ко мне, случайно полотенце цепляется за дверную ручку, и я уже готова бежать в церковь благодарить бога за такие виды, но я проснулась! И думаешь, от чего? От укоров карги, таких же, как во сне, что пришла и сразу в постель, посуду не помыла, мусор не вынесла..... Я рассмеялся. - Мне вообще не до смеха было, такое....вот пизда тупая! Каждый раз, когда Мила материлась, меня от непривычки как-то дергало, словно я ей матерью являлся. - А ведь почти, ещё немного нужно было времени, и я бы увидела..... - Его сморщившийся писюн, да, мы всё уже поняли. – перебил её я, продолжая смеяться. Её расстроенный вид не позволял вести себя иначе, Мила выглядела забавно, словно маленький песик, у которого забрали миску с кормом. - Да иди ты. Вечно портишь романтику и интригу. – буркнула подруга, достав из рюкзака сменку. По моей спине словно провели холодными пальцами, прям мертвечиной. Я рванул к своему рюкзаку и обнаружил, что, конечно же, забыл свою спортивку дома. - Блиииин......нет, это даже блять! – протянул я, упав на стул. - Ничего себе, заматерился! ( на минуточку, материться я отказывался до последнего, мне это не нравилось и вообще я не видел в этом смысла, но, когда всё вокруг только «вот этой хуйней» называют любую вещь и создание мира сего, ты начинаешь переминать чужие привычки) Я расстроено брякнул кончиком кроссовки ножку стола и тут же пожалел об этом – краска на подошве потрескалась. Чудно. - Сегодня Миша, да? – спросил я, зная ответ, но так надеясь, что он окажется другим, что я придумал себе это и Миша умер сегодня где-то после четырех утра...но Мила только кивнула, подтверждая правдивость моих слов. Я мысленно перекрестился, а затем сделал это и вживую. Уже ничего не поделаешь, придётся только импровизировать и верить в светлое будущее. Разговор с Милой вытянул из памятной урны мой утренний сон о Нагиме. Вообще, было забавно осознавать, что наши, так сказать, грабители сердец снились сегодня нам обоим. И такой детальный, не в сюжетном смысле, а чувственном, сон с участью Нагима снился мне впервые с того момента, когда мой взгляд пал на парня. Я не помню, что снилось мне до того, как я проснулся где-то в четыре в туалет, но забыть то, что снилось после, как только голова коснулась подушки, я, наверное, не забуду никогда. Не то, чтобы это было что-то феерическое, эпичное или эротическое, что точно порадовало бы Милины уши, нет. Мы катались с ним по моей улице на великах, болтая о мелочах, насилуя засушливым смехом легкие, ударяясь колесами, кружась и догоняя друг друга. Мимо, по грунтовой дороге проезжали машины с бешеной скоростью, поднимая за собой волны пыли, в которых всё, что я видел был он, вроде бы на расстоянии руки, но так далеко, улыбался, замерев в моменте, а вокруг – ничего, только Нагим, жмущий на педали и рвущийся развевать собою пелену в новый мир, наш с ним мир. Передо мной из ниоткуда вырисовывались заборы, деревья, прохожие, но только миг – и тут же скрывались в пыльной буре, растворялись, словно давно причудившиеся миражи. Я боялся ехать так быстро, ничего не видя впереди, но он, мелькающий, обхваченный со всех сторон густой завесой, тянул меня вперед, унося за собою все страхи и тревоги, заботы и обязанности. Не было ни норовящих дома родителей, ни ещё не начатой домашки, ни завтрашнего дня, только момент, только он на пустом горизонте висящей полутьмы. Вдруг, словно изо всюду, раздался гром. С неба одна за другой повалились капли, утрамбовывающие пыльную вуаль назад в размякшую землю. - Постой, нам надо обратно! – крикнул я Нагиму, мчащемуся к полю. Тот притормозил и оглянулся на меня, словно сомневаясь, слушаться или нет. - Ты что, дождя испугался? В этот момент небо раздробила на тысячи кусочков медленно ползущая, словно кобра по горящему песку, молния, а улыбка так и не спадала с уст Нагима, он не боялся, значит не было страшно и мне. - Не хочу умереть в такой хороший день. – ответил я, останавливаясь перпендикулярно ему. - Наоборот. Умирать нужно в неожиданном порыве счастья. Я помню, как целое утро смаковал его фразу....ведь что такое смерть для молодых? Угроза из каких-то неведомых, далеких горизонтов. Но это заставило меня задуматься чуть ли не впервые в жизни о таком, кажись, чуть ли не фэнтезийном феномене, как смерть, но об этом ещё рано... Всё же я убедил его переждать грозу дома, но, спрятав велики на террасе и на ходу снимая промокшие кроссовки, мы обнаружили, что дома никого нет и ключей не оставили. Тут гром ударил где-то совсем рядом и в сердце словно отверткой ковырнули. Нагим сорвался с места и побежал на улицу босиком. - Ты с ума сошел? – вдогонку кинул я, перепрыгивая, не понятно зачем, лужи. Нагим подбежал к забору и прокрутив ключ, рванул во двор, где жили мои бабушка с дедушкой по маминой линии. Дверца с грохотом ударилась об камни, служащие ограждением клумбы. Бабушка у меня была строгой женщиной, и я испугался, что сейчас она выйдет на крыльцо и накрутит нам обоим уши, а потом ещё и нажалуется маме, но так как постоянно ревел гром, она могла спутать удар с ним. - Нагим! Ты хочешь, чтобы мой дед нас обоих застрелил и скормил рыбам? – я ухватил его за плечи и тряхнул, притягивая к себе, чтобы тот перестал бежать. Он продолжал смеяться, а затем вовсе встал под водосток, поддаваясь струи. Его волосы кудрявились от воды, ресницы слиплись, а густые брови проигрывали битве с потоком, и словно прорвавшаяся дамба пропускали воду вниз по лицу, к носу, постоянно облизывающимся, даже сейчас шершавым, губам, острому подбородку, шее, ключицам-колодцам.... Водить друзей, тем более полностью промокших, в дом бабушка не разрешала, так что я ухватил глупца под локоть и потащил в гараж, пока тот с концами не простудился. - Ну ты и зануда! Такой момент...такой насыщенный миг, а ты хочешь сидеть тут вместо того, чтобы жить. - Ты групп с цитатками перечитался, или что? Не видишь, погода только ухудшается? – недовольно цокнул я, но всё равно не в силах скинуть ухмылку с губ. Мы вошли в гараж, я закрыл дверь, и помещение заполнила, словно густой вакуум, тишина. Не знаю, может ли вакуум быть густым или редким, он вообще никакой, но клянусь, не найду другого описания. Дышалось тяжело, несмотря на промокшую одежду кожу покалывало от жара, а в голове словно перебивало датчики, время от времени всё выключалось, оставляя любую реакцию, слово, движение на загрузку. - Сколько всякой интересной всячины...., - тем временем сказал Нагим, разглядывая помещение. Сам собой гараж представлял и мастерскую, и кладовую, и чердак по совместительству, что свидетельствовало о том, что вещей в нем было в местах до потолка. Старые тумбы, сервант, полный разных размеров отверток, гаечных ключей и прочих инструментов, мопед, накрытый пледом для пикника, коробка с палаткой, новенький мотоблок, конкурирующий с бабушкой за дедушкино сердце, разобранный газовой котел, морозилка, обычная и акустическая гитары, древний кассетный музыкальный центр, велосипеды, покрышки и ещё много разных мелочей. Под цокольным окном у стены стоял пыльный, местами порванный диван, на котором я в детстве любил прыгать и ба постоянно угрожала мне, что когда-то мне в задницу выстрелит пружина, чего не случилось, я упал на него, потянув на себя лежащее в углу покрывало, которым обычно закрывали ящики с клубникой на ночь. Нагим же, заметив это улыбнулся, а затем, будто только поняв, как ему холодно, поёжился и в одно движение снял футболку. Я же словно очутился под толщей морской воды. Его тело, такое хрупкое но одновременно отдающее толщей стали, было порезано изгибами, выступающими ребрами, ключицами и венами. Его плечи выпрямились, словно за ними сейчас поднимутся крылья, Нагим провел пальцами по обрамленному линией пресса животу и подтянул резинку трусов, смеясь в строках: - И как я в этом пойду домой? Я встал и поднял со спинки потрепанного компьютерного стула его футболку и положил сушиться на потрескивающий время от времени конвектор. - Конечно, до конца не высохнет, но хотя бы будет теплая, когда наденешь. – пожал плечами я, поворачиваясь к нему, стоящему в сумерках возле стопки газет, которые бабушка раскрывала и разлаживала на них сушить укроп и другие травы. - Да пока этот дождь закончиться она высохнет полностью. Ты тоже снимай, чего как зашуганный стоишь в ней? Мне даже смотреть плохо на то, как она облепила твою кожу, разве тебе не противно? – говорил Нагим, подойдя ко мне, он ухватил кончики моей футболки и потянул вверх. Я невольно поднял руки, задыхаясь в стеснении, переплетенном с напряжением и тревогой, и он стащил её с меня, так же аккуратно расстелив по конвектору. – Ты ведь весь дрожишь. - Да потому что говорил, что надо было бежать домой. – как-то невнятно буркнул я, возвращаясь к дивану. Нагим присел возле меня. - Разве не было весело? Думаешь ты ещё много раз в жизни будешь вот так вот прыгать в лужах под дождем, словно весь мир остановился, словно ничего и не имеет такого большого смысла? Нет. Поверь мне. Не успеем оглянуться, как мы порабощенные представители рабочего класса с самой обычной, повторяющейся в событиях жизнью, а сейчас...сейчас мы можем позволить себе намокнуть, как минимум, не находишь? Я кивнул. Проговаривая всё это, он немного придвинулся ко мне, но сидел так расслабленно, глядя перед собой, словно вынося всё вместительное головы, в одних шортах и, конечно же, с браслетом на ноге. Наверняка не заметив, что я кивнул, он повернулся ко мне, ожидая ответа, а я никак не мог заговорить, пока его глаза так резко, так глубоко вонзались в мои, переворачивали все верх дном, словно семь западных ветров. - Думаешь, ты будешь когда-то прыгать по лужах под дождем, прыгать со мной? – он уделил последнему особую нотку и придвинулся ещё ближе. Я смотрел на него не отрываясь, мысленно приставив себе к виску пистолет. «Отведешь взгляд – выстрелю». Только так я мог заставить себя продолжать утопать в нём. «Со мной» «С тобой я готов не то, что прыгать по лужах, а перепрыгивать океаны, с тобой я готов нарушать любые правила, законы физики, ведь ты...ты заставляешь меня взыматься ввысь без какой-либо техники, словно и не существовало никакой гравитации, я ведь готов умереть за тебя, только перед этим целуй меня, трогай меня, позволь почувствовать на себе твоё дыхание, узнать, какова на вкус кожа на твоих ключицах, посчитать все ли ребра на месте, пройтись подушечками пальцев по каждому позвонку, подняться по ним до шеи и зарыться в волосы, пожалуйста, позволь мне, позволь мне быть только твоим, позволь мне стать тобой, позволь мне откинуть всё существующее и несуществующее, чтобы ничто не мешало любить тебя, ведь я так сильно....» Его рука потянулась по спинке дивана к моему плечу. Я наблюдал за ней, словно смертник на отсчитывающие на дисплее самодельной бомбы циферки в предвкушении невозвратимого, того, что окончательно унесет меня за ним, и никогда мне больше не отделаться от любви к нему, никогда. И будто в кончике его указательного пальца собралась энергия, образовавшая большой взрыв, из которого появилось всё на свете, он коснулся меня, убивая и воскресая одновременно сотни тысяч раз за одну долю, затем обхватил за шею, притянул к себе и положив мою голову к себе на плече, обнял. Кожа к коже, душа в душу, мы сидели молча, едва дыша, и с очередным разрядом грома....