Пожизненное заключение

Шесть, часть первая. «Служебный роман, или почему нельзя влюбляться в коллегу» Как бы сильно я не старался – долго обижаться на него я не смог. Людка, конечно же, чуть из автобуса не выпала, услышав эту историю позже: - Он сделал...что? Ты сейчас серьёзно? – с широко распахнутым ртом чуть ли не кричала подруга, мне каждый раз приходилось шикать на неё. - Тише, говорю! - Да как он мог? Сам виноват был, специально всё проделал, я всё видела! А потом ещё и ударить.....вот я ему... - Только не надо ничего делать, прошу тебя. Не хватало мне, чтобы за меня девочка заступалась перед парнями. – сказал я громким шепотом, время от времени поглядывая на компанию ребят с нашей улицы, которые тоже любили обратить на меня всё свое внимание во время поездки домой и не только. – Чтобы меня ещё больше загнобили? Не надо, спасибо. Ещё большего унижения я не переживу. - Это не тебе надо унижения переживать, а этому придурку! – опять сорвалась она, словно в громкоговоритель каждое слово выговаривала. Я отвернулся к окну и вжал шею. - Дениска, чего вы это там ссоритесь, не уж то парня не поделили? – наконец, кинул в меня Валера – на год младший меня, весь в гнойном акне и с вечно сальной головой бандюга, живший на параллельной моей улице. Я укоряюще посмотрел на подругу и надел наушники. ********************!************************************* Да, любовь служила некой катарактой на глазах, опухолью в голове, она искажала видения и мысли, хапала мою гордость и самоуважение своими колючими щупальцами и удушала их как только те начинали нашептывать мне на ухо бунтарские наречия. Я, конечно же, всю ночь на пролет жалел себя тогда, один день даже не стал смотреть на него, а на другой ограничился только на том, чтобы не смотреть ему в глаза. Это было не сложно, так как он тоже игнорировал меня на максимальных усилиях. Однажды, когда Марина Михайловна пересаживала нас во время контрольной, чтобы отдалить двоечников от бедного Сережи, Нагим оказался передо мной, мы оба делили второй вариант. И не смотря на то, что он не написал ни единой строчки, прекрасно зная, что я мог бы написать ему все задания ещё получше, чем самому себе – он не стал обращаться ко мне за помощью. Ирония была в том, что со временем такого игнора вину стал чувствовать как раз таки я, хотя должно было быть наоборот и все эти обиды со стороны Нагима я не понимал. Вот какой была цена, коснувшись его эго - на меня обрушилось ужаснейшее – все те крохотные, тоненькие узы, хоть как-то питающие мою ненасытность им, Нагим оборвал с концами, и я уже готов был сам просить у него прощения, подставлять лицо под другой удар и писать за него домашку каждый день, только бы он хотя бы раз за день взглянул в мои глаза, хоть бы попрощался, уходя после уроков, мне большего и не надо было, клянусь, только капельку внимания, только ею одной мог бы я насытиться на целый день а то и другой. Но нет. Он продолжал вести себя так, будто и не было меня, даже не брал участия в насмешках, регулярно поступавших в мою сторону, будто они были радиошумом, не существовали или не имели значения вовсе. Для него меня нету, и это так пугало, острыми сосульками страха вонзалось в череп головы и доходило к позвонкам, поднимало волны паники и тревоги, от этого внезапно посреди урока кожа начинала сильно жечь, а по затылку витками скатывались холодные капли, рассасывающиеся в ткани футболки. Я не мог нормально функционировать, можно сказать. Все мои мысли были заняты им, и все действия сводились к нему. Я словно и не живой, ни с кем не разговаривал, никого не слушал, ни в чём не участвовал, приходя домой отправлялся к себе в комнату и сидел часами за письменным столом, делая вид, что учусь – только так родители не отвлекали меня от размышлений, разъедающих мой мозг изнутри, расползающихся по моим венам и вызывающих внезапные тики, резкие вдохи и спонтанные слезы. Эта глава будет не об этом, но мне хочется упомянуть тот случай, который случился, собственно, перед главными действиями, о которых я расскажу после. До сих пор у меня выработана привычка не появляться в одном и том же месте в одной и той же одежде. Может быть, она и привела меня к тому, кем я сейчас являюсь, но сейчас не об этом. Вы можете подумать «вообще-то так оно и должно быть, и одежду нужно постоянно менять и ходить в одном и том же вовсе не гигиенично», с чем я, конечно же, соглашусь. Но тогда родители не особо следили за тем, как и в чём я хожу в школу, они были заняты работой и Захаром, а я...собой я был занят в последнюю очередь в те несколько, как мне тогда казалось, самых тяжелых недель в моей жизни. Просто поразительно, каким драматическим может быть тинейджерский разум. Но, наверное, в этим и была его прелесть, серьезные проблемы не казались такими важными, а забитая мелочами голова будто находилась в некой менопаузе, инкубаторе, вдалеке от жесткого взрослого мира. В общем, в один из тех «ужасных» дней я пришел в школу в том же свитере, в котором был перед этим, тогдашним вчера. И через минуту, как только я вошел в класс, из уст Инны донеслось: - Посмотрите, он опять в этой кофте. – тыкая в меня пальцем, брезгливо протянула одноклассница. – Он ведь вчера так в ней вспотел, бегал по спорт-залу, потом ещё и весь день в ней проходил. Ирка и Маша начали смеяться, и впервые за всё это время на меня взглянул Нагим, вот только лучше бы он этого не делал. Если слова девочек и задели меня, долго обида бы не задерживалась и я забыл бы за день-второй, только вот когда Нагим отвлекся от телефона, кинул на меня взгляд и ухмыльнулся...я бы предпочел подорвать себя гранатой в тот момент, стереться в пыль, только бы не испытывать то мерзкое, скользящее чувство обиды и ненависти внутри. Я ненавидел всех и всё. В голове без каких-либо сожалений пролетали кадры самых ужасных сценариев, где Инна умирает не своей смертью, или как я подхожу к Ирке и ударяю её головой об стол, короче, всё в таком духе. Мне не хотелось ни быть в том классе, ни возвращаться домой, ни оставаться на едине чтобы перекручивать это снова и снова в голове. Мне хотелось умереть. С какой-то стороны, сейчас мне смешно вспоминать, насколько близко я принимал всё к сердцу и какими фатальными казались мне чьи-то слова или действия, я рассматривал их как стоящих собственной жизни, какая-то издевка и я уже хотел быть закопан под двумя метрами холодной земли, о-да, я любил драму, хоть и не осознавал этого. Но с другой стороны я понимал, что суицидальные мысли у меня возникали не только из-за того случая, а из-за цепочки подобных или ещё хуже, ведь держать все те события, все те слова...для двенадцатилетнего парнишки это было тяжело, НО! Я здесь, пишу об этом, всё хорошо, я жив, замечание о потных подмышках не унесло меня взмахом косы черной миледи. Вообще, мне было всё равно на то, что там проделывали девочки, но наверняка тот случай положил начало войны, так как издеваться из меня лично – одно дело, но перед Нагимом...я не готов был с этим мириться. **Н** Двадцать четвертого декабря начинались зимние каникулы, время, которого я ждал весь год. Эти две недели были для меня олицетворением сказочности и насыщали чашу под названием «желание жить и радоваться этому». Даже не стану расписывать – всё вы отлично знаете, каков он, отрезок времени, когда всё вокруг кажется таким нереальным, от чего и хорошим, таким приятным душе. По традиции, перед началом каникул в нашей школе, как и в сотнях, тысячах других, устраивали новогоднее представление, и мы в первый раз должны были принять в нём участие. Каждый класс должен был представить от себя номер, будь он одиночным или групповым. Проблема была в том, что всё остальные классы готовили тот номер ещё с начала декабря. У одних был певец, которого высунули в кандидатуры, отмазав этим всех остальных, в каких-то классах были талантливые танцоры, защищающие их честь на празднике, где-то находились парочка одноклассников, умеющих играть на инструментах, кто-то рассказывал шутки, в одиннадцатом вот Коля Теремко показывал фокусы, а мы...у нас никого такого не находилось. И хоть Марина Михайловна, пронюхав, что я хожу в музыкалку, пыталась уговорить меня сыграть или спеть что-то, я не стал соглашаться не только потому, что стеснялся публичных выступлений, а и потому, что такие номера уже имелись, что и спасло меня от давления со стороны классной руководительницы. - У вас есть неделя, чтобы представить от класса какой-нибудь номер, я тоже буду думать над этим, я пройдусь по каждом из вас бульдозером, если понадобиться, и выдавлю наружу всё скрытые таланты. – говорила Марина Михайловна после урока за две недели перед праздником. Мы, конечно же, никакого внимания этому не уделили. Да и как она надеялась на это – кучка подростков, срущих не то, что на домашку и обучение, а и на самих себя, стала бы занимать себя какими-то активностями вроде этого. Ребята, как в принципе и я, не были собраны, у нас не было человека, объединяющего нас и наши интересы, а главное интересы школы, о которых мы могли бы вместе поговорить и прийти к решению. Так что так и получилось, что за пару дней до праздника Марина Михайловна вошла к нам после истории и объявила: - Мы будем выступать! И так, как вы не придумали ничего толкового, вам ничего не остается, как принять мои требования. – то ли в шуточной, то ли в серьёз говорила женщина. Затем, обратилась ко мне: - Олеся Карловна говорила мне, что у тебя хорошо получается писать. Я ничего не ответил на это, продолжая складывать вещи в рюкзак. Я надеялся, что от меня отстанут и я не стану ещё одной занозой в жопах моих одноклассников, которые и так меня винили во всех бедах вселенной. - У меня для тебя задание. Ты должен написать сценарий для сценки на новогоднюю или рождественскую тематику, чем больше персонажей в ней поучаствует – тем лучше. - Мария Михайловна, я ведь никогда не писал.... - За это я прибавлю один бал к твоему полугодовому балу с моего предмета. Я приподнял бровь и чуть не фыркнул. У меня ведь и так стояла десятка по английскому, выпендриваться я не собирался и этот один бал мне не особо сжимал глотку. И будто прочитав мои мысли, Мария Михайловна добавила: - Плюс к этому я поговорю с Михаилом Михайловичем чтобы он не портил тебе аттестат. И так, без каких-либо раздумий и сомнений, сделка была заключена, и началась работа над сценарием, в котором я мог крутить своими одноклассниками как мне вздумается. Впервые за долгое время я почувствовал свою значимость, и власть, которая хоть и ненадолго, но находилась в моих руках так будоражила и радовала, что я по приходе осознания чуть не подпрыгнул на месте. После объявления новости о сценке и том, что сценарием и распределением ролей буду заниматься как раз таки я, мои одноклассники окружили с ног до головы мою сущность своим вниманием. - Давай это будет Щелкунчик? – вопила Машка, вставая на цепочки позади ребят, чтобы я уж точно услышал её просьбу. - Нет, лучше пусть будет Один дома! – предлагал Вован, по-братски приобняв меня за плечи, и мне хотелось поскорее скинуть из себя его лицемерные руки, так что я сделал вид, что потянулся за чем-то к рюкзаку. - Гринч! – доносилось от Инны. - Может быть Хроники Нарнии? Я готова сыграть королеву. – кокетливо усевшись на край моей парты, протянула Ирка. Я чуть не треснул, сдерживая смешок. Какими же всё-таки фальшивыми были ребята. На что они надеялись? Что я, получив момент одобрения и если можно сказать славы, сразу пойду им на встречу в надеждах, что после те примут меня в свои круга? Я хоть и делал из себя придурка для прикрытия, но на самом деле таким не являлся и после того времени, которое я учился с этими людьми в одном помещении по восемь часов в день я никогда, ещё раз, никогда бы не проглотил всю ту предоставленную мне лапшу. Наоборот, у меня была идея получше, по крайней мере она касалась конкретных особей. - Думаю, интереснее всего было бы сыграть Рождественскую историю, ну, тот фильм по Диккенсу. – вдруг послышалось позади меня, я даже оцепенел на несколько секунд. Он впервые заговорил ко мне с того момента, и всё почему? Опять же – ради своей выгоды. Клянусь, я готов был хоть сразу перед всеми сказать «Это отличная идея» и приступить к написанию, только бы он кинул на меня удовлетворённый, одобряющий взгляд, который питал бы меня до конца моих дней, наверное. Я не знаю, что со мной происходило и почему Нагим имел надо мною такую власть, но подчиняться ему было нисколько не сложно. Только вот, возьмись из ниоткуда, к горлу прорвалась сквозь остальные тысячи эмоций обида, которую тот наконец освободил своим медовым голосом. Вышло так, что та обида вдруг оккупировала мой мозг и сразу начала выдвигать рычажки с красными ручками, наверное, потому, что он заговорил ко мне не просто так, а по такому, определенно касающегося его интересов, делу, и я, в очередной раз почувствовавший себя использованной кухонной тряпкой, пробудил внутри себя что-то готовое представлять мои гордость и честолюбие перед судьями и свидетелями, а главное – передо мной. - Спасибо за идеи, ребят. – поджав губы, сказал я и вышел из класса. Позже на физике я спросил Серёжу, каким он видит спектакль у себя в голове, и какая история бы лучше всего подошла под главную сюжетную линию. Вот, что он ответил: - Лично мне кажется, что нам, как украинцам, следовало бы представлять свою культуру Рождества, чему служила бы...., - он задумался, - ну хотя бы «Ночь перед Рождеством» Гоголя. Я вдруг задумался над его словами. Однажды я читал её, и честно сказать, многого не понял, но сама атмосфера повести и вправду покоряла мою фантазию, дергала за точку в центре груди и пускала перед глазами возможные кадры проходящих сцен. - Но лично я считаю, что ты в полном праве сочинить историю сам, под себя. – вмешалась в наш разговор сидящая позади меня Людка, внимательно отмеряя перед этим длину прямой в своей электросхеме. - Как вариант. – поддержал идею Серёжа, тем самым погрузив мои и без того смешанные мысли в ещё более темный омут. ***Н*** Думаю, Гоголь был слишком тяжелым автором для тогдашнего меня, не знаю, я так и не прочел его до сих пор и не могу утверждать наверняка, может быть я попросту туг для такой литературы. Я долго сидел у себя в комнате с ручкой в руке и пустым листком бумаги перед собой, борясь чуть ли не в агонии с самим собой чтобы не начать сценарий тем, что Марли был мёртв*. В конце концов я оставил работу и отправился в прихожую – место, которое я не особо любил посещать, когда все мои были дома. Только вот в тот момент находиться в одиночку со своими мыслями мне хотелось меньше всего, даже меньше, чем пустых разговоров с родителями. Ёлку у нас всегда ставили за день до нового года, но Захар целую неделю наступал маме с папой на уши, чтобы те купили её быстрее. Не знаю, было ли это дело экономии или реально, как говорила мама, живую ёлку они покупали ради «живой атмосферы праздника». Хоть настоящая ёлка и не была такой красивой, как те пластмассовые из универмага, но она и вправду испускала запах, который вперемешку с ароматом творожного пирога и апельсинов создавал впечатление, что дух рождества пришел к нам в гости проверить, готово ли всё к празднику. Захар хоть и был избалованным, его «хотелки» и капризы почти что всегда шли мне на пользу. Захотел заниматься атлетикой? Пожалуйста – два раза в неделю меня закидывают в школу на машине. Хочешь новые кроссовки? Пошли скорее в магазин, за одно и Денису глянем, чтобы не обделить. Вот как это работало, и в принципе, меня всё устраивало и какой-либо неприязни у меня к брату не было, может быть крупинка завести, но не к материальному, меня им не особо обделяли, хоть и не с таким нажимом, как пихалось в зад все лучшее на свете моему братишке. Я завидовал вниманию и той заботе, в которой Захар купался по шею из самого рождения. Но, опять же, свыкнувшись, я завидовал всего чуток, словно сыт смотрел сквозь стекло ветрины на тыквенный пирог – вроде хочется, а вроде можно и обойтись, да без укоров. Мама как раз завершила готовку, на плите остывал суп с фрикадельками и картофельное пюре, в холодильнике – селедка и морковка по-корейски, в духовке, как говорилось ранее – творожный пирог. Он пах так хорошо из-за ванили, которую мама добавляла в творог – всего капелька, и весь дом пахнет как помещение самой лучшей кондитерской на свете. Уютно было, вот что я пытаюсь донести. Свет горит только на кухне, да и то от вытяжки, томно вдыхающей пары маминого деяния. Окна чуть приоткрыты – свежий, морозящий воздух тихо прокрадывался в комнату в поисках босых ног, а те прятались за махровым пледом, грелись друг об друга. Вот папа тихо посапывает, время от времени бормотя речи из сна себе под нос, мама лежит рядом, а у её колен – Захар, она поглаживает его по голове и сама едва держится, чтобы не провалиться в сон. В углу возле висящего на стене телевизора стоит звезда мероприятия – та самая ёлка, производящая новогодние дурманы, её будто обмакнули в жидком серебре – всё соответствовало цвету. Под ней конечно ещё не было подарков, зато лежали купленные в тот день сани, ждущие завтрашнего дня, их дня. Шторы ещё не закрыты, хоть на улице уже давно стемнело, и по белым тюлям, отдающими вертящимися тенями от света старого советского, желтящего фонаря, бегали густые хлопья снега. И то ли вытяжка свистела, то ли ветер за окном, а то и вовсе папа, не знаю, но мне казалось, что там на улице насвистывает всем на уши сама тётенька Зима, в своих песнях обещая свершить чудо. Я опустился возле раскладного дивана, сразу возле мамы, на ковер. - Там на кухне..., - тихо протянула она, - иди поешь. - Да, сейчас. – ответил так же тихо я. Они смотрели фильм. Мама погрузилась пальцами в мои волосы и медленно наклонила на себя, приглашая опуститься ей на плече. Тот фильм мне сразу показался необычным, я никогда такого раньше не видал. Такой странный, одновременно тем же и манящий, с уникальными персонажами и их сущностями, начавшийся колядкой он тут же положил на пустой кусок бумаги след: «Однажды, Гомесу Адамсу приходит телеграмма от давно пропавшего брата Фестера с приглашением отпраздновать Рождество Христово в его новом доме – украинском селе Голубивцы». POV * Начать с того, что Марли был мертв. Сомневаться в этом не приходилось. Свидетельство о его погребении было подписано...... - отрывок из начала повести-сказки Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе». *