Пожизненное заключение

Семь «Прими моё сердце» От мгновенной реакции меня спасли зимние каникулы. После концерта я сразу смотался домой, даже не оставаясь на устроенный классной руководительницей «Сладкий стол», хоть перед этим и предвкушал его. Так как день был укороченный, я подался домой пешком. Не хотелось видеть знакомых, сидеть где-то под их взглядами, притворяться перед Милой, что всё в порядке. С неба будто сквозь решето просеивали муку – так сыпал мелкий, сухой снег. Возле проезжали с включенными фарами машины, появлялись за несколько метров позади меня и так же исчезали в пелене впереди. Мне почему-то хотелось плакать, но глаза противно щипал мороз, и я решил не раскисать, хоть спокойно мог бы, прохожие всё равно дальше вытянутой руки ничего не видели. Проходя мимо городской елки, я остановился и посмотрел на звезду на её верхушке: такая красивая, такая праздничная, и такая ненавистная мне. Но не только её я ненавидел, но и весь окружающий меня мир, а главное самого себя, и Володьку. О! Его бы я с радостью отлупил какой-нибудь битой! С одной стороны, это было смешно, я расстроился из-за такого пустяка, взрослым я бы только посмеялся над собой и перевел всё в шутку, но тогда...я знал, чем это обернётся, и никак не ошибся. Но, как я сказал выше, перед тем начались каникулы. Вообще, я был рад, что пошел домой пешком. Дорога занимала часа полтора, и у меня было время позлиться, пореветь и остыть в конце концов. Осознание и примирение сошлись во мне где-то в зоне живота, и спевшись воедино воссоздали внутренний покой. **** Зима, зима и ещё раз зима. Я никогда не устану её описывать, никогда не устану вспоминать ту зиму, когда ты предвкушаешь каждое новое утро, чтобы, позавтракав манкой с мёдом сразу отправиться на улицу, где всё блестящее, разрисованное и скользкое. Зима в детстве – это когда ты не думаешь про то, что у тебя нету денег на зимнюю куртку или же о том, что придётся добираться на работу пешком, потому что на велосипеде можно сломить себе спину. Зима в детстве – это свершившееся на глазах чудо природы, и в голове ребенка зима прячет под толстым слоем снега не старую гнилую траву – а артефакты приключений, сокровища и тайны всего мира. Разбегись со всей силы и упади в её объятия – огромные снежные холмы, которые создал снегоочиститель, ступи ногой, доверься льду, он увезёт тебя в долины радости. Зима. Любимая пора. Сейчас такой зимы для меня уже конечно же не существует, но те зимы, те волшебные периоды из своей жизни я буду помнить до последнего вздоха. И так, стремясь все ближе к горизонту событий, к невидимому порогу, переступив который каждого терпеливо ждет смерть, я улыбнусь ей, клянусь! Взяв её под руку, я скорей помчусь куда угодно, зная, что скоро смогу всё это пережить, будь ещё раз в той же жизни, в том же теле, или же в каком-то совершенно другом. Всё равно. Я снова вкушу детства, и это главное. За этим стоят смыслы. А пока, я буду вести повесть о прошедших днях вам далее. Я прятался в тепле своего дома от жестокостей сего мира все каникулы. С начала – Новый год – не спать до полночи! Салюты и подарки! Конечно же, Захар всегда получал больше, но так или иначе, я радовался каждой мелочи. Рождество мы праздновали куда масштабнее. Если тридцать первого мы просто делали какие-то закуски и посмотрев новогодний «квартал» расходились по комнатам спать, то к Рождеству готовилось минимум три дня. Но, была причина тому, почему в этом году я ждал новогоднюю ночь, как никогда прежде. Ещё с самого утра, проснувшись, я выглянул в окно. Там, за толстой пеленой падающего снега виднелся папа, вышедший из гаража. Он нёс в руках металлическое гнездо для ёлки, над которым трудился весь вчерашний день, так как она постоянно наклонялась. Так, я достал с тумбочки первую попавшуюся тетрадь, вроде по географии, и вырвал оттуда лист. В тот момент мама зашла ко мне в комнату, чтобы спросить, хочу ли я, чтобы она делала салат с консервированным ананасом, который нравился только мне: - Ещё спрашиваешь! Конечно, ма! Если нужна будет помощь с готовкой, ты скажи, я включу турбо режим и примчусь на кухню как только закончу убирать снег. - А ты чего это, с утра самого учишься? Я посмотрел на лежащий перед собою лист бумаги. - Да нет, я только записываю себе домашнее задание, которое забыл записать перед началом каникул, только собирался Серёже позвонить. – соврал я, согнув от волнения пальцы на ногах. - Понятно, ты одевайся, а то тебя уже папа заждался. Я кивнул и как только она вышла, принялся писать на листе. На самом деле это было желание. Моё самое искреннее желание. У меня таких ведь прежде и не было, одни пустышки вроде хочу прозрачный зонтик или же собственный комп, а тут я писал от сердца, которое трепетало с каждым завитком в надежде. Если память не подводит, вот что там было: «Дорогой Бог, Аллах или бесконечная холодная вселенная, в этот день, когда мечты должны сбываться, я прошу, так сильно прошу, можно, чтобы Нагим хотя бы подружился со мной? Ну, чтобы мы начали говорить почаще, видеться после школы, может даже ходить друг к другу в гости. А если вы сможете, то можете сделать так, чтобы он в меня влюбился? И почему я спрашиваю? Здесь же должно писаться желание по конкретике. Так вот, я хочу чтобы Нагим влюбился в меня. Я буду самым счастливым на свете, слышите? Мне больше ничего не надо, клянусь! Только чтобы он полюбил меня так же сильно, как и я его. Спасибо большущее!» И когда господин президент, заканчивая новогоднюю речь, начинал отсчет, забили куранты, и в моем бокале было налито на донышке настоящее, алкогольное шампанское, я достал из кармана джинсов обрезанный кусочек бумаги и зажигалку, нервно прокручивая колесо. - Ты чего это, решил спалить дом? – недовольно буркнул папа, оттолкнув меня от тюли как раз тогда, когда желанный огонек наконец-то появился, но от тут же потух, как только рука дернулась. Я поднял глаза на экран телевизора – оставалось всего пять секунд. Четыре, три, два.....в панике я свернул бумажку в тоненькую трубочку и быстро прожевав, запил шампанским. - С новым годом! **** Я ненавидел убирать, признаюсь. Но уборка перед тем праздником превращалась для меня в какой-то магический ритуал, и наш огромный дом я сам, двенадцатилетний, уделывал за день. Всегда так было, я убираюсь – мама готовит. А вечером, в ночь перед Рождеством, когда всё уже было доделано, мы с папой украшали дом и двор. Мама с Захаром занималась этим изнутри, расставляла декор, всякие там корзинки с веточками голубой пихты, мотанные шарики и гирлянды. А мы с папой доставали с гаража самую высокую лестницу и пока я держал её внизу, он протягивал сквозь крючки светодиодные ленты по периметру. А затем, уже на следующее утро я просыпался под песни посевов, когда местные мальчики вставали у нас на пороге. Тогда весь так старательно пропылесосенный мною коридор был усыпан овсом или пшеницей, которую ни в коем случае нельзя было выкидывать. Хозяева, а в нашем доме всегда поручали это дело мне, собирали посеянный ячмень в пакетик и хранили его как оберег. И так целое утро! Только вот меня ещё постоянно отправляли к бабушке, чтобы я был первый, кто зайдет к ней в утро перед Чудом, так как была примета, что это должна была быть особь мужского пола. Там меня так же ждали подарки, не значительные, в основном это были сладости, но как же приятно было их получать! В святой вечер мы обычно собирались только вчетвером, накрывали стол из постных блюд, хоть и не из двенадцати, но кому было бы их есть? А затем, в последующие три дня Рождественских праздников вся наша семья собиралась, в край до самых далеких родственников, и все мы вместе ходили от одного к другому и по кругу, празднуя и радуясь приходу Иисуса. Непередаваемая атмосфера, совершенная колядка, словно профессиональный хор нанимали, отменная еда и душевные разговоры, особенно те, которые велись между курящими, в те перерывах на улице. Поднимешь глаза, а там – тысячи звёзд, а немного севернее та самая, знаменующая великое рождение. Снег продержался почти до Февраля. Сыпало так, что папе приходилось убирать с лопатой чуть ли не каждые два часа. Мне, конечно же, тоже. Но он сближал нас, вечерами мы с родителями и Захаром ходили кататься на санях, и то чувство, когда ты лежишь в свете единого фонаря в конце улицы в сугробе, от того, что папа дернул санями. На тебе лыжный комбинезон, теплые сапоги, ушанка и варежки, и как бы холод ни пытался пробиться иголками к коже – ему не удавалось. И вот, кусая одни щёки, он окутывал тебя, а внутри только тепло, перед глазами – расплывчатый круг фонаря, а ещё – тысячи и тысячи снежинок, и все стремятся вниз, чтобы какие-то из них приземлились на красный нос, вмиг превращаясь в капельку. И смех. Повсюду слышно смех. Девятнадцатого января Марина Михайловна позвонила маме, когда та вытирала парадный сервиз, чтобы сложить его в сундук как минимум до Пасхи. В то время я как раз доделывал заданные домашние задания, которых имелось не мало. Я отложил их на самый конец и приходилось заниматься с самого утра до вечера, чтобы успеть к понедельнику доделать их. Классная руководительница сообщила очень радостную для меня новость. Каникулы сменились карантином из-за разбушевавшейся кори, поэтому нас оставляли дома ещё на неделю, а за ней его продлили ещё на одну, и ещё.... Но как и всё хорошее, каникулы заканчивались быстро, и я даже не успел оклематься, как пришлось окунаться головой в последствия ситуации, которую я оставил в том году, так надеясь не возвращаться к ней никогда. Но время летело, приближая все ужасные варианты событий, так часто прописывающиеся моею головою. Однажды ночью, думаю, это был второй день Рождества, я был так счастлив и переполнен желанием жить и быть живым, спать чтобы просыпаться, и вдруг в голову заползли воспоминания, словно гремучие змеи, они стягивались в одну точку и нависали передним планом передо мною, закатывая всю радость в банку, словно пытаясь отложить её в тёмный угол на долгие года. Мне даже дышать тяжело стало, клянусь, как бы я не вертелся, как бы не пытался думать про что-то иное, - не получалось заснуть и всё. Мне даже заплакать хотелось, только я не стал, так как дверь в комнату была приоткрыта, и я боялся идти её закрыть, темноты я всегда опасался. Я не помню, что тогда заглушило тот гул внутри, но на утро я всё позабыл, так как мы отправлялись с родителями в горный поселок к маминой подруге, у которой был сын, мой хороший товарищ Ваня, а с ним огромнейший старый дом, где всё было такое интересное, что я был готов часами ходить из комнаты в комнату, дабы разглядеть каждую вещицу. Словно один миг, и я выхожу из набитого автобуса, ожидая Милу, которую задавили где-то в хвосте недовольные мамочки, везущие детей в садик. Её кудрявая шевелюра показалась в двери через целую минуту, так долго она проделывала себе путь к выходу. Поэтому я всегда становился возле выхода и каждую остановку пропускал пассажиров во внутрь, не проходя самому, чтобы не попадать вот так в автобусную ловушку. Плюс ко всему я мог стоять прямо возле водительской кабины и наблюдать за городом сквозь огромнейшее, немного треснувшее в левом углу, лобовое стекло. - Ты! – подруга спрыгнула с последней ступеньки и внимательно оглядела меня с ног до головы. – У тебя такие волосы длинные! – сказала она, наконец обнаружив изменения, которые искала во мне. Я пошире улыбнулся и обнялся с ней. Мы не виделись три недели, она уезжала к родителям в Польшу сразу после начала каникул. - Мама хотела меня постричь перед праздниками, но так и не дошли руки. - И хорошо, что не дошли. Тебе очень идёт! Я посмотрел на себя в стекло двери автобуса, всего на секунду перед тем, как он уехал. И вправду, волосы у меня стали чуть длиннее и полезли на лоб и шею. - Спасибо. – искренне поблагодарил я, доставая из кармана конфету, которую припрятал специально для неё. – Попробуй, это шоколад из Спашской кондитерской, настоящий прям, ну, без всякого там, мама покупала, когда мы на Верховине были. Путь до класса заняли рассказы Милы о Вроцлаве и событиях, которые с нею происходили в Польше за эти пару недель. Из главного – Миле подарили самый настоящий Айфон, не четвертый там, конечно, но предыдущую модель. - Теперь я могу сидеть в ВК через телефон, представляешь? Не придётся ждать, пока компьютер освободиться! Я прощупал в кармане свою старенькую Нокию и тяжело вздохнул. - Всё, теперь ты не будешь писать мне через сообщения? Мы с Милой обнаружили, что у нас обоих был одинаковый оператор, и каким-то путём мы могли отправлять друг другу смс-ки бесплатно. Не знаю, был ли это такой пакет или же обычная акция, но нашему счастью не было предела, так как мы впервые в жизни могли переписываться, когда и где захотим, хоть и без смайликов. - Буду конечно. А тебе то когда уже купят телефон нормальный? Я пожал плечами. Вообще, у меня и не было таких надежд, поэтому Миле я даже не завидовал, а искренне обрадовался. В порыве успеть вложиться в те несколько минут перед уроком чтобы успеть выболтаться Мила наверняка и забыла о том инциденте, но с каждым шагом в коридоре, приближаясь к классу, моё сердце глубоко прокалывал страх, и я буквально физически ощущал стискивающее давление в гортани. По мимо этого, войдя в класс, я ощутил некую грусть. После праздников елка и всё те украшения выглядели угнетающе, ведь я понимал, что на протяжении недели их все снова упакуют в коробки и спрячут в шкаф. Всё же, войдя, я успокоился мыслью, что прошло уже много времени и жизни одноклассников наполнились многими событиями. Надежды, что праздники смягчили их черствые души и выбили приятными воспоминаниями мой провал перед глазами всей школы. Увы, это было не так. Я сразу увидел ухмылку на лице Ирки, как только я появился в её зоне обозрения, а затем она что-то нашептала Маше. Всё же я полагался на то, что Ирка на меня всё ещё обижена за то, что я не дал ей главную роль, и хотя бы напрямую она обращаться ко мне не будет. Так оно и было. Класс заполнялся, ребята обсуждали подарки, поездки и события, которые с ними произошли, и даже Мила увлеклась в разговор с девочками, сидящими позади нас. Я смотрел в окно, мимолетно словив себя на том, что мои ноги отпрыгивали от пола, а коленки дрожали. Я ждал его. И он пришел, как всегда, за секунду перед тем, как в класс зашла учительница по всемирной литературе. В белой курточке и бежевых штанах, волосы запутанны, слегка влажные, наверняка не успели высохнуть после душа. Щёки розовые, губы обветренные, растянутые в улыбке. Он принялся раздеваться, здороваясь с парнями. У меня голова кругом пошла, к носу подобрался запах его парфюма, когда Нагим проходил между рядами. Тело реагировало на него, как на некую форму аллергии. Глаза, словно одаренные супер способностями, а мозг сверх четкой аналитической программой, я замечал в нём всё, каждую мелочь, любое изменение во внешности и новые приобретения. Я был болен им. Тяжело болен. Но всё же, находиться с ним рядом было для меня не только пыткой, но и блаженством. Внутри разливалась токсичная ртуть, но также что-то тёплое, словно пареное молоко. Будто меня закутали в прогретое пуховое одеяло в зимнее утро. Урок начался. Анна Павловна любила поболтать мимо темы урока, рассказывая о своём, но когда пришло время проверять, кто прочитал Диккенса, заданного домой, то её взор, как на зло, попал на меня. - Давай, Носко, поведай нам, о чём были первые три главы «Приключений Оливера Твиста». Ты у нас любишь почитать, любителям слово и надается. – откинувшись на спинку стула, сказала учительница. Я поднялся с места и начал говорить. Довольно уверенно, ведь я и вправду прочитал Оливера Твиста, только не на каникулах, а ещё летом, когда получил программу на год. Я всегда так делал, просматривал, чего интересного мы будем проходить. Летом всё равно делать было нечего, помимо, конечно, тон работы по дому. Но именно для забавы мне ничего, кроме чтения, не оставалось. Гулять я не ходил, да и если честно, то особо и не было с кем. Кажись, Анна Павловна меня и не особо слушала, уставившись в окно. Я пытался рассказывать сюжет как можно быстрее, чтобы это уже закончилось и я мог сесть на место, так как моя спина почти что буквально горела от всех устремленных на меня взглядов. Но я не смотрел по сторонам. Я боялся столкнуться с глазами Нагима. Мне было стыдно, и наверняка он ещё больше меня теперь ненавидел. Но тут я услышал «Пс» от Ирки, направленное в сторону, где сидел Нагим. Я не смог удержаться и посмотрел на неё. Она подняла со стола ручку и положив её в вертикальном положении, улыбнулась Нагиму и кивнула головой на меня. Он едва улыбнулся и опустил голову. Кожу на плечах, шее и руках начала невыносимо жечь, язык путался а колени ещё интенсивнее дрожали. Мне хотелось расплакаться, но я не стал. Конечно, нет. Я бы никогда себе не позволил такого, я бы никогда не простил себе такой слабости перед всеми этими людьми. Я кинул взгляд на Милу, чтобы понять, видела ли она это. И по её щенячьему выражению лица я только утвердился в этом. - Отлично, только вот имена персонажей некоторых путаешь, а так, твёрдую тебе десятку присуждаю. Молодец. Анджела? Сможешь продолжить? Я сел за парту и обхватил ладонями колени, прижимая ноги к полу. - Не обращай внимания, если сможешь, конечно....,- осторожно прикоснувшись к моему плечу, прошептала Мила. Она была очень обеспокоена, было видно, только вот из-за этого я едва мог сдерживать слёзы. - А ты бы смогла? – повернувшись к ней лицом, спросил я, часто моргая. Мила отвела взгляд и понимающе закивала. «И это ещё перемена не началась», - мысленно констатировал я. На воспитательном часе мы делали коробку для валентинок. Нам с Милой было поручено отмерять и резать подарочную бумагу с принтом розовых роз. Я едва дожил до последнего урока, клянусь. Мне казалось, что моего голоса на переменах, да и на уроках никогда больше не будет слышно, только вот когда учителя вызовут, и всё. В прошлой школе я был таким активным, всегда болтал, даже учителей знал затянуть в получасовые разговоры, что тем потом приходилось в последние пятнадцать минут умещать весь запланированный материал. А здесь...мне не нравилось, в кого я превращаюсь. Знаете, а ведь только тогда я впервые в жизни начал задаваться вопросом «за что?». До этого я как то не принимал насмешки ребят с улицы близко к сердцу. Они ведь были не постоянными, ну крикнут мне там что-то в спину несколько раз за месяц, это ведь и не вспомнишь! Но в школе....здесь всё было по другому, и я по семь часов в день был в таком напряжении, что иногда мне хотелось встать посреди урока и сметя всё на своем пути убежать домой и больше никогда не возвращаться. За что я? Что я такого делал? Ведь мальчики могли целую перемену хвататься за пах и обсуждать, как большой негр мочит порно актрису на протяжении двух часов, и никто с них не смеялся! А я...я ведь даже не специально, это вышло из-под контроля, и вообще я всегда вёл себя прилично, как меня всегда и учили, а тут...именно меня. Педик, гомик, голубой...пидор. Эти слова постоянно отлынивали мерзким эхом у меня в голове ещё долгие часы, а то и дни. Я никак не мог откинуть всю эту грязь, которая заседала глубоко внутри меня. Мне было больно, честно, иногда руки тряслись так, что приходилось прятать их в карманы, и да, всегда улыбаться, закатывать глаза и делать вид, что мне всё равно. «Почему?» стало спутником, проводящим меня в сон. Я думал об этом, пытался понять их, найти причины и объяснения их ненависти ко мне. Но что бы ребята не говорили, как бы не бросались в меня снежками на остановке, донимали в автобусе и на переменах, это не заставило меня копаться в себе, искать корень проблемы в глубине души или возненавидеть себя. Никогда. У них бы не вышло, и я говорю об этом по-настоящему искренне. Я даже на подсознательном уровне никогда не считал себя не правильным и странным. Горжусь тем ребенком. Как жаль, что я не смогу за него заступиться, вернуться в прошлое и поговорить, расставить всё по полочкам и обнять, так крепко обнять и сказать, что он любим, что он очень силен и я ним восхищаюсь. Ведь всё мы были там, в тех стенах, и всё мы знаем, каково это идти против всех, получать по полной и принимать роль той общей игрушки, не имея выбора отказать. Школа жестока. Но мир тоже. Мы родились в нём, чтобы страдать, топиться, брыкаться в воде, в ожидании, когда тело подкинет волна и ты сможешь ухватить глотка счастья перед тем, как опять пойдешь ко дну. И как здесь видно по резким сменам моего настроения, я учился проглатывать ту ежедневную порцию дегтя, побыстрее вымыть его привкус и постараться словить за день хоть что-то приятное, ведь иначе я бы попросту сошёл с ума и в какой-то рандомный день припёрся в школу с дедушкиной воздушкой. - Сюда вы сможете положить валентинку, записку или открытку человеку, которому хотите сделать приятное. Она будет стоять на полке в шкафу до самой пятницы. Мы раскроем её после уроков и раздадим между собой. Только обязательно пишите, кому валентинка принадлежит. – объясняла классная руководительница, следя за тем, как Нагим с Димой сгибали картон. И знаете, это событие было одно из немногих, которое удерживало меня в этой школе на плаву. Мне было за чем сюда ходить, было что ждать. Так что позже я отпросился от Марии Николаевной с урока поскорее, хоть она и не очень хотела меня отпускать, настаивая, чтобы мы ещё раз проработали Этюд, но я соврал ей, что родители ждут меня, чтобы мы пошли купить мне новые сапоги, которые у меня и в правду были, только я получил их от «Деда Мороза». Думаю, она мне не поверила, но всё же отпустила. Видела запал в моих глазах, да и потом у меня не было бы времени купить валентинки. В последующие дни у меня после школы начиналось сольфеджио, на следующий день хор а потом музыкальная литература, и всё они в притык, начало за десять минут после окончания уроков в школе а конец за десять минут перед последним автобусом домой. Я помчался в местный ЦУМ, который построили ещё во славу Хрущёву и его партии. Он едва стоял, клянусь, а самое главное, меня удивлял огромный магазин люстр и всяких стеклянных статуэток, зеркал и ваз. Потолок над ними буквально трещал и сыпался, что в один день могло бы привести к полному банкротству владельца. Но я пришёл туда не за люстры волноваться. Я отправился прямиком в отдел канцелярии, где сидела очень приветливая старенькая бабка, продающая сразу на два отдела вместе с рыболовными принадлежностями. Подойдя к столу, где пучками, скрепленные резинками лежали валентинки от малюсеньких, что были по пятьдесят копеек, к большущим, в отдельной упаковочной пленке, которые уже были по пятнадцать гривен. К сожалению, у меня было всего десять, из которых мне надо было ещё купить валентинки Миле, бабушке и маме, ну и конечно же Нагиму. Я долго выбирал, кому какую подарю и на какую больше потрачусь, и хоть совесть мучила меня за то, что я купил Нагиму валентинку лучше, чем маме, но поделать с собой я ничего не мог. Это был единственный способ показать ему свою любовь, так что Нагиму почетно отошла валентинка за целых пять гривен, за которые я мог бы спокойно покупать себе булочки и соки в столовой два дня подряд. Но мне не было жалко, ни чуточку. Я был рад, что могу дать ему хоть что-то, носящее мое отношение к нему. Ведь какой бы вредный он не был, как бы ни игнорировал всё те подколы или даже участвовал в них сам, я не мог перестать испытывать к нему все те бурлящие чувства. Придя домой, спрятавшись перед этим в далеком конце автобуса у задней двери, где местные из моей улицы парни меня не заметили, я кинул рюкзак в сторону и достав из куртки валентинки, разложил их перед собой. Миле я написал: «Самой красивой и приятной девушке в нашем классе». А что, пусть думают, что за ней хоть все мальчики тайно сохнут, что мне, как казалось, и было реальностью, как бы Мила ни пыталась этого игнорировать, но как минимум Саша на неё запал не по-детски, и обсуждая все те порнографические сюжеты, он частенько кидал на подругу мечтательные взгляды, как бы мерзко это ни звучало. Маме и бабушке самое банальное «любимой маме/бабушке от сына/внука». А вот что написать Нагиму я думал долго. Я даже собирался загуглить красивый текст, который написал бы в валентинку настоящий романтик, но не смог, так как папа как раз высматривал в нём запчасти для нашей машины. Пришлось креативничать самому. Я сидел где-то пол часа перед пустым листом бумаги, вырисовывая в голове возможные сплетения признаний, даже сделал перерыв на ужин, хоть и тогда не отвлекался от размышлений. В конце концов, шедевр, как мне тогда казалось, родился: «Застынь, прошу, хоть бы на несколько минут, Сотрись весь мир в это мгновенье! Пусть каждого вокруг двоих нас милый, да заткнут, И я смогу забрать у губ твоих желанное такое угощенье. Позволь мне встать, коснуться твоих рук, Я прослужу тебе точнейшим отраженьем, Твоих желаний, твоих мук, Я всё приму, пока слышно в груди моей биенье. Прошу, родной, не дай мне умереть, Не дай уйти, скомкать все заповеди жизни, И нету смысла, пустой звук, Деяния любые без тебя сплошное огорченье. Моей любви нам хватит на обоих, И вдруг не веришь, ты проверь! Когда лишь пискнешь, тяжело вздохнёшь, заплачешь, Я сразу застучу по тыльной стороне твоих дверей. И если бы ты был сплошной смертельною отравой, Микстурой, навсегда остановившей мой сердечный стук, Без противоядья, без предъявы и спасенья, Никто не выдернул её бы из протянутых к губам дрожащих рук. Теперь, осознавая глубь моей души, её мученья, Прошу, замри, остановись, молю! Позволь взглянуть тебе в глаза в последний раз, В те карие водовороты - навсегда отправившись в забвенье, В те земли сожалений, грёз, противных слёз, Где вечно поражающий недуг, Напоминает о тебе, родном, Сплетя иллюзии, ведущими к губам твоим, упокоенью». Мне пришлось доделывать упражнения по украинскому языку две перемены подряд на следующий день, так как несколько ванильных, трогающих слов, которые я планировал вписать в валентинку, захватили меня целиком и превратились в длинный стих, над которым я работал до поздней ночи, а потом ещё сорок минут выводил печатным почерком, чтобы меня не рассекретили. И вот, дождавшись физ-культуры, я пробрался в класс и убедившись, что за мной никто не следил, я вкинул две валентинки в довольно таки уже заполненную коробку, прерывисто дыша, словно вкидывал туда не бумажные сердца, а свое собственное. - Ты кидал туда какие-то? Ну, от себя...кому-то. – шептала мне Мила, запинаясь и постоянно поглядывая на Диму. Марина Михайловна как раз проходила между рядами с коробкой в руках, неся её к учительскому столу. - Ну конечно. – кивнул я. Этого скрывать перед подругой не имело смысла. Да я и не думал об этом. – А ты? Мила судорожно выдохнула и закивала головой. - Да, я вкинула. Только боюсь. - Чего боишься? Он ведь не узнает, что это ты. – положив подруге руку на колено, сказал я, при этом сам едва сдерживая дрожь. Я понимал её. Мы будто вкинули признания, хоть и полностью анонимные, но всё равно на плечи, грудь и шею, на них давил, их сдавливал коварный страх, шугая, подкидывая домыслы, что мы вот-вот будем обнаружены. - Ирин, помоги мне. Ирка, ехидно улыбнувшись, поднялась по зову учительницы и подошла к столу. - Я буду зачитывать, - продолжала классная руководительница, - а ты раздавать, хорошо? - Наверняка мне отходить то много от стола не будет нужно. – сказала, сверкнув зубами, Ирка, смотря на сидящего перед ней Нагима. Она намекала, что всё валентинки они разделят с собой поровну. Интересно, а Ирка кому-то отправляла хоть одну? Нагиму, может? Она любила выделываться перед ним, как и он, в принципе, не был против её компании и вполне мог отправить ей валентинку в ответ. От таких мыслей внутри сразу раскипелось, забулькало железо ревности, обтекая, обворачивая собою внутренности. Я стал наблюдать реакцией Ирки на каждую валентинку, и вроде как такой и не было, до тех пор, пока она не вытянула мою, ту самую, принадлежащую любви всей моей жизни. Как я и думал, моя валентинка была самой лучшей, по крайней мере, до того момента. Перед этим раздавались мелкие красные сердечки, иногда самодельные, из разноцветной бумаги, от подруги подруге, либо же анонимно, те были поровну распределены между Иркой, Инной, Димой и Нагимом, не несущие в себе ничего такого, только их имя. Я переводил взгляд на Милу каждый раз, когда звучало имя Димы, но если я всё правильно понял, то её валентинки ещё пока-что не было. Так вот. Учительница, раскрыв моё творение, взглянула на Ирку с неким недоумением, непониманием, что делать, и протянула её однокласснице: - Зачитай, что ли. И вот, Ирка начала читать вслух написанный мною стих. По классу пошли перешептывания и смешки, почти никто не вслушивался в суть, не давал похвалы либо критики тому анонимному персонажу, то бишь мне. Всём дабы только посмеяться, и потыкать каждого в спину, повторяя «Да тут ведь шуры муры, всё серьёзно!» - Нагиму. – закончила Иринка, и парни, а точнее Володька и Дима начали трепать бедного за плечи, похлопывая ему по спине. - Тут кто-то конкретно в тебя втюрился, Нагимка. Инна поднялась с места и подбежала, посмеиваясь, к Ирке. - Дай посмотреть, может там по почерку понятно будет. Я почувствовал тепло Милиной ладони, накрывшую мою руку. В горле пересохло. Моя голова словно задеревенела, я не мог повернуть её даже на один градус в сторону Нагима, при том желая увидеть хоть одним глазком, какие чувства у него вызвала моя работа, или же ему всё равно, может даже противно? - Да тут всё подделано, не видишь, что ли? Посмотри, тут даже стиралось несколько раз. Тот, кто переписал этот стишок из интернета постарался, чтобы его не подловили по почерку. – цокнула языком Иринка. – Ну ничего, такие горячие, искренние чувства долго прятать невозможно. – растянувшись в ухмылке, констатировала девушка и протянув сердечко Нагиму, потянулась за следующей. Тут же к Нагиму понеслись с «Дай посмотреть!» и «Ану ка» руки одноклассников, желающих зацепиться хотя бы за мелочовку, одну буковку, найти завитку, по которой можно бы определить личность автора. И словно голодающие, воющие волки они проводили по надписям руками, чуть не нюхали покрытие, проклятые черти. Они так сильно грезили подставой, так желали выйти на след жертвы, будто в этом был весь смысл, ведущий предков к моменту рождения, начала их жизни. Мне было до невозможности противно, и хотелось выбежать из помещения, перевернув по пути всё передо мною находящееся, но я сидел, всё так же смотря перед собой. Когда валентинку, наконец, закончили обследовать и вернули хозяину, тот с начала положил её на стол в углу, туда, ко всем остальным. Но потом, как только прозвучал звонок и мы начали всё собираться, он сгрёб всё валентинки в рюкзак, а мою, ту самую большую, сложил напополам и положил в карман джинсов, оглянувшись, никто не смотрит ли. - Ну ты идешь? – спросила Мила, бухнув мне по плечу костяшками. Я улыбнулся и ответил: - Куда угодно.