Пожизненное заключение

Восемь «За глупою головою и ногам плохо», часть первая. Детское восприятие мира равно волшебно и ужасно. Любую, простейшую мелочь они могут воспринять за что-то настолько важное, но при том же и первую проблему свести к цене невозврата. Детей нужно хранить, словно ту магическую розу под куполом у страшного чудовища. Дети и есть жизнь, только ни они сами, ни большая часть взрослых этого не понимает. Момент из жизни, который я собираюсь здесь оставить, мне даже вспоминать сложно, как сейчас, сухие од недосыпания глаза наполняются слезами, болью за невинного человечка, такого светлого и счастливого. Его пытались раздавить, словно мир был большим грузовиком, а он – нечаянно выбравшимся на магистраль олененком. Я хочу так же сказать, что школьная система наших стран, и вы знаете каких именно касаются эти рядки, прогнившая, протухлая насквозь и воняет на весь мир. Там, в школьных стенах, ты никак не защищен, родители воспитывались на уважении и полном доверии к учителю или любому другому школьному работнику и очень часто встают на их стороны. Голоса у детей громкие, но их часто никто не слышит, или просто отказывается услышать. В то время, когда твои руки, да не только они, а и рот, глаза и уши завязаны, а тряпки пропитанные пропагандистскими маслами модели поведения и мышления, ты впервые встречаешься с режущим потоком жизни, в который либо запрыгиваешь, либо пытаешься вырваться, найти свою нить, запутанную в большинстве других. И практически всегда это очень болезненно, особенно когда ты один и понимаешь суть в молодом возрасте. Я считаю, что в этом мире дети не должны проходить через это в столь малых годах, их головы не должны быть забиты такими проблемами. Мы, взрослые, должны обеспечить им счастливое детство любой ценой, ибо детство – единственное время, когда во рту не только привкус лимонных конфет, но и настоящий вкус жизни. И не от того, что она беззаботна, а от того, что дети умеют её чувствовать, дети умеют жить и радоваться. Мы же, словно теряющий в период развития свой хвост головастик, теряем внутренний свет и краски, превращаясь в подобие муравья-зомби, которого поразил зловещий гриб, то бишь рутина, а за ней холодность, как в нашем случае. **! Я радовался своему поступку целую неделю. Засыпать с мыслью о том, что может Нагим прямо сейчас, готовясь ко сну сидит и перечитывает мой стих, посвященный ему и только ему, было настолько трепотливо и жгуче волнующе, что я заматывался блином в одеяло, и вытянувшись, улыбался до поздней ночи в потолок, нервно теребив пальцы на руках. Любовью пропитался каждый повседневный ритуал, а каждое завершение дня радовало тем, что после будет очередное начало, и я увижу его, может даже повезёт почувствовать его запах, как однажды он стоял в столовке в очереди за круассаном прямо передо мной. Его волосы, одежда, да всё тело развеивали ароматы лимона, корицы и хорошего дезодоранта, от которых меня буквально перемыкало, и хотелось украсть его, увезти в безлюдное место и поставив два стулья один напротив другого, сидеть с ним, разглядывать, и, даже от мысли об этом я моментально краснел – касаться его рук, переплестись с ним пальцами, и если бы это случилось, то кажись переплелись бы с его сердцем мои жилы, навсегда и вовеки. Я понемногу сходил с ума по Нагиму. Каждое движение, изменение в мимике – всё считывалось мною, словно я был сверхкомпьютером, а он объектом моего обследования, причиной обработки. То невыносимое чувство, моментами томящее, от чего моё тело вспыхивало жаром, а в мысли уже лезли разные интимные фантазии, порою оно чуть ли пытая мой мозг требовало завыть от безысходности. Я не мог признаться ему, я не мог вот так вот встать и подойти к нему, не то, что поцеловать, элементарно спросить, как у парня дела. Нагим снился мне каждую ночь, я засыпал и просыпался с его именем на переднем плане. Он был причиной идти в школу и так же с неё возвращаться, чтобы поскорее началось завтра, то завтра, когда я снова его увижу. Я знаю, что постоянно повторяюсь, но постоянные повторения были и у меня в голове. Тот, кто любил по-настоящему понимает, о чём я. Всё нужды сводятся к одному человеку, и кажись тебе даже не надо еды и воды, потому что даже само присутствие любимого насыщает столь большим количеством энергетики, что тебе запросто хватит сил пробежать вдоль экватора как минимум трижды. Он всё так же продолжал меня игнорировать. Я даже привык к этому. Но в один рандомный вторник, когда февраль уже заканчивался, но зима никак не хотела сдавать позиции, случилось следующее. Мы стояли в коридоре третьего корпуса, который был, по сути, отведён только на занятия по труду. В нём находилось три кабинета, кочегарка и комната завхоза. Один кабинет был отведён для занятий детей до четвертого класса, а другие два для всех остальных. В одном должны были заниматься девочки, а в другом парни, только вот у нас был только один учитель труда, точнее учительница, и мы следовали программе по типу вышивание, готовка и всё прочее, к моему счастью. Работать с молотком и гвоздём я никогда не умел, а вот рукодельничать...у меня была замечательная бабушка, которая обучала меня этому и постоянно помогала. А так как мы почти всегда то шили игрушки, то вышивали крестиком или плели – по труду у меня была твёрдая одиннадцатка. Коридор был очень маленький, и всё «крутые» постоянно занимали место у батареи, греясь и обсуждая всех и каждого. Таким же, как я приходилось прятаться от холода возле раковины, куда подходили трубы с горячей водой. Да пыльные, но зато тёплые. Когда наконец то зашла учительница, мы выстроились в колонну и начали ждать, пока та откроет дверь. - Потише! Чего так расшумелись, у меня голова трещит от этого гула! – ворчала женщина, укутавшись в меховую шубу, борясь с непослушной связкой ключей. Тут парни, посмеиваясь, взглянули на меня, а затем Володька выпалил: - Дамы вперёд. Я нервно улыбнулся и уткнулся взглядом в сапоги, на которых таял прилипший снег. Девочки, застеснявшись, начали перешептываться и проталкиваться в дверь. Всё парни же стояли на месте в ожидании. Я делал вид, что ничего не понимаю и продолжал стоять вместе с ними. - Носко, чего ты, мы ведь тебя всё ждём. Сказал же, дамы вперед. Не культурно как-то получается. – лыбился Вова, подхваченный смешками от других ребят. Я бросил нервный взгляд на Серёжу – он сразу же отвёл глаза, и я понял, что за меня никто не заступиться и всё и вправду будут ждать, пока я не зайду. - Чего вы встали там? Быстро зашли в класс! – рявкнула Оксана Валерьевна, заметив суету в коридоре. - Оксана Валерьевна, а мы ждём, пока всё девчонки зайдут, негоже ведь оставаться им позади. Не по-джентельменски. – кивнув в мою сторону, вступился Дима. Мила бросила на меня обеспокоенный взгляд, считывая по моему лицу то, что больше хороших слов в сторону своего Димочки она от меня не услышит. - Чего вы к нему пристали? Даня, пойдем! – окликнула меня Мила, но я продолжал стоять на месте, как прикованный. Внутри бушевали ураганы, а глаза пробивало на горькие слёзы, но я сильно прикусил язык, чтобы не дать им выйти наружу. В этот раз я не хотел поддаваться, во мне поднялся ручник, тормозящий всё позывы страха и отчаяния, выносящий гордость на передний план. Хватит. Я не мог проглотить очередной, стотысячной по череду издёвки. - Носко! Зайди ты уже в класс, немедленно! – не желая разбираться с десятком разбушевавшихся подростков, приказала мне Оксана Валерьевна, и это ударило даже больнее. Она была прямым свидетелем происходящего, и вот так вот решила закрыть на это глаза? Ненавижу! Я поднял глаза, смотря перед собой, и всё так же продолжал стоять. Но тут Нагим выступил из колонны одноклассников, выстроившейся вдоль входа, и начал идти ко мне. Внутри живот кажись скрутился в восьмерку. Словно молния, раскатилась в голове мысль. Не уж то он собирается применить ко мне силу? Он...мой Нагим, сделает со мной такое? Унизит, да ещё и причинит боль физическую? А о душевной, Боже! Как он может так расколоть моё нутро на две равные части, ведь они убьют друг друга! Одна всё так же останется верна ему, любящая, а другая возненавидит. Тут я потерял контроль над собой, и смешавшиеся мысли протолкнули слёзы наружу, сразу вызвав победные ухмылки на лицах остальных ребят. Но на удивление, Нагим подошёл ко мне и мягко обхватив за плечи подтолкнул меня вперёд. - Пойдём. – проведя большим пальцем по тыльной стороне моей шеи, тихо сказал парень. Сопротивляться ему я никак не мог, и словно ноги в миг превратились в бумагу, едва поднимая одну за другой я переступил порог. - Вот и отлично! – смеялись парни, Вова и Саша начали насвистывать и хлопать, а я быстро вытер слёзы рукавом руки и пройдя мимо стола, где сидела Мила, уселся в самый конец, где мог спрятаться за листьями разросшейся китайской розы. - Ану замолчать! Что это за балаган? Уселись по местам и достали тетрадки! Сегодня у нас тема «обращение с легко склонным к повреждению текстилем». Я молча последовал её просьбе и уткнулся в пустую страницу, наблюдая за тем, как её одна за другой промачивают слёзы. Кажись, это был предел. Я больше не выдерживал и у меня сдавали нервы. Всё маски в один миг раскололись, а личности, так хорошо прикрывающие настоящие, пригодные для реакции на булинг действия, растворились в глуби меня. Я не поднимал голову, чтобы не стыкаться с довольными лицами, ждущими какой-то реакции от меня, старался не вслушиваться в перешептывания и бросающиеся в мою сторону колкие насмешки, и главное, я не хотел видеть обеспокоенное, удивившееся моему поступку лицо Милы, и виноватые взгляды от Серёжи. Он знал, что я не смогу это схавать. В конце концов я понимал его, он не хотел во имя меня стать такой же фигурой для посмешища. Но обида всё равно скалилась в его сторону клыками. На тот момент я не мог придумать ничего лучшего, чтобы запереться в себе, хотя бы на те сорок пять минут. ***! Да, в тот момент эмоции придушили нарастающую реакцию на то, что Нагим сделал мне на встречу шаг. Не то, что в прямом смысле и не то, чтобы осознанно. Но впервые за долгие недели он заговорил со мной, он, черт возьми, коснулся меня! В тот вечер на улице разгулялась сильная вьюга. Я как-раз закончил с ночным перекусом и, замкнув за собой дверь летней кухни, которая не планируясь превратилась в основную, я уже хотел отправиться ко входу в дом и пойти спать, но в голове гудел рой пчёл, распыливший всё негативные мысли о том дне, концентрирующий все извилины на горячем прикосновении Нагима. Я, затянув пояс халата потуже, побрёл на задний двор и прикоснувшись к шее, рассмеялся. Меня переполняли чувства, чувства к нему и невозможная, выбивающаяся наружу радость, и я стал прыгать, хватать снежинки, пинать снежные кучи. Я дышал на полную грудь, и мне не хватало воздуха. Сердце колотило, а руки дрожали, но не от холода. Мне не верилось, что наш тактильный контакт наконец-то произошел. Я мечтал об этом, как минимум с того самого момента, как осознал после нашей первой встречи, что кажись Нагим мне очень сильно нравиться. Вдруг, из-под тяжелой, тёмной тучи выглянула яркая луна. Она пришла порадоваться за меня, и режущий морозом ветер подлетел, освобождая из скоплений ватты звёзды одну за другой. «Привет, друзья! Я рад, я рад вас видеть счастливым, когда вы милы мне, когда мне к вам не хочется несмотря на всю ту красоту, манящую вознестись ввысь, мне той хватает, которую имею! Спасибо вам, что подарили мне её. Спасибо, что привели меня к нему, моей любви, моему смыслу!» Когда ноги уже жгло от холода, встряхнув промокшие тапочки, я ещё раз задрал голову к небу, и чуть не расплакавшись, подмигнул луне, и та, удостоверившись, что у меня всё хорошо, скрылась за покрывалом очередного облака. Я зашёл в дом, тихо провернув ключ в замочной скважине, и упав на кровать сразу же положил ноги на батарею, слушая тиканье часов и учащенное биение сердца. А затем, в порыве эмоций, взял телефон и сфотографировав чёрный фон, набрал на нём короткий текст в редакторе: «Я чувствую твое присутствие тогда, когда в домашних стенах только дух мой, и в бесконечном вое ветра слышу я признания к тебе в любви, Нагим». Приложив экран к груди, я провалился в сон, туда, где мы с Нагимом были вместе.