Хранитель

      Слова Чонина не выходили из головы. Совершенно ничего не предвещало беды, это ведь даже не выпускной год — почему он упомянул о том, что они могут разойтись? Разве не слишком рано об этом думать.       Это было похоже на какое-то сумасшествие. Проводя абсолютно все свободное время со своим, Хёнджин не побоится этих слов, новым лучшим другом, он больше не мог себя от него отсоединить. Даже когда он оставался в одиночестве, его «ангел» не оставлял — оставался в мыслях и даже во снах. Причем снился настолько часто, что случались до красных щек неловкие ситуации, когда Хёнджин путал события, пережитые с Чонином во сне и в реальности, тем самым выдавая, что кое-кто является в его голову по ночам. Но смущение сменялось какой-то уж слишком неподдельной радостью, когда на лице Чонина появлялись все новые эмоции.       Это своего рода обсессия. Ян Чонин, который ранее не выдавал эмоций вообще, теперь реагирует на слова и вещи куда более… по-человечески? Хёнджина это очень радовало и подпитывало эту жгучую до боли жадность до большего. Однажды он хочет заставить Чонина во весь голос засмеяться.       Это самая настоящая зависимость. Доброта Чонина совершенно не ощущалась как «работа». Хёнджин отказывался верить, что ему проявляют столько внимания из-за каких-то обязанностей, а не искренне. Чонин ощущался совершенно иначе, не так, как одноклассники. У Хёнджина никогда не было нужды жаловаться на недостаток внимания — его было даже чересчур, но никакая популярность, никакой флирт, никакие приглашения на тусовки и близко не стояли с совместной готовкой с Чонином. Ни на что бы он не променял те пять секунд, за которые Чонин пластырем заклеил его порезанный палец — результат неопытности и неосторожности в обращении с ножом при готовке. Ни за что он не выкинет из головы это тихое недовольное бурчание «Какая же ты катастрофа, Хван Хёнджин».       Нет, никаких мыслей о расставании. Хёнджин еще никогда в жизни не осознавал так ярко, насколько на самом деле одинок и насколько нуждался в ком-то, настолько чистом и ярком, как Ян Чонин. Нельзя его отпускать. Не сейчас, он еще не насытился, он еще столько хочет попробовать, столько хочет увидеть на этом лисьем лице.       — Ты так мало говоришь на самом деле, — сказал Хёнджин, уронив голову на плечо Чонина, заявляя о своей усталости и необходимости сделать перерыв в учебе, например, за разговором.       — Ты и один прекрасно справляешься.       Это правда. Хёнджин очень много говорил, оказывается, когда ты знаешь, что тебя слушают, когда тебе не все равно на человека, которому ты что-то рассказываешь — есть столько всего, что можно рассказать. Хёнджин ранее и не подумал бы, что в его голове бывает столько мыслей и что его горло может пересыхать от непрерывной речи. Но все же голос Чонина был своеобразной сладостью и со временем чувствовалась зудящая необходимость получать дозы побольше.       — И все же это странно, — Хёнджин шмыгнул носом, — мы с тобой как парочка, скоро съедемся, считай, а я по сути о тебе знаю так мало.       Было немного страшно это произносить. По телу так приятно разливалась иллюзия абсолютной гармонии и единения, что он был даже готов себя обманывать, лишь бы не упустить это пьянящее ощущение. Страшно разбить его правдой, которую может как ни в чем ни бывало выпалить Чонин — «это не важно, я твой ангел, ты моя работа» и прочий бред, в который Хёнджин по-прежнему отказывался верить, несмотря на всю убедительность этой версии.       — Мне нечего рассказывать, да и незачем.       Хёнджин обиженно надул щеки:       — Как это незачем? Мне интересно.       — Все, что тебе нужно знать, я уже рассказал.       — Мне мало, — чуть ли не захныкал Хёнджин, едва успев себя от этого остановить. То, что с ним творит Чонин, даже не пытаясь — какая-то магия, или пытка, или проклятие, или благословение.       — Будет действительно прискорбно, если окажется, что ты таки влюбился, — совершенно спокойно, словно в произнесенных словах нет ничего такого, сказал Чонин. Хёнджин отстранился, широко раскрыв глаза.       — Что за бред? — неловко хихикнул он. — Это потому что я нас парочкой назвал? Так это образно. Хван Хёнджин не влюбляется, особенно первым, — черт знает, зачем он это добавил.       Чонин в ответ молча посмотрел в глаза своим бездонным взглядом, чего Хёнджин не смог выдержать — резко отвернулся, хрустя пальцами, словно ему не было никакого дела до внезапного свинца, залившего воздух в комнате. Пришлось размять плечи, которые быстро начали уставать от этой тяжести.       — Было бы славно. Не надо влюбляться, пожалуйста.       — Не буду, — буркнул Хёнджин.       — Я не чувствую, что ты говоришь правду.       Хёнджин подавился возмущением. Непонятно, возмущение это из-за недоверия от того, кому он был готов доверить жизнь, или от того, насколько хорошо Чонин умеет его читать, читать то, что читать не следует и что читать в себе отказывается сам Хёнджин.       — Меня это задевает, знаешь ли, — нашел он в себе силы вновь посмотреть на сидящее рядом проклятье и какое-то время даже расхаживать взглядом по лицу, не отводя глаза.       — Что?       — Что ты считаешь, что я могу влюбиться… в парня… первым, — слова предательски застревали в горле и едва освобождались. — Мои стандарты очень высоки, пока я не окажусь главным героем какой-нибудь дорамы про любовь — я даже начинать что-то подобное чувствовать не собираюсь.       — Как было бы здорово, если бы у людей это правда так работало, — выдохнул Чонин.       Хёнджин не нашел, что ответить. Ему абсолютно не нравилась сгущающаяся едкость атмосферы, но он не мог объяснить себе, почему же эта тема так его волнует. Или не хотел.       Возможно, чертова гордость, с которой пока не получалось справиться.       — Может, нам стоит тогда поменьше контактировать, если у тебя такие опасения? — сказал Хёнджин, абсолютно не имея это в виду. Имея в виду совершенно противоположное.       — Мне не нравится, что ты мне врешь.       Хёнджин промолчал.       — Скорее всего, нам и правда нужно отдалиться. Это все идет совершенно не по плану.       Внутри что-то со звоном разбилось.

***

      Фотографий становилось все больше. Чонина не всегда получалось уговаривать быть моделью, в итоге Хёнджин сдавался и фотографировал уличных животных, цветы и природу. Его и правда увлекал процесс, его и правда влюбляла в себя красота мира, мимо которой люди могут проходить каждый день и не обратить никакого внимания. Совершенно незнакомое чувство, которое под плотным слоем пыли скрывалось где-то в глубинах его души и теперь нашло свой путь наружу. Подумать только, стоило просто посмотреть вокруг, заставить себя задержаться хоть на секунду, не отводить глаза. Каким глупым он себя чувствовал и каким маленьким.       Просматривая фотографии на экране мыльницы, которую вскоре хотел заменить на зеркалку, дабы красоту того (кого), что он фотографирует, можно было разглядеть лучше, Хёнджин невольно в голове вписывал в композицию кадра силуэт парня с лисьими глазами. Как бы хорошо Чонин смотрелся вот под этим деревом, сквозь листву которого пятнами падает золотистый солнечный свет, как очаровательно бы светилось его лицо. А фотография с алыми розами была бы еще красивее, если бы они обрамляли бледную кожу и подчеркивали строгость взгляда Ян Чонина.       Природа прекрасна, но нет ничего восхитительнее человека. Хёнджин понимал, что ему вот-вот станет мало. Нужно уговорить Чонина на еще одну фотосессию, это просто жизненно необходимо.       Но с Чонином что-то происходит. Он стал более отстраненным и… осторожным, что ли? Еще молчаливее, чем раньше, но все же другим. В нем теперь читалась какая-то печаль и даже тревожность. Но, естественно, ни на какие вопросы он отвечать не желал, а лишь оглядывался по сторонам, убеждаясь, что рядом нет любопытных глаз, которым они могут попасться вместе. Да с каких пор вообще его это волнует?..       — Пожалуйста, всего несколько фото, и я отстану от тебя! На неделю.       — Хёнджин… — всякий раз, когда Чонин произносил его имя, внутри что-то щелкало. Вот бы он чаще это делал.       — Пожалуйста, — Хёнджин крепко взялся за рукав пиджака, не давая Чонину отойти еще дальше. Быть не может, что он был серьезным насчет того, что им надо отдаляться, да с чего вообще, черт возьми. — Это ты меня натолкнул на это хобби, так помоги мне. Это ведь твоя «работа», так?       — Ты не понимаешь.       — Ну так потому что ты не объясняешь!       — Хорошо, ладно, — Чонин постарался мягко вырвать руку, но получилось все же достаточно резко, чтобы Хёнджин почувствовал себя задетым.       Похоже, он не хотел развивать этот диалог — он все равно никогда ни к чему не приводил. К сожалению.       Не договорившись толком, Чонин словно сам решил за них двоих, что пора заканчивать столь близкую дружбу. Отчего-то Хёнджин был твердо уверен, что это должно быть обоюдным решением, и то, что Чонин не поинтересовался о его мнении — возмутительно. И больно.       Хёнджин горел изнутри, он очень, до боли боялся. К чему все это было, вся эта помощь, если сейчас с мясом и кровью у него из тела сдирают огромный кусок. Он не ругался вслух только потому, что продолжал надеяться, что ему просто кажется, что с непривычки иметь привязанность к кому-то он просто с ней не справляется.       Чонин очень красивый. Его тонкие черты лица восхитительно смотрелись в кадре при любом освещении. А еще он выглядел очаровательно в рваном сером полосатом свитере и широких джинсах прямо из шкафа Хёнджина. Мероприятие подбора образа проходило довольно неловко, Чонин никак не шел на разговор, на который его со всей старательностью выводили. Казалось, что ему было как-то не по себе, Хёнджину даже однажды показалось, что его модель покраснела, но, скорее всего, просто показалось — это был слишком сказочный сценарий, да и если Чонин смущался, то в тот момент это вряд ли было чем-то милым или достойным радости. Наоборот, Хёнджин всячески пытался обеспечить комфорт и из раза в раз ощущал, как феерично проваливается.       С замиранием сердца фотограф взъерошивал завитые в пушистые кудри волосы модели для более небрежного вида, чтобы вписать образ в окружение — улочка, окруженная старыми зданиями, исписанными небрежными, но цепляющими граффити. Настолько непривычно было видеть Чонина таким… неаккуратным, но в этом был абсолютный шарм, и новое зрелище будоражило — у Хёнджина буквально подрагивали коленки.       Кое-что еще было новым. Эмоции Чонина. Да, Хёнджин открыл для себя настоящую охоту на разные эмоциональные состояния своей жертвы, но эта непробиваемая тоска во взгляде явно не входила в список желаемого — смотреть было больно. Его бледная кожа выглядела бледнее обычного — и теперь не по-очаровательному (хотя не без этого, это же Ян Чонин), а болезненно. Чонин не подавал виду, но и скрывать будто не пытался — скорее всего, просто не знал, как это делать.       — Что с тобой? — не выдержал Хёнджин, опустив фотоаппарат. — Ты убьешь меня взглядом, я не могу даже через объектив смотреть. Что-то случилось?       — Не нужно обо мне беспокоиться, пожалуйста, — Чонин поднял спадающее плечо растянутого свитера обратно.       — Я не могу, — Хёнджин вложил камеру в карман пиджака, дабы случайно не раскрошить ее в сжимающемся против воли кулаке. — Ты ведь это понимаешь? Ты сам виноват, я не могу не беспокоиться о тебе.       — Да, я сам виноват, — Чонин помрачнел, а Хёнджин пропустил удар сердца. Солнце светило ярко даже в пасмурный день, но сейчас оно угасало на глазах, и лишь из последних ошметков воли он останавливал от себя, чтобы схватиться за тонкие запястья и притянуть за них парня ближе, притянуть это печальное лицо к своему, дабы попытаться хоть в глазах прочесть, о чем вообще думает Ян Чонин.       Жизнь выглядела так, будто наконец приобрела смысл, а теперь этот смысл тускнел прямо на глазах.       — Я не хрустальный, я выдержу. Пожалуйста, скажи мне, что тебя так беспокоит.       Чонин поднял взгляд лишь на секунду, уткнув его затем обратно в асфальт. Он раньше никогда не подбирал слова, всегда сразу же находил правильные, отрезал их, не давая возможности противостоять, но сейчас, если прислушаться, можно было бы услышать, как он пытается дышать равномерно, как язык проводит от неба по зубам, как едва уловимо дрожат ресницы.       — Ты ведь влюблен, Хван Хёнджин?       Опять он за свое. Хёнджин схватился за голову и шумно выдохнул:       — А какое, черт возьми, это может иметь значение? Нет, не влюблен, но как же бесит, что ты об этом так много думаешь. Ты хочешь, чтобы я был влюблен?       — Нет, не хочу.       — Ну я и не влюблен, — боже, как странно и тяжело произносить это слово вслух столько раз за столь короткое время перед этим человеком. — Ты из-за этого так убиваешься? Тоже мне, нашел проблему.       — Это важно. И ты мне врешь?       То ли гордость, то ли ментальная безопасность Хёнджина почувствовала себя под угрозой — и он вспыхнул. Он никогда не мог себе позволить злиться на Чонина — у него не получалось, но сейчас он был зол. Из всех бурлящих внутри эмоций эта взяла вверх. Хотя, вероятно, примесями был леденящий страх, потерянность, грусть и куча всего, чего он тоже никогда прежде не испытывал в такой насыщенной окраске. Его искренне оскорбило, раскаленным лезвием прошлось по легким очередное обвинение во лжи от того, перед кем он готов был стелиться и фактически перекраивать себя.       — Тебе станет легче, если я тебе докажу, что не вру? Я совсем тебя не понимаю, если не хочешь, чтобы я о тебе беспокоился, то, может, стоит заниматься своими ангельскими обязанностями чуть подальше от меня?       Он не хотел говорить то, что говорит. Он больше всего на свете желал, чтобы Чонин сейчас широко раскрыл свои очаровательные глаза и сказал что-то привычное, вроде «замолчи, дурак», чтобы стало понятно, что ничего не рушится и все останется хотя бы приблизительно, как есть. Но Чонин молчал.       Хёнджин глубоко вдохнул носом, поймав в воздухе осознание. Чонин не возражал, потому что именно это он хотел услышать, именно эти слова он вытягивал из Хёнджина.       — Я не ожидал от тебя такого. От кого угодно, но не от тебя.       Попытки оттолкнуть, даже такие неловкие, мягкие, явно со всеми возможными попытками в тактичность, задевали куда больнее, чем любая подстава от одноклассников, любой удар в живот при драке, любое оскорбление в порыве ссоры, любая насмешка, любые слухи любой степени отвратительности. Лучше бы Чонин просто грубо, молча, с совершенно спокойным лицом, как ему это свойственно, поставил перед фактом, "отшил", просто сказал прямо в лоб, не давая шанса и сил возразить, это было бы легче пережить. Очень, невыносимо тяжело, но, наверное, все же лучше, чем вот так, вынуждая самому сквозь тернии тревог и страхов добираться до самого неприятного для души вывода.       — Мне жаль, Хёнджин, — Чонин выглядел виновато. Слишком по-человечески, это пугало, хотя ведь чего-то такого хотел Хван Хёнджин? Вселенная — жестокая стерва, перевернула формулировку желания, как обычно — не в пользу загадывающего.       — Как хочешь. Я теперь и близко к тебе не подойду, идет? Если я твоя работа — флаг тебе в руки, но меняй методы, меня больше не трогай. И я не буду трогать. Я докажу, что у меня нет чувств к тебе. Так тебе будет легче? Так я смогу доказать тебе, что не вру? Я знаю, что ты ненавидишь, когда я обманываю.       — Да, ненавижу.       — Ну вот и договорились.

***

      Школьная жизнь вновь превратилась в рутину. Не просто скучную, но буквально физически мучительную. Отсидеть все уроки и добраться до фотоаппарата ощущалось бесконечной пыткой. В конце концов, Хёнджин даже обзавелся листами для черчения, несколькими линерами и даже красками гуаши (хотя к ним пока прикасаться боялся — уж слишком непослушными они казались). Просто чтобы избавиться от риска устать от одного занятия и иметь возможность убить время на что-то еще. Первые дни он по привычке со звонком разворачивался назад, к вновь переехавшему на заднюю парту Чонину, но тут же рывком отворачивался обратно и склонялся над листом. Бил себя по напряженным ладоням, когда руки, будто теряя коннект с мозгом, начинали вырисовывать знакомые черты. Пришлось заключить с собой сделку не пытаться рисовать портреты — никого из знакомых он рисовать не хотел, а образы из головы всегда складывались в одно и то же. Так что пока только природные этюды и натюрморты.       Было тяжело убеждать себя, что не нужно показывать каждый набросок Чонину. Было тяжело убеждать себя просто не высказывать любую мысль ему. Хёнджину было отвратительно неприятно понимать, насколько много он теперь молчит.       — Добрый вечер, — Хёнджин неловко улыбнулся девушке, присевшей на лавочку под живописным деревом в сквере. — Прошу прощения за беспокойство, но у вас очень милая собачка. Могу я ее сфотографировать?       Маленький пушистый комочек, похожий на румяную булочку, смешно повернул голову, сверкнув глазками-бусинками на Хёнджина, будто услышал его и понял.       — Ах, конечно, — кивнула девушка, улыбнувшись в ответ. — Понимаю, мимо такой милашки трудно пройти.       — Вы правы, — Хёнджин отвел взгляд, боясь задержать зрительный контакт — мимо такого красавца тоже, знаете ли, нелегко пройти, и он поздно осознал некорректность подходить к молодой девушке с такой просьбой, мало ли как ее можно расценить. Он присел на корточки, встречаясь взглядом с малюсеньким пёсиком, который был готов позировать, словно только этого и ждал, — это шпиц?       — Да, ее зовут Хэри, — девушка встала и расслабила поводок, чтобы тот покрасивее разложился в кадре.       — Какая прелесть, — Хёнджин не мог не улыбаться, глядя на заигрывающую с объективом Хэри. Сделав несколько кадров с разных ракурсов, парень поднялся и легко поклонился хозяйке этой прирожденной модели. — Спасибо большое, больше не отнимаю ваше время.       — Да пустяки, — девушка подняла на руки довольного пушистого ребенка. Боже, ну как же мило, может, и Хёнджину стоит завести собаку? Чонин наверняка сейчас сказал бы, что не готов Хёнджин заводить кого-то, когда о себе еще не научился нормально заботиться… Хотя, черт, какая вообще разница, что он сказал бы. — Знаете, я тоже довольно фотогеничная, подрабатывала моделью, это у нас семейное. Не хотите меня сфотографировать для портфолио?       Её интонация была совершенно спокойной, если она и флиртовала, то делала это весьма умело и аккуратно, но Хёнджин все равно почувствовал какой-то гадкий толчок в живот и горечь поперек горла.       — Прошу прощения, но я не умею фотографировать людей, портреты не мое. Спасибо за уделенное время, хорошего вечера, — он вновь неловко поклонился и поспешил удалиться.       Он совершенно не хотел фотографировать кого-то, кроме него.       Хёнджин зашел в класс и взгляд предательски сам зацепился за фигуру за задней партой. Точнее, сидящей возле задней парты — Чонин, сидя на корточках, разглаживал слегка помятые тетради, видимо, упавшие на пол. Поймав на себе взгляд Хёнджина, он поторопился собрать все в стопку и сесть за свое место.       Отчего-то подозрительность заерзала где-то в желудке, но Хёнджин не придал этому значения, лишь подняв бровь и направившись к своему месту, отцепив глаза от Чонина. Готовился проживать очередной скучный день. Окружающие сдались, похоже, и больше не приставали к нему, по крайней мере, не очень часто, да и Хёнджин только рад этому. Он не чувствовал, что хочет возвращаться в свое хулиганское тусовочное прошлое к людям, которые, собственно, достаточно легко от него смогли отказаться. Ну, так ему казалось.       Время от времени ему слышались какие-то короткие вздохи сзади. Они резали ухо не так часто, но какое-то трепетное волнение потихоньку подступало к горлу. Искренне или по привычке — черт знает. Было действительно тяжело это игнорировать, возможно, стоило пересесть на другой ряд, чтобы при всем желании ничего не слышать и не испытывать такое сильное стремление развернуться к кому-то, кто находится настолько близко, но к кому было велено (самому себе) не обращаться вообще никак.       Засмотревшись в окно, Хёнджин краем глаза заметил движение. Переведя взгляд, он к своему отвращению увидел мерзкую ухмылку одноклассника. Тот не заметил, что Хёнджин на него смотрит, а потому удалось проследить направление его взгляда, и он вел… за спину? На парту позади Хёнджина. Хёнджин некоторое время просидел в какой-то непонятной, но очень неприятной для себя прострации, пока не почувствовал, как у него от напряжения заболела рука. Обратив взгляд вниз, на свой листок, он обнаружил хаотичные агрессивные каракули, которые были созданы с таким нажатием, что вот-вот царапинами могли перейти на парту.       Просто колоссальных усилий стоило Хёнджину не обернуться.       Звонок с урока пришлось ждать целую вечность, и эта вечность душила с особенной силой. Раньше Хёнджин никогда не торопился и выходил из класса последним, очень расслабленно собирая вещи, расслабляя галстук, выправляя рубашку и прочее, что помогало скинуть с себя учебную атмосферу. Но сейчас же он вскочил одним из первых, потому что находиться здесь стало как-то невыносимо. Не удержался — бросил взгляд на парту позади, обнаружив сложенные в аккуратный ровный ряд смятые бумажки. Они были небольшими, но смятыми достаточно плотно, чтобы выглядеть (и, наверное, ощущаться) как пластиковые пули для игрушечного пистолета. Мгновенно сложился паззл, к которому были такие вымученные попытки не прикасаться. Резким движением Хёнджин собрал бумажки в кулак, опередив Чонина и слегка прикоснувшись к ударившей током бледной коже ладони.       — Ты разворачивал? — тихо, но как-то слишком взволнованно спросил Хёнджин.       — Нет, — ответил Чонин, не поднимая взгляда.       — Хорошо, — Хёнджин положил «пули» в карман пиджака и уселся обратно на стул, в голове до крови сражаясь с желанием убежать поскорее. Но ушел только тогда, когда класс покинули самые задиристые персонажи класса. Ему нужно было убедиться, что Чонин сможет уйти нетронутым.