Хранитель

      Каждый чертов день он ждал его, как идиот, надеясь, что Чонин просто опаздывает из раза в раз, что вот-вот он придет к следующему звонку, так наивно в своей голове его оправдывая, не желая даже подпускать к себе какую-то более здравую и реалистичную мысль.       Хёнджин ненавидел находиться в школе, время ковыляло невыносимо медленно и с противным скрежетом. Скорее всего, он и раньше так себя чувствовал здесь, но раньше ему было не с чем сравнивать, и он воспринимал такую атмосферу как что-то нормальное, но теперь, когда судьба благосклонно подарила ему некоторое время с Чонином, а потом безжалостно и без объяснений его отобрала, на контрасте школьный воздух физически бил по горлу. Хотя, все-таки, наверное, раньше было не настолько плохо. Это теперь, узнав, как может быть хорошо, стало настолько плохо.       Никто больше даже не пытался завести разговор с ним — это тщетно, Хёнджин просто игнорировал каждого, ведь какая ему разница, чего от него хочет кто-то, кто не Чонин. Лишь Минхо изредка мог получить каплю незначительного внимания чисто из какой-то благодарности. Хёнджин понимал, что вспылил тогда в туалетной комнате, не смог справиться с эмоциями, но на стыд сил не оставалось — все уходили на надежды вновь увидеть Чонина и наброситься уже на него, сначала с объятиями, а потом с крикливыми расспросами.       Однажды на перекличке просто не назвали имя Ян Чонина. Его пропустили в списке, его не назвали в привычном месте, на котором Хёнджин обычно оборачивался, чтобы лишний раз дать себе такую глупую надежду, что Чонин материализуется на задней парте и поднимет руку, отметив свое присутствие. Но сейчас его имя даже не прозвучало и это как-то слишком ощутимо ударило под дых, что Хёнджин чуть не закашлялся. Он кинул вопросительный взгляд на учителя, который даже глаз не поднял, пока не дошел до конца списка, будто бы отсутствие Ян Чонина это что-то нормальное и приемлемое, да как он вообще…       Возникнуть и прицепиться к учителю с расспросами помешало сжавшее горло замешательство, а затем момент был упущен и начались какие-то алгебраические объяснения, которые не стоило прерывать.       Адских усилий стоило досидеть до конца урока, без перерыва ерзая на стуле, в безуспешных попытках что-то набросать в скетчбуке и, естественно, не усвоив и грамма информации. Едва учитель объявил о конце занятия и скрылся за дверью кабинета, Хёнджин вскочил и буквально преградил ему дорогу в коридоре:       — Где Ян Чонин? Вы не назвали его на перекличке, почему? Он куда-то перевелся? Куда? — на одном выдохе протараторил Хёнджин.       — Ян Чонин? — протянул учитель.       — Да, боже, Ян Чонин, он перевелся к нам где-то два месяца назад, примерно, я не помню, — Хёнджин осознал, что и правда не помнил, сколько он провел времени вместе с Чонином, ведь по ощущениям это были точно не какие-то ничтожные два месяца, а как минимум две жизни. — Вы пропустили его? Или его нет в списке?       — Я понял, о ком ты, успокойся, — учитель положил ладонь на плечо Хёнджина и аккуратным, но настойчивым движением отодвинул на полметра от себя. Хёнджин стыдливо заметил, что неосознанно наседал на своего классного руководителя, выдвинув корпус вперед, а еще звучал тревожно и, возможно, даже несколько истерично. — Я точно всех назвал, Ян Чонина в списке больше нет. Куда он делся, я тебе не скажу, потому что и сам не знаю, этот юноша покинул школу за моей спиной и документы забрал без моего ведома. Можешь попробовать что-то узнать у директора, но я не могу гарантировать, что тебе это поможет, видимо, Чонин не сильно хотел распространяться о своей судьбе, а школа привыкла уважать желания своих учеников, даже бывших.       Сердце упало в кроссовки и разбилось, как самый хрупкий недолговечный хрусталь. Все-таки это не ошибка, все-таки Хван Хёнджин и Ян Чонин действительно больше не находятся в одном списке и больше не будут находиться в одном классе. Стены коридора начали сужаться, пока не сдавили внутренности полностью, свалив равновесие Хёнджина, который понял, что все это время он мог выдерживать этот невыносимый свинцовый школьный воздух только из-за теплившейся где-то внутри надежды на то, что стоит немного перетерпеть — и вот-вот все снова станет хорошо, станет лучше.       Но теперь, когда эта глупая надежда наконец была изъята из души, стало еще хуже.       Больше нет смысла врать себе, нет смысла что-то глупо отрицать. Хёнджин влюбился, прямо как и сказал тогда Чонину — по уши, он чертовски влюблен и теперь эта влюбленность кричала о себе так громко, что не получалось даже уснуть. Лучше бы он и дальше отрицал свои чувства, отказывался от них, не подпускал осознание слишком близко, может быть, так было бы хоть чуточку легче.       Не получилось добыть никакой информации ни о родственниках, ни о месте проживания, ни о дальнейших планах Чонина, ни даже его контактов, номера телефона. Он просто исчез с радаров, не оставив ничего, кроме фотографий на мыльнице, которые казались теперь какими-то нереальными, но только они помогали оставаться в сознании и объяснять себе, что Ян Чонин — не видение, не сон, что он был, он присутствовал в жизни Хёнджина по-настоящему и скрашивал ее по-настоящему. Хёнджин проклинал себя за то, что сумел узнать Чонина настолько недостаточно, чтобы сейчас сидеть с пустыми руками в осколках своей души, совершенно не понимая, что делать дальше.       Если работа Чонина была в том, чтобы присматривать за ним и обеспечить улучшения, то он с треском ее провалил самым худшим образом.       Фотографий было уже ничтожно мало, чтобы хоть как-то восполнить отсутствие новых воспоминаний с Чонином, невозможность создать новые, а потому, из принципа не глядя на фотографии, Хёнджин водил кистью по холсту, такому огромному, к которому боялся раньше прикасаться. Он купил его с целью когда-нибудь создать некую грандиозную картину, когда его навыков станет достаточно для сотворения чего-то невероятно прекрасного, но ведь нет причин больше откладывать и вынашивать идеи, потому что кристально ясно, что самое невероятно прекрасное, что он когда-либо мог встретить в своей жизни — Ян Чонин.       Портрет рисовался из осколков памяти, которые так до дрожи страшно было растерять, а потому нужно было скорее переместить их на хлопковое полотно. И запрет самому себе смотреть на фотографии был строг — важно было рисовать именно воспоминаниями и чувствами, чертовски важно не забыть его лицо и не нуждаться в подсказках. С каждой линией, с каждым штрихом становилось все тяжелее, потому что образ на холсте становился узнаваемее, но ни в коем случае ни за что нельзя останавливаться.

***

      — Открой, пожалуйста, — как по расписанию в очередной вечер постучался в дверь Минхо.       И как по расписанию Хёнджин принял решение не реагировать на этот стук.       — О тебе уже во всю спрашивают, я не смогу долго тебя прикрывать, таким темпом к тебе уже не я, а кто-то повыше из школы придет, — Минхо ритмично отбивал ногой по двери, прекрасно понимая, что ему и в этот (дцатый) раз не откроют. — Пока что еще верят, что болеешь, но без доказательств как ты вернешься? После такой долгой болезни? — тишина в ответ. — Ты хоть воздухом выходишь дышать? Ты живой вообще?       Хёнджин не был в этом уверен. Чувствуют ли живые себя так? И свежего воздуха, похоже, действительно не хватало — он не помнил иного запаха, кроме краски и растворителя. Возможно, именно поэтому так сильно болела голова и плыло в глазах.       — Скоро тесты пойдут, ты готовишься? — продолжал свой разговор со стеной Минхо. — У тебя так хорошо с успеваемостью было в последнее время, обидно будет все это потерять.       Хёнджин уже почти не слышал слов по ту сторону, накрывшись с головой одеялом и проваливаясь обратно в сон. Он очень много спал, слишком много для того, чтобы найти этому здоровое объяснение. И этот безобразный кавардак в комнате из разбросанных тюбиков и баночек, палитр, холстов и прочего уже не совсем художественного хлама не придавали сил подняться надолго. Комната, казалось, с каждым днем становилась все меньше и меньше, зажимая Хёнджина в угол, забирая доступное пространство. Скоро, наверное, и до внутренностей тела дойдет, настолько здесь тесно.       Минхо оповестил, что оставил пакеты у входа. Спустя минут десять, когда тишина улеглась за порогом и аура Ли испарилась, Хёнджин кое-как заставил себя встать и забрать с улицы уже подстывший рис с овощами. Все равно нужно было подняться — нужно рисовать дальше. Нужно натренировать руки рисовать то самое лицо до автоматизма, чтобы складывалось ощущение, что портрет рисуется настолько легко, потому что Хёнджин собственными ладонями изучал каждый миллиметр любимого лица.       Когда-нибудь, когда на это будут силы, Хёнджин поблагодарит Минхо за еду и напитки, которые тот приносит каждый день и оставляет у двери, не дождавшись, пока его впустят. Вероятно, если бы не это, он бы уже и исхудал, и терял сознания от голода.       Открытая дверь запустила в квартирку немного воздуха, это ударило по носу. Ну вот, снова на контрасте запах краски ощущается, снова привыкать и снова вскоре закружится голова.       Этой квартире не нужны были часы, Минхо приходил каждый день в одно и то же время вечером, произносил одни и те же слова, сдавался примерно через одинаковый промежуток времени и оставлял ужин. Но сегодня он как-то рано. Судя по солнцу, пробивающемуся сквозь занавески, еще даже близко не вечер — слишком яркий свет и слишком желтый. А в дверь уже колотятся, кажется, Хёнджин даже выучил ритм, в котором Минхо обычно стучал. Не только ритм, но и какой-то… стиль? Минхо мог в принципе ничего и не говорить, но по силе ударов и их напористости можно было наверняка сказать, что это именно он.       Хёнджин продрал глаза и сквозь сонную пелену не разбирал очередных речей Минхо за дверью. Потребовалось несколько минут, чтобы загрузиться и осознать, что в этот раз он уснул прямо на полу и с кистью в руках, для которой холстом стало теперь не только натянутое на планшет полотно, но и лицо самого художника, его руки и одежда.       — Вот же… — Хёнджин положил голову обратно на пол.       — Вы ведь так старались над твоей успеваемостью, не думаю, что Чонин был бы доволен, если бы узнал, что ты вот так все упустишь.       Голова Хвана повернулась к двери настолько резко, чуть не ударившись, что стало больно. Сонливость не отступила полностью, но заметно спала. Удивительно, всего одно слово (точнее, имя), произнесенное вслух, имеет такой эффект. Хотя в этом теперь не было совершенно ничего удивительного с настолько четким осознанием своих чувств. Это больно.       — Не говори о нем, — только и нашел в себе сил он сказать.       — О, все-таки живой! — Минхо, судя по голосу, радостно и удивленно открыл рот. — Ну хвала небесам.       — Я же еду каждый день забирал.       — Откуда мне было знать, что это ты, а не какие-то, не знаю, дворовые кошки или соседи, или бездомные. Лучше бы кошки, конечно, но я рад, что ты кушал.       Хёнджин с какой-то обреченной улыбкой выдохнул. Вот же этот Ли доставучий, и чего прицепился.       — Чонин!       Тело Хёнджина невольно дернулось. Нет, это неадекватно, но, опять же, неудивительно.       — Заткнись, я же сказал тебе не говорить о нем.       — Это пока единственный способ, который я смог вычислить, чтобы заставить тебя мне отвечать, — Минхо вновь ритмично заколотил в дверь. — Открой.       — Идиот, — прошептал Хёнджин и хотел укрыться одеялом, но вспомнил, что он на полу, и просто обессиленно сложил руки на груди.       — Нет, правда, открой, пожалуйста. Я принес тебе кое-что и хочу удостовериться, что ты съешь это сразу, оно остывшим невкусное.       Хёнджин не ответил.       — А я очень старался, — нет ответа. — Открывай, ты! — Минхо стал отстукивать по двери какую-то мелодию.       Кажется, он никуда не торопился и был в боевой готовности доставать Хёнджина вплоть до ночи. Счет дней недели сбился, так что есть и вероятность, что не только до ночи, а еще и все выходные, если сейчас они.       — Пожалуйста, — тише обычного произнес Минхо. — Я ведь беспокоюсь. Уверен, что не только я.       Хёнджин медленно сел и встретился глазами с портретом напротив. Что же ты натворил с ним, Ян Чонин.       Было стыдно. Точнее, Хван распознал это притупленное ощущение как стыд, ведь в такой ситуации нормальные люди, наверное, его испытывали бы. Мотивы хорошего отношения Минхо так и оставались непонятными, но он точно был не плохим человеком и, вероятно, заслужил хоть какой-то благодарности. До сего для Хёнджин даже не смог найти сил и возможности сказать спасибо за то, что тот защитил Чонина в тот последний день его жизни.       — Хорошо. Я заберу, только хватит шуметь, голова от тебя болит.       Он встал, морщась от боли в затекшем после часов в неудобном положении теле, аккуратно (насколько мог) распихал ногами мешающие пройти к выходу краски и направился на все-таки раздражающий голос, произносящий что-то вроде «кис-кис-кис» по ту сторону двери. Вот же придурок бесящий.       Когда Хёнджин повернул замок и раздался характерный звук, Минхо вдруг замолк, достаточно резко, чтобы посчитать это подозрительным сигналом, но в сонном состоянии на реагирование и соображение не хватило времени, а потому спустя секунду Хёнджин чуть ли не отлетел от с размаху открывшейся двери и влетевшего внутрь гостя.       Все произошло слишком быстро, и Ли Минхо все равно безобразно сильный физически, чтобы этому можно было хоть как-то воспротивиться. Они стояли лицом друг к другу на пороге квартиры, Минхо запер за собой дверь так же быстро, как отворил ее, а потому теперь его так просто не вытолкнуть обратно.       — Попался, — прошептал Минхо со взглядом исподлобья.       Хёнджин все еще осознавал произошедшее за последние несколько секунд, но понимание, что он в невыгодном для него положении и его, мягко говоря, надули, уже пробуждало в нем какую-то злость. Хоть какое-то новое чувство за последние… дни? Недели?       — О боже, — протянул Минхо.       Хёнджин проследил за взглядом вторженца и понял, в насколько стыдное положение попал. Минхо медленным шагом проследовал в комнату, а Хёнджин никак не стал его останавливать, не смог бы.       — Я… — озорливость в лице и голосе пропала бесследно, это даже пугало, — я, конечно же, догадывался, что ты не в себе из-за этого парня, но я не думал, что все настолько запущено.       Хёнджин наблюдал, как Минхо медленно вертит головой, осматривая комнату, на полу, на мебели и стенах которой практически не было свободного места от листов разных форм, размеров и исписанных разными техниками, но изображающих одно и то же лицо. Тело Хёнджина словно покрылось ледяной коркой от осознания, насколько жуткой выглядит открывшаяся картина для Минхо, насколько маньячно и одержимо теперь характеризуется Хван Хёнджин. В голове вихрь мыслей и пустота одновременно, но раздирающая тревога как рукой снялась, стоило Минхо развернуться и продемонстрировать свой взгляд. Не испуганный, не полный отвращения, а какой-то… очень грустный? Сострадающий?       — Прости меня. Я не думал, что тебе настолько плохо. Если б знал, вел бы себя аккуратнее, — выдохнул он.       Видимость покрылась пеленой и реальность поплыла, Хёнджин испугался, что теряет сознание, но через секунду понял, что просто плачет.       Точно. Он ведь даже ни разу не плакал. На своей памяти точно, а может, и вообще в жизни. Хёнджин поспешил резким движением вытереть слезы, но спустя мгновение пожалел об этом — краска, в которой были измазаны руки, больно и токсично ударила по глазам, и стало еще хуже.       Это какая-то безнадежность. Хёнджин полностью сдался, услышав свой тихий всхлип, он больше не мог сопротивляться. Он плакал, скривив губы, прерывисто дыша, глядя в пол и раз в несколько секунд жмуря глаза, выпуская из них так больно обжигающие слезы. Минхо молчал, тоже уставившись в измазанный пол, не находя подходящих слов. Подходящих слов просто не существовало.       — Спасибо.       — Да не за что, — спокойно ответил Минхо, отряхивая только что вымытые руки и приземляясь за стол.       — Нет, я не только про уборку, — Хёнджин смущенно опустил взгляд, увидев приподнятую бровь собеседника. — Ты каждый чертов день приходил, готовил еду, а я как свинья себя вел и игнорировал.       — Все в порядке, не переживай об этом, пожалуйста, а то я стесняюсь.       Весь день они потратили на уборку квартиры. Естественно, после того, как Хёнджин от души проплакался сначала в углу комнаты, а потом все-таки уже на плече у Минхо. Никогда он не думал, что окажется в таком жалком положении, лицо все еще было красным то ли от слез, то ли от стыда, но действительно все же полегчало, а это очень хорошо. Тяжесть на душе и трещины на ней никуда не делись, но хотя бы получилось сбросить немного эмоционального груза, который без осознания Хёнджина так мощно в нем скопился. Ни за что бы он не подумал, что у него хватит сил на что-то вроде генеральной уборки, но под руководством и с (по большей части) помощью Минхо задача оказалась вполне посильной и тоже дала какую-то необходимую разгрузку. Стены перестали давить на голову, по полу можно было теперь ходить не глядя, отсутствие беспорядка убрало это внешнее отражение бардака в голове — и потому стало немного легче дышать без лишнего напоминания о том, как все плохо. Комната, кажется, никогда не была такой убранной, даже когда Чонин пинал его после очередного совместного времяпрепровождения за домашкой.       Даже от мысленного упоминания Чонина всякий раз поджимались губы.       — Я могу попытаться узнать, куда он перевелся, — проследив за мимикой Хёнджина и словно прочитал мысли сказал Минхо.       — Это бесполезно.       — Почему?       Минхо спрашивал искренне. Точно, он ведь не знает про эту (теперь точно ясно, что вовсе не) абсурдную историю про ангела-хранителя. Если Чонин захотел скрыться, то он сделает это не как обычный человек.       Даже если он где-то рядом, он явно не хочет, чтобы его замечали, использует свои силы, наверное. Хёнджин в моменте понадеялся, что Чонин и правда видит его страдания и ему хоть немного стыдно.       — Это долгая история, я не хочу рассказывать, извини.       — Хорошо.       Какой-то он слишком понимающий, разве так бывает?       — Это не потому, что я тебе не доверяю, — почему-то посчитал нужным уточнить Хёнджин. — Просто и правда все довольно сложно. И я даже не знаю, могу ли о таком рассказывать.       — Я не обижаюсь, не волнуйся, — кивнул Минхо. Странно было видеть его таким по-серьезному спокойным, но отчего-то приятно. Хёнджин, похоже, и правда ему доверяет, и это пока слишком странное чувство, чтобы полностью в нем себе признаться.       Однако, если признал свою влюбленность к Чонину, то и доверие к Минхо признать однажды будет способен. Он надеялся.       Это очень странно. Хёнджин ведь искренне думал, что в этом отвратительном мире нет ничего, достойного его хорошего отношения, кроме Чонина. Был уверен, что по умолчанию абсолютно все настроено враждебно и добро нужно искать, не глядя воспринимая окружающее как зло. Но вот Минхо после совершенно бескорыстной помощи в уборке, ежедневного посещения и искреннего беспокойства наливает ему чай и ничего не просит взамен.       — Если тебе станет легче, — сделал глоток Минхо, — Ян Чонин всегда о тебе переживал. Я не знаю, что между вами произошло, но когда вы… поссорились, или что там, он попросил меня позаботиться о тебе.       — Что? — Хёнджин чуть не обжег язык.       — Я обещал ему не говорить тебе, он очень просил держать это в секрете, но я все-таки считаю, что должен тебе сказать. Видя, как ты… к нему относишься.       У Хёнджина заныл живот. Так, что он чуть не заскулил.       — Я не понимаю. Ты поэтому со мной подружился?       — Нет, не поэтому, — глаза Минхо слегка расширились, когда он понял, как могли прозвучать его слова. — Конечно, не поэтому. Точнее, начало положила его просьба, да, но мне понравилось дружить с тобой, и я точно нашел бы возможность пообщаться с тобой и без этого. Чонин просто дал мне наводку, сам того не подозревая, наверное.       «Дружить».       — Понимаешь, — Минхо и правда выглядел так, словно очень хотел оправдаться, ему это действительно так важно? — во мне что-то щелкнуло в тот момент, когда я обратил на тебя внимание. Я тебе ни разу не врал, я и правда давно считал, что соперничество бессмысленно, поэтому знак подружиться выпал очень привлекательный. И я рад, что он попросил именно меня, хоть и не знаю, по какому принципу он выбирал человека.       Все просто. Минхо вызывает доверие, он примерный ученик и популярен, в отличии от Хвана, своей хорошей репутацией. Многих он пугал, но на самом деле поводы бояться его могли быть только у тех, кто действительно творил что-то плохое. Так выходит, что люди побаиваются тех, кто лучше них в честном моральном сравнении.       — И я ходил тебя проведывать не потому, что он попросил меня присмотреть за тобой. Я правда беспокоился. Я бы не стал так за тебя воевать перед учителями и прикрывать твои пропуски только потому, что меня кто-то там попросил.       — Он не «кто-то там», — не планируя, произнес Хёнджин.       — Да, прости, — на выдохе улыбнулся Минхо. — Но суть такая. Я правда считаю тебя другом, и было бы здорово, если бы ты это понял.       Хёнджин пялился в свое отражение в кружке с чаем, безуспешно пытаясь переварить услышанные слова. Одно дело — когда это размышления внутреннего голоса, не имеющие никакого подкрепления и основанные только на своих личных запутанностях, но совсем другое — когда кто-то не твоим голосом прямо извне говорит тебе что-то подобное. В какой-то момент Хёнджин услышал сдавленные смешки, видимо, его выражения лица выглядело слишком забавным и замешательство текстом просвечивалось на лоб.       — Все нормально, Хван Хёнджин, я понимаю, что не в твоем стиле вести такие разговоры, так что не торопись, можешь вообще не отвечать.       — Я… — начал было Хёнджин, но все же понял, что, да, он не сможет сейчас ничего ответить. Он просто надеялся, что Минхо и без слов понимает, какое значение внезапно возымел и что Хван правда благодарен.       Осколки разрушающегося мира, оказывается, держатся на пластырях, которые на трещины наклеил Минхо. А понимание абсолютного зла, пропитавшего весь воздух на планете, слегка размылось. Даже нанеся такую рану и поступив так жестоко, уйдя, Чонин все-таки смог сделать что-то настолько «ангельское», спровоцировав начало дружбы с Минхо. Это поистине похоже на поступок ангела-хранителя, черт бы его побрал.       — Когда и если захочешь, можешь рассказать мне о Ян Чонине. Я слишком мало о нем знаю, но точно понимаю, как он тебе важен, а потому выслушаю и постараюсь помочь, если это будет в моих силах. Мне трудно поверить, что при возникшей между вами связи он мог просто бросить тебя и бесследно уйти.       К сожалению, Чонин по сущности и «призванию» своему, наверное, все-таки мог. Но Хёнджин очень хотел верить в услышанные слова.       Несмотря на свою растроганность, с которой было очень сложно справляться, Хёнджин во всю открещивался от предложений Минхо заночевать с ним и еле-еле выпроводил его за дверь в темноту улицы, пообещав, что впредь будет открывать двери и на днях наконец явится в школу (после того, как перепишет или хотя бы прочтет все тома конспектов, заботливо врученные отличником Ли ему в руки). Единожды снова поблагодарив вслух и тысячу раз мысленно, Хёнджин попрощался, дал себе минуту передохнуть, прислонившись спиной к закрытой двери и затем направился к столу, чтобы сложить в раковину кружки, но успел сделать лишь пару шагов, как раздался скромный стук.       Закатив глаза, Хёнджин развернулся, и отворяя дверь открыл рот, чтобы спросить у зачем-то вернувшегося Минхо что-то вроде «ну чего ты не свалил еще», спустя мгновение застыл. Даже кровь перестала циркулировать.       На пороге, несчастно потупив взгляд и явно просясь под крышу, стоял Ян Чонин.