Хранитель

      Уснуть — задача невыполнимая. Хёнджин сидел на полу у своей кровати и вслушивался в прерывистое сопение спящего на ней Чонина, словно пытаясь удостовериться, что это правда, что Чонин и правда здесь, это не галлюцинации, не видение, не сон, он здесь собственной персоной из плоти и крови. Воспоминания больно отстукивали по черепу. Он уже и не надеялся вновь оказаться на ночевке с Чонином и эта ночь ощущалась неимоверно тревожной и ненастоящей, сердце бешено колотилось, страшно было моргнуть и «сморгнуть» этот мираж. Что уж говорить о том, чтобы закрыть глаза на чуть подольше для сна.              Чонин был очень слаб, когда ввалился за порог. Измученный не столько физически, сколько истерзанный морально, он так и не смог сказать ничего внятного, обмякнув, как только за ним была заперта дверь. И несмотря на все нетерпение, на бушующие эмоции и барабанящую по желудку тревогу, Хёнджин слишком хорошо осознавал, что не сможет вытянуть из неожиданного (самого желанного) гостя ничего хотя бы примерно понятного, пока тот не успокоится от своей беззвучной истерики, которая сочилась из каждой поры его светлой кожи.       — Прости, что я так поздно… я… понимаешь… — Чонин не мог выдать связное предложение, перебивая сам себя.       — Не поздно, все хорошо, — Хёнджин подхватил Чонина, который вот-вот мог упасть, и почувствовал леденящую истощенность сквозь одежду. Когда они близко общались, Хёнджин никогда не брезговал тактильностью и до сих пор прекрасно помнил, как ощущаются прикосновения к Ян Чонину, но сейчас они были совершенно иные. Чонин похудел, заметно похудел.       — Ты когда ел в последний раз? — судорожно выдохнул Хёнджин.       — Я… я не знаю, мне обычно не надо, поэтому я… никогда не думал запоминать, — мямлил Чонин все менее внятно, от чего мурашки защипали Хёнджина еще больнее.       Вероятно, у Чонина даже поесть не было бы сил. Он отключился, едва его голова коснулась подушки, и это очень сильно пугало, но не хотелось будить, даже слыша истошные оры паники в своей голове. Уже даже промелькнула мысль экстренно научиться ставить капельницу и ввести что-нибудь насыщающее Чонину прямо внутрь, пока тот спит, но все-таки нельзя позволить протыкать эту драгоценную кожу, не зная в полной мере, что делаешь. Поэтому немного переведя дух и точно осознав, что уснуть он все равно не сможет, Хван отыскал в интернете адрес ближайшего круглосуточного магазина.       Свежий воздух ударяет по лицу, хотя на улице даже нет ветра. Около десяти тысяч раз он проверил, что дверь закрыта на максимальное количество проворотов ключа, на оба замка, что она надежно заперта, что никто не сможет ни войти, ни выйти, пока его не будет. Что по возвращению Ян Чонин так же будет находиться в его кровати. Страшно, было безумно страшно отходить дальше, чем на метр, но на утро Чонину обязательно нужно будет что-то поесть, желательно много, а еды, которую приносил Минхо, всегда идеально хватало лишь на одну порцию и приносил он ее ближе к вечеру, кроме выходных.       Стопы сквозь кроссовки заново привыкали к ощущению поверхности, которая не деревянный пол. На улице не было холодно, даже тепло, но Хван отчего-то дрожал. Неужели он настолько давно не выходил из дома, что тело сейчас настолько в шоке от словно новых ощущений? Либо же это мандраж от того, что происходит.       На физкультуре Хёнджин часто халтурил, но мог поспорить, что в эту ночь превзошел все нормативы по скорости, которые учителю даже не снились. Продавщица наверняка была напугана смертельно запыхавшимся юношей, который резко сгружал на прилавок продукты и затем так же резко себе в рюкзак, интересно, какие сценарии рисовались в ее голове.       Хёнджин пулей ворвался обратно в дом, первым делом влетев в комнату и проверив, на месте ли спящий Чонин, словно он мог раствориться, пока на него не смотришь. Лишь тогда Хёнджин почувствовал свою измотанность от ночной пробежки, скатился вниз, опираясь спиной о стену и жадно глотал воздух, схватившись за бок, боль которого заметил только теперь. Но глаз с Чонина не сводил. И максимально старательно и щепетильно готовя кимчи по рецепту из интернета (и воспоминанию о совместном времени с Чонином), периодически возвращался в комнату, просто чтобы зачем-то снова убедиться, что ничего драгоценного не пропало.       Он резко продрал глаза, краем уха услышав вздох. Спина и шея адски ныли, сообщая, что отключаться за столом на кухне было не лучшей идеей, но так-то Хёнджин этого и не планировал, однако, видимо, усталость взяла свое силой. Вскочив и уронив этим стул, он ринулся в комнату, чтобы наконец встретиться взглядом с наконец открытыми глазами Ян Чонина. Он выглядел прелестно сонным, все еще слабым и замученным, но хотя бы лучше, чем вчера. При утреннем свете лицо было видно во всех подробностях, от чего Хван был в молчаливом восторге, но и в тревоге в то же время, ведь на этом лице без труда читалась какая-то все еще непонятная горечь.       Чонин повернул голову. Хёнджин проследил за его взглядом и обнаружил, что тот смотрит на мольберт, где находилось полотно с его портретом, и за которым у стены стояло еще множество. Хорошо, что они с Минхо прибрались, иначе картина перед глазами Чонина была бы ужасающая по степени безумия: усыпанный беспорядочно портретами пол вперемешку с красками инструментами и прочим явно не веял бы чем-то здоровым. Хотя даже так, Хёнджин не стал бы никакую нездоровость отрицать.       — Вздох был из-за того, какой рисунок красивый, или из-за того, что на нем ты? На них… — тихо спросил Хёнджин, боясь голосом стряхнуть очаровательную сонливость с Чонина.       — И то, и другое, — ответил он. — Ты все-таки начал рисовать. У тебя здорово получается.       Все так странно, эта странность растекается по воздуху. Как же давно не было таких вот диалогов, как же давно они не обращались друг к другу, словно целую вечность этот чарующий голос не обращался к Хёнджину. Ноги начали подкашиваться. Все еще непонятно, как себя вести, но Хван точно знал, что ни за что не упустит этого человека больше никогда.       — Но неужели тебе не надоело рисовать одно и то же?       — Конечно же, нет, — ни мгновения не раздумывая ответил Хёнджин, на что Чонин повернул голову и их взгляды вновь пересеклись, а сердце Хвана пропустило удар. — Ты нормально отдохнул? У меня есть еда, сейчас принесу.       — Не стоит.       — Стоит.       Чонин даже не успел встать с кровати, а Хёнджин уже пристально наблюдал за тем, чтобы еда была проглочена. На самом деле, было невыносимо тяжело переживать это время, когда внутри одновременно бушует и желание выпросить объяснения, и вызвать на откровенный разговор, и нужда позаботиться, и почувствовать телом, и еще куча всего, но действовать необходимо по порядку.       Хёнджин замечал нечто красноречиво печальное во взгляде Чонина всякий раз, когда тот падал на портреты у стены. Очевидно, придется объясниться, хотя разве может быть тут хоть что-то непонятно.       — Да, у меня есть чувства. И очень сильные. Я не смог справляться с ними иначе, когда ты вот так бессовестно исчез, вот так резко лишил меня твоего присутствия.       — То есть, тогда…       — Да, — Хёнджин сразу понял. — Тогда я говорил искренне, а не на эмоциях. Точнее, на эмоциях, но и правда искренне, все было абсолютной правдой, — внутренности начинали бурлить от переполняющих чувств и эмоций, но он все еще держал себя в руках и старался не дрожать. — И мне было очень больно, когда ты просто исчез, потому что я очень рассчитывал на разговор с тобой.       — Мне… жаль, — ответил Чонин шепотом. — Прости, пожалуйста.       Хёнджин не мог на него злиться. Точнее, он злился, но эта злость так тщательно перемешана с очарованностью и влюбленностью, что ничего по-настоящему злобного в нем не было.       — У тебя есть, что сказать? — спросил он.       — Я не знаю, что сказать. Я очень сильно облажался по всем фронтам и не представляю, как это можно объяснить, — ответил Чонин.       Внезапно тонкие пальцы обвивают бледные запястья, и Чонин ударяется головой об подушку, глядя на лицо Хёнджина, нависшего над ним, широко, кажется, как никогда, раскрытыми глазами. Тот словно телепортировался, либо же Чонин был в прострации и не заметил, как Хван оказался сверху и заблокировал его руки.       — Я больше не позволю тебе уходить от разговора, слышишь? — шепотом, пронизанным всеми возможными окрасами чувств, произнес Хёнджин. — Не отпущу, пока не расскажешь мне все и все не объяснишь, понимаешь? Ты даже представить не можешь, через что я прошел, пока тебя не было, да даже до того, как ты пропал, я уже мучился, так что, пожалуйста, останови это, — голос едва заметно дрогнул, пусть Хёнджин и пытался изо всех сил сохранять твердость взгляда.       Чонин едва заметно покраснел — и эта картина чуть не снесла крышу Хёнджину, но он заставил держать себя в руках. Точнее, держать крепко запястья Чонина в руках.       — Я… я понял. Хорошо, я расскажу все, что спросишь, только давай не в таком… положении. Я не убегу, честно. Мне все равно некуда идти.       Хёнджин надул губы и нехотя отпустил Чонина, оставив на несколько секунд красные следы от пальцев на белой коже. Он лег на бок рядом и закинул руку через грудную клетку Чонина, уже не давя, но просто сохраняя для себя ощущение, что ситуация под его контролем и он сможет удержать того, за кем когда-то не уследил.       — Ну… хотя бы так, — сдался Чонин.       — Итак, спрашиваю, — выдохнул Хёнджин. — что за ангелы, как это вообще? Я верю тебе, просто объясни, как сможешь.       — Я бы хотел тебе объяснить, но, боюсь, человеческому мозгу просто не под силу такую информацию обработать. Я даже человеческими словами не смогу это описать, это устроено не так, как у людей. Прости, я даже не представляю, с чем сравнить. Просто… пусть будет организация по контролю душ, вот так. И когда учет замечает, что какая-то душа выходит из-под контроля, но у нее есть потенциал, назначается кто-то, кто отправится в командировку, чтобы вести контроль более тщательно, пока душа снова не вернется в пределы нормы. Командировка может быть в разной форме, но чаще всего мы принимаем человеческий облик и проникаем в окружение, потому что на людей, как правило, лучше всего воздействуют другие люди.       — Ты… не человек? То есть, да, ты говорил мне, что ангел, но просто ты не похож на… не человека. Мне так трудно представить, что ты не просто какой-то телохранитель, все еще человек, выполняющий работу. Я никогда не верил в потустороннее, но если ты так говоришь…       — Ох, — вздохнул Чонин. — Нет, я не человек. У нас нет истинной формы, либо я просто не помню, какая она, потому что ангелы могут принимать любую.       Чонин выдержал паузу, было понятно, что он собирается что-то сказать, но отчего-то не решается. Хёнджин легонько похлопал его ладонью, чтобы как-то показать, что он слушает и правда верит. Теперь во все верит.       — То есть, твоя незаметность — это твои силы? То, как легко ты проник в наш класс и как мог избегать внимания людей, когда это не нужно, — Хёнджин старательно структурировал все у себя в голове. Пытался.       — Да. Это одно из проявлений ангельских сил, потому что наша цель — влиять только на одну душу и не давать обществу других душ мешать нам. Но, как ты помнишь, эти силы начали давать сбой. Я, правда, не контролировал то, что меня начали задирать, это никому не понравится, даже ангелам, я бы по своей воле не пошел бы на это, но силы просто стали… барахлить? Я начал их терять и совершенно не понимал, как это исправить. Это моя первая «командировка», я никогда ранее не сталкивался с ее последствиями. В конце концов, я понадеялся, что это просто из-за того, как долго я в мире людей, успокаивал себя этим, однако были некоторые… тревоги.       — Тревоги? — Хёнджин обеспокоенно поднял глаза.       — Да… Это слово не свойственно ангелам, как и «успокаивал», «нравится» и прочие человеческие. Я слишком слился с плотью человека и начал чувствовать человеческие эмоции, а это фатальная ошибка. Ангелы их не испытывают, у нас иные проявления своего отношения к ситуациям. Ангелы не чувствуют голода, им не нужно пополнять силы таким образом, поэтому я и довел себя до истощения по незнанию. Я стал проявляться именно как человек — а человек и ангел несовместимы. Ангельские силы стали угасать.       «Человек и ангел несовместимы». Что-то укололо Хёнджина по сердцу.       — И эти тревоги… подтвердились. Когда я вернулся в нашу «организацию», я надеялся — тоже, кстати, человеческое слово — что этим проблема и решится, что я восстановлю силы и смогу продолжить работу, но ситуация оказалась слишком запущенной. Мои чувства… слишком человеческие, они глубже, чем может позволить себе ангел.       — Чувства? — Хёнджин произнес одно единственное слово, но это был настолько красноречивый и очевидный вопрос, что Чонин не мог не понять.       — Я влюбился, Хван Хёнджин. И это катастрофа, это самое не ангельское чувство из возможных. Этот процесс настолько сращивает меня с сутью человека, что процесс практически необратим. Единственный выход — стереть память, полностью переписать мою суть, стать новой сущностью и взять в работу другую душу, но я не смог на это сразу согласиться, это оказалось слишком страшной опцией, на которую я не смог решиться, что, кстати, тоже очень по-человечески…       Поток безудержно и почти на грани с истерикой вылетающих слов был прерван мягкой теплотой на губах Чонина. Он вновь не заметил, как Хёнджин навис над ним и буквально заткнул весьма неожиданным способом. Поцелуй был кротким, но одновременно чувственным и каким-то… отчаянным. Из губ Хёнджина словно выливалась жажда, с которой он боролся десяток лет и наконец решился ее утолить. Чонин затаил дыхание, но… не сопротивлялся. И едва заметно ответил, от чего сердцебиение Хёнджина стало слышно настолько отчетливо, что могло напугать.       Нехотя Хёнджин отстранил лицо, его губы слегка дрожали, но в прикрытых глазах ярким пламенем сверкали искры.       — То есть, я тебе тоже нравлюсь? — столь наивный и светлый тон из уст этого парня еще никогда не слышал свет.       — Ну… — Чонин выдохнул, уставившись на пухлые губы Хёнджина, вероятно, не до конца осознавая, что только что произошло, — да, наверное, у людей это так называется.       Вновь это ощущение на губах, только теперь более резкое и давящие, но все еще невероятно нежное и заботливое.       Бабочки в животе крутились в неконтролируемом шторме и время от времени взрывались. У обоих.       Некоторое время они просто лежали молча, не испытывая нужду что-то говорить (и переводя дух от импульсивности действий Хёнджина). Хёнджина колотило, сердце пробивалось через грудную клетку, Чонин явно чувствовал это своим телом, находясь в объятиях, но в этот раз Хван даже не пытался себя сдерживать. Он наслаждался моментом, ради которого, по ощущениям, жил до этого всю свою жизнь.       — Люди невероятные, — тихо произнес Чонин. — Наверное, многие предположили бы, что ангелы сильнее, но нет. Я не понимаю, как вы выдерживаете это все на постоянной основе.       — Что «все»?       — Ч-чувства. Они же словно режут, толкаются, пронзают, я даже не знаю, как описать, но это разве не больно постоянно это испытывать?       Хёнджин хихикнул и усилил объятия:       — Да, наверное. Но к такому привыкаешь. А если не привыкаешь, то учишься жить. И так ведь намного интереснее, чем без эмоций.       — Не представляю, — выдохнул Чонин. С некоторым трудом, так как Хёнджин вообще не стеснялся прижиматься со всей силы. — Когда я осознал, что больше не имитирую человечность, я думал, что сойду с ума. А ангелы не сходят с ума, это нонсенс.       — Прости, что не уберег тебя, — тон Хёнджина вдруг приобрел мрачноватый окрас. — Эти ублюдки, которые издевались над тобой… я не прощу их, никогда. Боюсь вообразить, как отстойно тебе было.       — Я прямо слышу, как сейчас бурлит твоя злость, это не больно? — искренне удивился Чонин. — Но да, это был сущий ад, — он сам улыбнулся от такой формулировки из уст ангела. Красноречивее не скажешь. — Люди невероятные в обе стороны. Я не понимаю, как можно заставлять другое живое существо чувствовать себя так. Я не могу никак это объяснить. Надеюсь, за ними уже были отправлены хранители, которые будут использовать более жесткие методы, чем я.       — Да они просто выродки, обиженные жизнью, вот и компенсируют, обижая тех, кто физически слабее, — Хёнджин дышал в шею Чонину. — Но этого больше не повторится. Если тебя кто-то хоть пальцем тронет, я его уничтожу.       — Я не смогу так жить, Хёнджин. Я не человек, я не знаю, смогу ли когда-либо вообще к подобному привыкнуть. И не только к негативному. Даже сейчас, когда я в полной безопасности с тобой, знаю, что ты меня никак не ранишь, и, даже чувствуя какую-то… радость… от того, что случилось, это все еще невыносимо.       — Значит, я буду оберегать тебя всегда. Я буду учить тебя чувствовать. Ты поймешь всю прелесть человеческих эмоций, я обещаю, что все будет хорошо. Теперь я буду твоим ангелом-хранителем.       — Хёнджин… — Чонин прерывисто выдохнул, будто собирался заплакать, от чего Хёнджин испуганно поднял голову, — все не так просто. Я понимаю тебя, я тоже… был бы не против, но так нельзя. Нам нельзя быть…       Хёнджин зарылся носом в шею Чонина, чтобы не закричать.       — Почему? Почему опять ты заставляешь меня начать думать, что не все хорошо?       — Прости. Но это одна большая ошибка. Я облажался, и все пошло наперекосяк и теперь мы оба пострадали. Твоя одержимость мной нездорова, так не должно быть, тебе нельзя влюбляться в ангела, а ангелу нельзя влюбляться в человека, это не по правилам.       — Я не страдаю от чувств к тебе. Какие, к черту, правила и кто их установил? — Хёнджин приподнялся в кровати, чтобы взглянуть в лицо Чонину. — Да вообще плевал я на них, я, как ты знаешь, не особо-то прилежный следователь правилам.       — Такой порядок. Я не могу его нарушить.       — И что ты сделаешь? Ты же говорил, что тебе некуда бежать, разве ты не собирался остаться?       — Я не мог просто без прощания позволить стереть себя, поэтому сбежал, но мне нужно вернуться. Я посчитал необходимым хотя бы еще раз увидеть тебя перед тем, как мы забудем друг друга.       Хёнджин резко сел в кровати:       — Забудем друг друга? Я забуду тебя?       — Да, конечно, — нахмурился Чонин, словно произносил очевидную и ребенку вещь. — Мое присутствие в твоем мире будет полностью стерто.       — Я не согласен, я не хочу, — руки Хёнджина опустились на плечи Чонина. — Я запрещаю лезть ко мне в голову против моей воли, слышишь?       — Я и так уже залез в твою голову, когда тебе нельзя было влюбляться в меня.       — Это мой выбор был, влюбляться в тебя, ясно? Ты не всемогущий, чтобы заставить меня, я сам так решил. А вот стирать что-то из моей головы — это вторжение буквально внутрь меня, и я запрещаю.       — Но это же не от меня зависит, Хёнджин.       По Чонину было видно, насколько тяжело ему дается быть в роли человека. У него на лице в каждой микромимике написаны его мучения от испытываемых эмоций, с которыми он не может совладать, все еще изо всех сил пытаясь сохранять холодный «ангельский» тон голоса. Хёнджин, заметив это, решил сказать:       — Я с самого начала видел тебя только как человека. И вижу до сих пор. У тебя получается быть человеком намного лучше, чем у некоторых настоящих людей. Я вижу, что тебе больно, и я хочу тебя защитить от этой боли, пожалуйста, не отбирай у меня эту возможность. Мы что-нибудь придумаем, только не исчезай опять. Если ангелы не могут найти более щадящую альтернативу полному стиранию личности, то я против ангелов и считаю их образ святых и чистых вселенским враньем.       Глаза Чонина заблестели. Хёнджин легким поцелуем стер покатившуюся по щеке слезу.       — Я не хочу уходить, — прошетал Чонин. — Но это будет нарушением порядка, который я и так уже по всем фронтам нарушил.       — Ну вот и зачем ты там нужен такой неправильный? — взгляд Хёнджина смягчился. — Раз ты уже нарушил все, что можно, разве есть смысл возвращаться? Тебе даже не дадут исправить ошибки, тебя просто переделают в нового чело… ангела. Не лучше ли остаться в неправильном мире и жить неправильным человеком?       — Я ничего больше не понимаю, — слезы потекли рекой, и сердце Хёнджина обвилось ледяной лозой. Он снова лег рядом и обнял Чонина, мягко и крепко, пытаясь впитать в себя те раздирающие чувства, которые пронизывали насквозь его дорогого (именно) человека.       — Я тебе должен, — прошептал Хёнджин. И я что-нибудь придумаю. Я защищу тебя и сохраню себе, даже если для этого мне придется разрушить вашу чертову ангельскую организацию.