Блеск бутылочного стекла в лунном свете

Глава 26

Слон за неплотно прикрытой дверью

Остров Англси, деревня Ньюборо, 01 октября 2023 Если бы нынешнее утро можно было описать одним эпитетом, то Азирафель Зэд Фелл и Энтони Джей Кроули, не сговариваясь, остановились бы на прилагательном "ошеломительное". Возможно, Азирафель подобрал бы ещё пару определений, чтобы расширить синонимический ряд и тем самым уточнить свою мысль... Однако пока он был слишком поглощён предвкушением беседы с соседом: не терпелось обсудить... да всё – начиная от появления бизнесмена и мецената, а в прошлом русского олигарха Сандала Афонофф в Ньюборо, заканчивая некоторыми незначительными (притом весьма секретными!) подробностями истории Габриэля, которыми малышка Мю нехотя поделилась по пути к отелю. – Ты заметил?.. – начали они почти в унисон, но тотчас же, коротко взглянув друг на друга и преисполнившись необъяснимой неловкости, смолкли. – Что именно? Давай ты первый? Посматривая под ноги, Азирафель поудобнее перехватил руль многое повидавшего вéлика: не хватало ещё споткнуться на неровной брусчатке и уронить унылого железного пони вместе с восседающим в корзинке, точно носатый римский патриций в прогулочной колеснице, тýпиком. – Ведьминская лавка закрыта. Это прямо из ряда вон... Сколько себя здесь помню... Не договорив, Кроули отрывисто кивнул в сторону чёрного внедорожника, припаркованного у плотно сомкнутых стеклянных дверей магазина. На ум профессору, доктору биологических наук и лауреату всяческих бла-бла-бла некстати пришла ассоциация с осуждающе поджатыми губами. Он тряхнул волосами, хлестнув себя по щеке непокорной прядью, тем самым как будто прогоняя глупые мысли. Не так уж и похоже, между прочим: где рот, а где двери... – Хм... Может быть, мисс Наттер просто... ну, не знаю... занята чем-то? – предположил Азирафель неуверенно. – Разве что они с Трейси отпаивают старушку Ури успокоительным чаем... – протянул Кроули не без иронии. – Супругу преподобной? Зачем? Почему? – Азирафель поднял на своего визави недоумевающий взгляд. – Да потому, что, уверен, она едва кукушкой не поехала, когда русский бандит сюда через всю деревню прикатил... – начал Кроули, но тут же переменил тему: – Вéлик отдай, кстати. – Он сделал Азирафелю приглашающий знак рукой. – Моя очередь его тýпичество катать. – Энтони, я не понимаю... – Азирафель безропотно расстался с велосипедом и, немного замедлив шаг, невольно залюбовался тем, как споро и без видимых усилий Кроули загоняет тýпичий транспорт на крутую горку: под тонкой тканью изрядно поношенной и просоленной, некогда, наверное, чёрной ветровки угадывались острые профессорские локти... и плечи. Азирафель осуждающе покачал головой своему идиотизму и на долгое мгновение поднял глаза к светлому октябрьскому небу, ближе к горизонту отливающему чуть мутноватым перламутром, точно нутро измученной, давно опустевшей ракушки, выброшенной волнами доживать свой одинокий век в песок. – Ангел? Ты чего там созерцать удумал? Идёшь, или как? – прервал поток его романтически-лирических метафор вполне закономерный вопрос Кроули. – Да, дорогой мой, конечно... – Азирафель прихмурился, мысленно продолжая ругать себя сам не зная за что, и ускорил шаг. Некоторое время шли в молчании. – Ты знаешь... – заговорил вдруг Азирафель. В голосе его звучало тщательно скрываемое сомнение. Нет, сомнение вовсе не в том, что именно он хочет облечь в слова... Скорее – в том, стóит ли произносить подобное вслух... – Пока не знаю, но я весь внимание, – ухмыльнулся Кроули и вороватым движением поправил махровое полотенчико, из которого было свито тýпичье передвижное гнёздышко: не хватало ещё, чтобы Азирафель уличил его в сентиментальности! Ангел же век ему потом припоминать будет! Профессор, доктор биологических наук и лауреат всяческих бла-бла-бла мог не переживать: его спутник теперь смотрел куда угодно, только не на него. – Я никогда... со студенческих лет, пожалуй, столько не гулял. В смысле... пешком не ходил, – выговорил наконец Азирафель тихо, точно признавая нечто порицаемое общественностью. Вроде обжорства. – Ничё удивительного. – Кроули, продолжая придерживать велик за руль, пожал плечами; на неожиданно покаянно-исповедальный тон своего визави он как будто даже внимания не обратил. – Готов поспорить... – продолжил он развивать свою мысль, – тебе в Лондоне не до прогулок было. – Почему же... – Азирафель привычно поморщился на имени покинутой им горячо любимой столицы, с запоздалым удивлением отмечая, что привычного укола в сердце... не последовало. – В Лондоне, – нарочно повторил он за Кроули, проверяя свои ощущения (Ни-че-го!), – я любил бывать в Сент-Джеймсском парке, в сады Кью порой выбирался... да много куда ещё! Но это всегда были спланированные вылазки... А здесь... здесь я всего лишь выхожу за порог, даже... даже собираясь разве что в лавку к мисс Наттер или в библиотеку, а в итоге... брожу. Просто брожу. Останавливаюсь порой и созерцаю, как ты метко выразился, пейзажи... море, небо... – Это деревня, ангел. Здесь время подчинено природе, и всё от тех сáмых моря с небом зависит, – заметил Кроули философски. – Медленная жизнь. Как жвачка. Коровий дзен. Ты скоро привыкнешь. – А помнишь, как мы часами нарезáли круги по университетскому парку? – спросил Азирафель вдруг. – Как не помнить... Губы доктора биологических наук, профессора и лауреата всяческих бла-бла-бла тронула едва заметная, слегка печальная улыбка. Тень ностальгии отразилась на лице Кроули, и, хотя Азирафель мучительно старался не всматриваться слишком пристально в почти идеальный профиль, её появление не укрылось от его внимания. – Да и какие у нас были варианты, – забормотал Кроули вполголоса, словно в продолжение какого-то не раз прерванного внутреннего монолога. – Что мы видели?.. Учебные классы, кампус, библиотека, общага да парк – вот и весь наш мирок... Ну, может быть, ещё теплицы (в моём случае). Мы были слишком заняты учёбой и всей этой студенческой... – он неопределённо пошевелил пальцами, на миг оторвав руку от руля, – канителью и слишком бедны, чтобы целыми днями зависать в кафе или раскатывать на автобусах да электричках. Ты ведь помнишь?.. Кроули резко остановился, поворачиваясь к своему спутнику и скользя изучающим, притом отчего-то робким взглядом по его слегка отрешённому лицу. – Ты ведь помнишь? Поход в кино – это ж целое событие было! Я не говорю о театре! – Кино стоило дешевле, – отозвался Азирафель так же негромко. Заразная и прилипчивая штука эта ностальгия... Хуже осенней простуды. И – надо же! – витала себе в воздухе, да именно сегодня прицепилась! – Но ты так говоришь, Энтони: что мы, мол, видели?.. Если подумать, то всё же немало... А помнишь, как мы автостопом добирались до Бата? – Азирафель обронил нерешительный смешок, позволяя морскому бризу сдуть клочья пыли и обрывки паутины с полузабытого и трогательного в своей нелепости воспоминания давно минувшей юности. – Это было вполне себе... приключение, – отозвался Кроули осторожно. – Нет! Это было полное... полнейшее, натуральное фиаско, Энтони! – воскликнул Азирафель неожиданно весело. – Ах ты так! – Кроули в притворном негодовании подтолкнул к нему вéлик. – Всё! Кати дальше сам! – Но ты должен признать!.. – не унимался Азирафель. Велосипед он, правда, принял. – К твоему сведению, я несколько недель планировал то свида... путешествие. Кроули насупился, однако скорее от собственной дурацкой оговорки, чем от обиды. На что там обижаться?.. Столько лет прошло. На его беду, Азирафель нынешний – в отличие от того юноши, с которым Кроули делил комнату в студенческие годы и в которого был тогда же безумно влюблён, не дал, фигурально выражаясь, по тормозам. – Так это ещё и свидание было? – осведомился он с поистине ангельской улыбкой. – С архитектурой Бата, – парировал Кроули ядовито. – Энтони, прости... – тон Азирафеля как-то неуловимо изменился. – Я ведь не знал... Ты не говорил... – Забудь. – Кроули махнул рукой, тщетно пытаясь обрубить нить становящегося откровенно опасным разговора. – Нет, подожди, пожалуйста. Азирафель остановился и дёрнул своего спутника за рукав, подушечкой большого пальца случайно задев круглую металлическую пуговку: холодную и чуть шероховатую... как галька, как выброшенная на мелководье древняя стекляшка. – Прости меня, Энтони. – Его голос дрогнул. – Я ведь правда не знал... не думал... И в целом... несмотря ни на что, то была замечательная поездка. Есть, как говорится, что вспомнить... – Особенно отельных клопов? – криво усмехнулся Кроули, с нарочитым вниманием изучая втоптанную в пыль щебёнку у себя под ногами. – Особенно их, – кивнул Азирафель. – Никогда... ни до, ни после таких страшных зверей я не встречал. Не зря же сказал: есть что вспомнить! – Знаешь... – Кроули усилием воли оторвался от созерцания наносных пород, составляющих просёлочную дорогу, заглянул Азирафелю в глаза (Совершенно штормовые!) и в порыве почти самоубийственной откровенности проговорил: – Все... все наши прогулки в парке, все зубодробительные трагедии Шекспира, которыми ты был так одержим и которые мы на пáру по сто раз пересмотрели... Все наши бесконечные посиделки на крыше общаги... все они были свиданиями. Как?.. Он развёл руками – жест сущей беспомощности – и (не дрожите, пальцы!) срывающимся голосом вопросил: – Как ты мог не знать?.. Вцепившись в многострадальный руль железного пони, словно тот был – нет, не спасательным кругом, а последней константой на пороге апокалипсиса, Азирафель, не сводя с Кроули взгляда – потрясённого, растерянного и неумолимо наполняющегося ужасом на два десятка лет запоздавшего понимания, едва слышно выдохнул: – Блядь... – Исчерпывающе, – отозвался Кроули с не поддающейся ни описанию, ни объяснению интонацией и вновь потупил взор. – Но я же действительно не знал! – вскричал Азирафель в отчаянии. От трагического заламывания рук его удерживала лишь боязнь уронить велик, а вместе с ним – дремлющего в плетёной корзинке тýпика. – Разве это не было очевидно? – спросил Кроули так, словно едва сдерживал какую-то сильную эмоцию, но внезапно, точно резко передумав или неожиданно совладав с собой, отрывисто бросил: – Пошли уже. Эдак до вечера не дойдём.

***

Доктор биологических наук, профессор и лауреат всяческих бла-бла-бла с видом уверенным и целеустремлённым двинулся вперёд. – Энтони!.. – подталкивая тяжёлый велик и на чём свет стоит кляня... да хоть кого-нибудь, Азирафель спешил следом. – Энтони, да погоди же ты! Куда ты собрался?! Мы на острове! Нам... тебе деваться некуда! – Я.никуда.и.не.деваюсь, – отчеканил Кроули, не оборачиваясь. – Как я, по-твоему, должен был догадаться, если ты не говорил? – взмолился Азирафель. Неестественно выпрямив спину, Кроули упрямо шагал дальше. – Я неправильно выразился! – несмотря на сбившееся дыхание, тон Азирафеля оставался умоляющим. – Не только ты не говорил... Не ты один должен был! Мы! Мы не говорили! Я ведь тоже молчал... надумывал себе всякого!.. О господи! Да остановись же ты и посмотри на меня, наконец! Кроули замер. – Зато теперь, спустя два десятка лет, нас настиг приступ нескончаемого словесного поноса, и мы треплемся, не затыкаясь, – процедил он, медленно, слишком медленно поворачиваясь на голос ангела. – Ума не приложу, что тут счесть большим из зол. Азирафель аккуратно подкатил велосипед к чьим-то опрятненьким деревянным воротцам, за которыми виднелось неширокое пастбище, а вдали – сливающаяся с небом кромка моря; пристроил беднягу так, чтобы тот не упал, не дай бог, а сам метнулся обратно на пустынную дорогу. Чуть склонив голову, Кроули наблюдал за ним. Выражение лица профессора, доктора биологических наук и лауреата всяческих бла-бла-бла было абсолютно нечитаемо. – Я считаю, нам необходимо поговорить. Срочно. Обо всём. В частности, о событиях, предшествовавших нашему... расставанию двадцать лет назад. Азирафель шумно дышал; он стоял слишком близко – в его серо-зелёных глазах, вокруг тёмных омутов расширенных зрачков, Кроули мог различить подобную неведомым созвездиям россыпь мельчайших золотисто-медных крапинок. – Это неудобный разговор, ангел... – с трудом выдавил он, словно сдаваясь, но в то же время не желая открыто в том признаваться. – Ты действительно полагаешь, что сейчас – именно сейчас! – наилучший момент, чтобы всё это... ворошить? – Наилучший момент не наступит никогда, и всё это само собой ворошится. – Азирафель взял Кроули за руку и крепко сжал его пальцы. – Мы сколько угодно можем делать вид, что не замечаем огромного слона, который беснуется в соседней комнате за неплотно прикрытой дверью и крушит всё на своём пути. Мы сколько угодно можем притворяться, что познакомились здесь чуть более месяца назад... Но ведь рано или поздно дурацкий невидимый слон снесёт все стены, вырвется на свободу, а мы останемся на руинах. Хорошо, если сами под обломками не поляжем. – Это... смелая метафора, – заметил Кроули, однако руку не высвободил. – Может, не самая удачная фигура речи... – Азирафель, смиряя непокорное дыхание, медленно выпустил воздух сквозь полусомкнутые губы, потупился и после очередного усилием воли сдерживаемого вздоха заговорил: – Это нужно, нужно, Энтони, как бы криво я ни выразился. Ты и сам не хуже моего чувствуешь... Ты ведь сам видишь! Я больше не хочу ходить на цыпочках, в ужасе отскакивая в сторону, если в разговоре ненароком всплывёт что-то... имя преподавателя, название нашего универа... что-нибудь из нашего общего прошлого. – Мы будем разговаривать... прямо здесь? – Ни в коем случае! – Азирафель посмотрел на Кроули так, словно тот только что предложил перелезть через ограду, перебежать пастбище и дружно броситься с высокого берега в море. – Мы спокойно, как цивилизованные люди, дойдём до "Эдема", там я заварю нам чаю или открою вина (на твой выбор), и мы поговорим. Сверим, если можно так выразиться, координаты и показания. Скажем друг другу всё, что должны были сказать два десятка лет назад. – А потом? – спросил Кроули растерянно и как будто с испугом. – А потом – посмотрим, – ответил Азирафель почти беззаботно. – В идеале нам обоим должно знатно полегчать. – В идеале... – криво усмехнулся Кроули. – Твоё планирование немногим лучше моего... тогда, в Бате. – А я и не претендую! – Азирафель обезоруживающе улыбнулся и, выпустив пальцы Кроули из цепкого захвата, отступил на шаг. – Покатишь вéлик? Тут всего ничего осталось. Пребывая в истинном душевном потрясении, Кроули повиновался без лишних возражений. Отшвартовывая тýпичью каравеллку от воротец, он пробормотал, обращаясь скорее к себе, чем к Азирафелю: – Как всё-таки изменился... Сколько смелости, непостижимо... Ангел, естественно, его услышал. – Легко быть смелым, когда нечего терять, — сказал он просто. До "Эдема" оставалось с полмили.

***

Жёлтенький "миник", прильнувший к валуньей оградке бочком, приветствовал их, скромно поблескивая чуть пыльными фарами. Ловя лобовым стеклом редкие солнечные лучи, он как будто пытался пустить солнечного зайчика. Шутник, да и только. Кивнув машине, точно старому знакомому, Кроули отворил калитку и уверенно покатил велосипед по мощённой гладким жёлтым песчаником дорожке. – Энтони!.. – раздался у него из-за плеча возглас Азирафеля. – Гляди! Дверь!.. – Что с ней? – не понял Кроули. – Да ты сам разве не видишь? При-от-кры-та!.. – последнее слово Азирафель прошептал. – Слон, видать, вырвался-таки на свободу, – не удержался от шпильки Кроули. – Смотри, как бы своими невидимыми ножищами розы тебе не потоптал. – Не смешно. Я нынче выходил через кухню и уж эту дверь никак не мог оставить открытой, – не смея повысить голос, зачастил Азирафель. – Значит... у нас, – Кроули кашлянул, – у тебя гости. В глубине души профессор, доктор биологических наук и лауреат всяческих бла-бла-бла почти возрадовался: кто бы то ни был, а Разговор-то (он как-то незаметно произнёс про себя это слово с заглавной буквы), по всей видимости, откладывается!..

***

Пока Энтони Кроули, малодушно ликуя, парковал вéлик и извлекал из недр плетёной корзинки завёрнутого в полотенце тýпика, Азирафель настежь распахнул дверь и, стараясь создавать как можно больше шума, протопал в тесную прихожую. Он как раз обдумывал, насколько по-идиотски будет звучать в его исполнении избитое "Здесь кто-нибудь есть?", когда откуда-то из недр коттеджа крикнули: – Мальчики и тýпики, чай стынет! – А вот и ведьма. Как в старой сказке, – констатировал Кроули с порога.

***

Агнес Наттер, без метлы (ибо тяги к спецэффектам не имела), обнаружилась в кухне. Откинувшись на высокую спинку уже не единственного, но того самого – первого – стула, она задумчиво водила указательным пальцем по экрану смартфона, опасно балансирующего перед ней на краешке стола – отодвинуть инструменты или каким-то иным образом вторгнуться в рабочий хаос хозяина "Эдема" валлийская ведьма не осмелилась. – Трейси яблочек передала. Детектив и профайлер Met на пенсии кивнула на соседний стул и спрятала смартфон в карман безразмерной мохеровой накидки. – Спасибо, Агнес. Азирафель не нашёлся, что ещё сказать. Он понимал: мисс Наттер здесь не просто так, её визит явно связан с появлением господина Афонофф в Ньюборо. Вот, кстати, и тайна закрытого магазина сама собой разгадалась... Он послал Кроули вопросительный взгляд, который тот при желании мог бы истолковать примерно в таком ключе: "Ты ведь понимаешь, что происходит?" Агнес Наттер не позволила хозяину "Эдема" бесконечно играть в гляделки с соседом. – Чай стынет, ребятки, – повторила она. – Прости, что похозяйничала в твоей кухне. – Она послала Азирафелю извиняющуюся улыбку. – Но мне показалось, что вино, а тем паче джин – не лучшее сопровождение для нашей беседы. Кроули бережно опустил тýпика на пол и, скрестив на груди руки, прислонился к косяку. Он, естественно, догадывался, о чём, вернее – о ком пойдёт речь, а потому выжидал. Азирафель, следует отдать ему должное, оказался не менее догадлив. Пока мисс Наттер тянула паузу, он успел сполоснуть в крошечной раковине руки и с видом радушного и заботливого хозяина разлил ведьминское зелье по чашкам. – Твой неожиданный визит связан с приездом мистера Афонофф?.. – проговорил он скорее утвердительно, чем вопросительно. – Да. – Агнес Наттер глубоко вздохнула. – Моё мнение тебя, конечно, не волнует и волновать не должно, но скажу сразу: сначала я была против. И не я одна. Весь Дозор, чего греха таить, со вчерашнего дня на взводе. – К чему такая таинственность? Азирафель поставил чашки на стол, без намёка на пиетет сдвинув в сторону неспелые плоды своих реставраторских трудов. – Уриэль решила, что лучше перебдеть, – сказала Агнес так, как будто это всё объясняло. – Ах, ну раз Уриэль решила... – протянул Азирафель. В его голосе звучали тщетно скрываемые нотки возмущения. – Могли бы поставить меня в известность, а не загонять на пляж, как... как какого-нибудь барана! Агнес Наттер повертела в пальцах чашку и, забыв сделать из неё глоток, поставила обратно на блюдце. – Мы представления не имели, с чем, зачем и почему Афонофф сюда тащится, – призналась она. – Мюмла скрытная, когда не надо, сам знаешь. Нам сообщили только, что Контора дала добро. Мы не стали бы держать тебя в неведении, Азирафель... – Она подняла глаза на хозяина "Эдема". – Вы с Тони гражданские, а гражданских мы привыкли защищать. Как только убедились бы, что тебе не угрожает опасность... – И как, убедились? – Теперь настал черёд Азирафеля скрещивать руки на груди. – Ну... – мисс Наттер неопределённо пошевелила пальцами в воздухе и всё же воздала должное чаю собственного приготовления. – Вы же в итоге с ним встретились, поговорили... Ещё нужно что-то объяснять? Азирафель в задумчивости подошёл к окну и, глядя в сад, рассеянно погладил лист Джея III. – Я пришла... от лица Соседского Дозора, ангел Восточных Врат, – обратилась Агнес Наттер к его спине, – задать тебе один вопрос... – Полагаю, я уже знаю, какой именно, – перебил её Азирафель. – Мистер Афонофф признался, что в обмен на информацию об... одном клубе по интересам и, с позволения сказать, развлечениях его участников, ему самомý обещали защиту. И теперь вы все, вероятно, желаете знать... – он повернулся к Агнес, – как я отнесусь к подобному соседству, не так ли? – Догадлив, – хмыкнула Агнес и кивнула какой-то своей мысли. – Всё так. Я обязана спросить, Азирафель, но точно так же обязана и напомнить тебе: ты никому ничего не должен. Как скажешь, так и поступим. – Энтони перед моим приездом ты то же самое сказала? – осведомился Азирафель. – Формулировка, может, чуть другая была, но в целом... along those lines, – ответил Кроули, точно вопрос был адресован ему. – И остальные не против? – продолжил свой допрос Азирафель. Агнес Наттер приподняла брови, со смесью изумления и восхищения отмечая про себя: как это они с ангелом Восточных Врат так внезапно ролями поменялись?.. Вслух же она сказала: – Сначала были категорически и единогласно против (Ты чем меня раньше слушал?). Теперь разобрались. Так что повторяю: последнее слово за тобой. Просто "да" или "нет". И ты... не спеши. Подумай. Азирафель перевёл дыхание и поймал взгляд Кроули. Тот лишь закатил глаза и едва заметно дёрнул плечом: мол, меня только не впутывай, и так ведь ясно, что ты решил. – Да. Мой ответ: да, – молвил он без колебаний и, словно желая придать своим словам весомости, несколько раз кивнул. А что ещё тут скажешь?..

***

Спустя четверть часа проводив мисс Наттер восвояси, Азирафель вынес на терраску поднос с початой бутылкой вина и парой бокалов. Композицию дополняла глубокая тарелка с жаренными с солью орешками кешью и небрежно брошенной поверх этого скромного великолепия веточкой винограда. Он нашёл своего соседа сидящим на нижней ступеньке и поглощённым, по-видимому, зрелищем, к которому сам Азирафель привык: с поистине научным интересом профессор, доктор биологических наук и лауреат всяческих бла-бла-бла следил за тем, как тýпик самозабвенно бултыхается в вырытом Сержантом пруду. Азирафель тихонько фыркнул, поставил свою ношу на деревянный столик, разлил вино по бокалам и только тогда объявил: – Второй завтрак подан. Там посидим или поднимешься? Кроули ничего не ответил, лишь неопределённо мотнул головой. – Тогда подвинься, будь добр. Подхватив бокалы, Азирафель пересёк терраску, спустился на пару ступеней и присел рядом с соседом на прохладный песчаник. – За что выпьем? Он протянул Кроули бокал, однако ответа вновь не последовало. – Ты стал как-то странно молчалив. – Попробовал Азирафель зайти с другой стороны. Всё так же не меняя позы, Кроули отрешённо хмыкнул. – Ты удивлён тем, что я ответил "да"? – догадался Азирафель. – Скорее тем, как быстро ты принял решение, – проговорил наконец Кроули и, упорно не глядя на собеседника, пригубил вина. – Стоило поломаться для приличия? – поинтересовался Азирафель не без доли юмора. – Совсем нет. – Тон Кроули был серьёзен. – Я просто не ожидал. Не спрашивай, почему. Сам не знаю... – А помнишь, как я рис спалил? – спросил Азирафель невпопад. – Да уж забудешь такое. Вроде кастрюлька была маленькая, а дым стоял... – протянул Кроули, – я уж подумал тогда, что "Эдем" горит. – Я потом вечером стекляшку на пляже нашёл, – пробормотал Азирафель задумчиво. – Эка невидаль. – Кроули усмехнулся и, глядя куда-то вдаль, за частокол сосен, глотнул вина. – Море что ни день ими плюётся. Хотя ладно... – Он немного помолчал. – Насчёт "что ни день" это я загнул. Но у меня тут, кстати... – он сунул не занятую бокалом руку в карман ветровки, – целая коллекция. – Это... уму непостижимо! Азирафель с почти детским восторгом и толикой, кажется, даже зависти рассматривал пригоршню разноцветных стекляшек на раскрытой ладони Кроули, однако прикоснуться не решался. Без очков обкатанные морем стёклышки казались ему драгоценными камнями. В отрешённом свете октябрьского солнца, чьи редкие острые лучи то тут, то там прорывали серовато-белёсые облака – пышные, будто взбитые пуховые перины или огромные подушки, – некоторые осколки стекла поблескивали загадочно и призывно, особенно привлекательные на фоне тех, что совсем утратили прозрачность, став матовыми, подернувшись вечной плёнкой соли и тончайшей сеткой трещин, словно иссушенные годами тревог пергаментные старческие лица – морщинами. – Сокровища... – прошептал Азирафель благоговейно. – Что? – переспросил Кроули глупо. – Когда я был маленьким, – начал Азирафель, – каждое лето родители возили меня в Брайтон... на море. Там я собирал камешки, ракушки, стекляшки... Целые пригоршни набирал, хранил свои богатства в полиэтиленовых пакетах... – Все так делали, – заметил Кроули, поднимаясь. Ссыпав дары моря ангелу в ладонь, он взбежал на терраску, забрал со стола бутылку с остатками вина и – нет, не тарелку с орехами и виноградом! – плошку с огарком свечи и притулившейся у глиняного края стекляшкой. – Все так делали... – перебирая стекляшки, повторил Азирафель шёпотом. – Только вот мне никогда не позволяли взять эти сокро... находки с собой в Лондон... Я оставлял их на столике в номере отеля, втайне надеясь, что уборщица не выбросит их. Заберёт себе или подарит кому-нибудь... – в его голосе звучала глухая тоска, в которую с годами всегда превращается детская обида на несправедливость. – Уверен, твои стекляшки попали в добрые руки. – Кроули подлил Азирафелю вина и присел рядом, задевая его плечом. – Зато нынче ты сам себе хозяин, – он ухмыльнулся, – и можешь хоть весь "Эдем" морскими обмывками присыпать. Тонну ещё насобираем! – Ты считаешь? – встрепенулся Азирафель. – Ну конечно! – Кроули пододвинул ангелу плошку. – Прямо сейчас и начнём! Азирафель бережно пересыпал чужие трофеи в грубо сработанную глиняную пясть. Одна стекляшка – неправильной формы, словно нарисованное по пьяни, левой дрожащей рукой сердечко – привлекла его внимание. – Смотри, Энтони... эта такая... замысловатая. – Лучшая из тех, что я нашёл. Шедевр Ирландского моря. Дарю. – Красивая... – Азирафель улыбнулся. – А я ведь так тебе и не досказал... – Чего именно? Кроули допил вино и поставил опустевший бокал на соседнюю ступеньку – рядом с бутылкой. Ещё и полудня нет, а они уже приятно пьяны, и чёрт бы с ними, со всеми невидимыми слонами... – Я ж тогда проводил тебя на маяк... – Помню-помню. Глядя в одну точку, Азирафель заговорил глухо и монотонно, точно исповедуясь: – ...Сел здесь... почти – на соседней ступеньке... Лакал вино, что осталось от нашего ужина, слушал Адель и выл. Двадцать лет так не выл, как в тот вечер. Считаешь, я дурак? – Отчего же... Кроули знал: надо сказать что-то такое... правильное, мудрое... Чтобы Азирафель почувствовал: он его понимает, и запоздалое осознание их юношеского идиотизма на фоне неожиданного, фактически навязанного соседства в зрелые годы располагает к вытью, как ничто другое. Вслух же он сказал нечто совсем иное: – Под Адель всегда удавиться охота. Как только эти слова сорвались с губ, Кроули о них пожалел. Мысленно проклиная себя, он скрипнул зубами, кашлянул и попытался сгладить, растушевать острые, словно битое бутылочное стекло, края своей неудачной фразы, прозвучавшей, как он теперь ощутил, почти жестоко. – Прости, пожалуйста. Кроули на ощупь нашёл руку Азирафеля и накрыл его пальцы своими, не решаясь повернуть голову и встретиться со взглядом... кого? – соседа, друга, человека, в которого был влюблён в юности?.. – Прости, – повторил он. – Я совершенно не умею утешать. И я даже не знаю, нужно ли это тебе. Мои слова прозвучали... грубо. И чёрство. Вот верное слово, пожалуй. Но если ты хочешь знать, то мне тоже... непросто далась и наша первая встреча, и несколько последующих. Привыкнуть к тому, что ты снова есть в моей жизни... Ну вот, опять не так выразился. Не в моей-моей, хочу сказать, а где-то совсем рядом, когда я знаю, что мы не просто можем случайно (в теории!) пересечься, хотя наши пути разошлись так далеко, настолько расподобились, что шансов один на тысячу... А когда я знаю: мы обязательно пересечёмся. На пляже ли, в деревне ли... Да где угодно. Привыкнуть к такому непросто. Азирафелю показалось, он понимает, что Энтони пытается сказать ему. Он слушал монолог Кроули внимательно, стараясь проникнуть в смысл между звучащих рвано, в такт неровному дыханию собеседника, невидимых строк. Азирафелю показалось, он понимает, и потому он решил рискнуть и поманить невидимого слона из комнаты. – Когда я уехал в Лондон, то долго ещё фантазировал о том, что случилось бы, встреться мы случайно на улице, в метро, ещё где-нибудь... – заговорил Азирафель сначала неуверенно, но, воодушевлённый лёгким пожатием, с которым пальцы Кроули сомкнулись на его запястье, продолжил уже смелее: – Иногда мне мерещилось, что я вижу тебя в толпе. Обман зрения, конечно... – Я избегал Лондона, – признался Кроули. – Если оказывался там по делам, а позже – по работе, старался лишний раз не шляться по улицам. Сейчас я понимаю, что это было глупо... и что подспудно я боялся встретить тебя, хотя в то же время надеялся. А что случилось бы, как ты считаешь, встреться мы ненароком? – он наконец решился взглянуть на Азирафеля. – Честное слово, Энтони, не имею представления, – ответил тот. – Так далеко в своих фантазиях я не заходил. – И я... – проговорил Кроули тихо. – Я тоже думал о чём-то подобном. И тоже, предвосхищая твой вопрос, не имею представления, что было бы, если бы мы действительно встретились раньше... и при каких-то других обстоятельствах. ...И я тоже, знаешь ли, выл. Не далее как вчера вечером, когда Ури ушла. Желая подарить себе короткую паузу, подобную глотку воздуха, который ныряльщик жадно заглатывает широко раскрытым ртом, чтобы через мгновение снова уйти под воду, Кроули медленно отпустил руку Азирафеля, коротко сжал его плечо и поднялся, собираясь в кухню, где – он был уверен – есть ещё вино.

***

– И я тоже, знаешь ли, выл... – Кроули плеснул пино нуар в подставленный Азирафелем бокал. – Вчера вечером моей первой мыслью (ты прости уж, Ури накрутила, она умеет) было увезти тебя подальше от Ньюборо, хоть в Ирландию. Я пошёл на маяк, сел там на ступеньку, примерно вот как сейчас, хлебнул винишка... – на этом он пригубил из своего бокала, – и спросил себя: а чего это, собственно, я так завёлся? Почему всё, что касается тебя, выбивает меня из колеи, из равновесия?.. Не хочу ли я в глубине своей никчёмной души... всё вернуть? Голос Кроули звучал тише и тише, и последние два слова он почти прошептал и надолго смолк. Опустив голову и спрятав горький излом губ за упавшими на лицо прядями огненных с тонкими прожилками серебра волос, он молчал. – Полагаю, дорогой мой, я знаю ответ на вопрос, который ты задал себе. Азирафель поставил свой бокал вниз, на жёлтую дорожку, и освободившейся рукой бережно приобнял Кроули за плечи. – Ты нынче на редкость проницателен, ангел, – произнёс Кроули, не поднимая головы. – Наверное, потому, что сам спрашивал себя о том же, дорогой мой, – Азирафель глубоко вздохнул. – На протяжении стольких лет я запрещал себе думать о тебе, вспоминать, хотя, кого я обманываю, вспоминал, конечно. Призрак комнаты 4004, её метафорические руины – они медленно осыпáлись пылью и песком в моей душе. Сам не знаю, почему не позволил себе просто пережить это. Но сейчас, спустя два десятка лет, я понимаю... – ...Что это всё просто больше не нужно, – договорил за него Кроули. – Ты знаешь, – сказал Азирафель с глубочайшей, запредельной искренностью. – Я всё так же восхищаюсь тобой. Когда спустя столько лет я увидел тебя здесь... я тебя сразу узнал. Испугался, естественно, но первое, о чём я тогда подумал: ты всё так же прекрасен, как в тот – первый – день. Я до сих пор помню и твою бордовую хламиду, до неприличия узкие джинсы... Кроули хмыкнул и помимо воли усмехнулся. – И контраст... – Азирафель прихмурился, подбирая наиболее точные, верные слова. – Ты держал горшок с Джеем I, а я всё никак не мог оторвать глаз от твоих рук... Такие тонкие пальцы, светлая кожа и тёмный-тёмный лак. – Докторантура и работа в полях дружно отбили у меня тягу к чёрному маникюру. Непрактично. Кроули задумчиво покачивал в руке бокал, думая о том, что Азирафель видит сейчас то же, что и он сам: загрубевшие костяшки, выступающие под загорелой кожей пястные кости, даже несколько заусенцев... Вот это контраст. Контраст с прошлым. А не готический маникюр на фоне глиняного горшка.

***

– А у тебя глаза всё такие же... – проговорил Кроули наконец. – Совершенно штормовые. Не зная, что ответить, Азирафель потянулся за бокалом. – Послушай... – Кроули заглянул ему в лицо. – Если бы мы тогда... ну... не поругались... – Если б я не послал тебя на хуй, ты хочешь сказать? – уточнил Азирафель. – Не имеет значения. – Кроули махнул рукой. – Как думаешь, наша жизнь... наши жизни сложились бы иначе? – Не знаю, дорогой мой. Азирафель глотнул вина и подумал почему-то, что ему сейчас должно, по идее, до смерти хотеться курить. А не хочется. – Наши жизни сложились ровно так, как уж сложились. Прошлого не вернуть, а сослагательное наклонение бессильно и бесполезно... Скажи, Энтони, ты доволен тем, как сложилась твоя жизнь? Или ты о чём-то сожалеешь? – Ты чудовище, ангел! – Кроули послал Азирафелю кривую сардоническую усмешку. – Задавать пьяному человеку такие вопросы! – Ну... не так уж мы и пьяны. Орешки будешь, кстати? – А тащи. Азирафель поднялся. С моря налетел порыв ветра.

***

– Если прямо как на духу... – выговорил наконец Кроули, прожевав смесь кешью с виноградом, – то в том-то и ужас слона, которого мы с тобой тут препарируем, что да. Я доволен. Он закатал рукав ветровки, обнажая узкое запястье, перечёркнутое двумя параллельными прямыми. – Когда ты уш... когда мы расстались, я сказал себе: только Наука вытащит меня. И она вытащила. Я поставил между Ней и своей жизнью знак равенства. И не прогадал. – Не поправляйся. Когда я ушёл... – Азирафель покачал головой. – Ты ведь это хотел сказать. И ты прав. Я действительно ушёл, бросил тебя без объяснений... – О... объяснений было более чем достаточно! – Погоди, не перебивай и не заводись, пожалуйста. Я собираюсь просить прощения. – Тогда я требую покаянный танец, ангел! – Обязательно, дорогой мой, но в другой раз. Я задолжал тебе не один... – Азирафель залпом допил вино и продолжил очень серьёзно: – Я много думал об этом, Энтони. Особенно в последнее время... Тогда, в две тысячи третьем, я мог... я мог послать не тебя, а отца. – Подожди, ангел! – вскинулся Кроули. – Дай договорить. Потом твой кусок слона доедим, – Азирафель остановил поток его красноречия лёгким прикосновением к плечу и продолжил: – Да, в моей семье случилась беда. Да, отец принял решение везти мать в США. Но я вполне мог сказать ему, что не готов впрячься в семейное дело. И я был бы... не так уж неискренен. Я не был готов. У меня не было ни опыта, ни образования. В анамнезе я имел неоконченный филфак, чего для управления магазином и недвижимостью... мягко говоря, маловато. Понимаешь, Энтони, я не просто так спросил, доволен ли ты тем, как сложилась твоя жизнь. Потому что до событий... ну, до истории с Габриэлем и Агнешкой я тоже был вполне доволен. В неполные двадцать пять я принял решение ехать в Лондон. Тогда я сам определил свою судьбу, которая в итоге привела меня сюда... Но я.принял.то.решение.сам. Отец не стоял надо мной с пистолетом. Я всё сам. Чем бы я тогда ни руководствовался, но я сам. И я хочу попросить у тебя прощения: я выбрал не тебя. – Ангел! Ангел! Азирафель! – с болью в голосе вскричал Кроули. – Именно это... именно эти слова я сказал себе недавно, задаваясь вопросом о том, что именно тогда между нами произошло... что разрушило всё. Ведь я тоже выбрал не тебя. Я мог... мог сказать тебе "да" тогда и поехать за тобой в Лондон... – Я тебя не виню. У тебя была двойная магистерская, на горизонте маячило приглашение в докторантуру. Но я благодарен тебе... бесконечно благодарен, Энтони, за то, что ты сказал другое "да". Двадцать лет спустя. Неизвестно, что стало бы со мной, не случись в моей жизни Ньюборо, Агнес, Майкл... и тебя. – Получается... раз уж мы тут правду-матку режем, как того слона, я изначально выбрал Науку! Я сам того до сего мига не отдавал себе отчёта! – не унимался Кроули, как будто пропустивший последние слова Азирафеля мимо ушей. – Ангел... я сейчас распла́чусь! – Дорогой мой... Если ты не против, мне очень хотелось бы тебя обнять. Ты позволишь? – спросил Азирафель, в нерешительности заламывая руки. – Конечно. Всегда. Азирафель заключил Кроули в объятия. Это было странно (спустя столько лет), неудобно (они всё ещё сидели на нижней ступеньке террасы) и... невыразимо правильно.

***

Крупная капля упала в бокал. По бордовой поверхности разбежались неровные круги. Начинался ливень. – Боже, Энтони! Скорее в дом! – воскликнул Азирафель, выпуская Кроули из кольца рук и резко вскакивая. С моря на них ползла жирная чёрная туча. Небеса мгновенно потемнели, откуда-то со стороны маяка донёсся глухой, как предупреждение, раскат грома. – Бери бокалы, а я за малышом! – крикнул Азирафель, бросаясь к прудику. Пока он вылавливал тýпика, дождь усилился – ещё не хлестал, не шёл стеной, но холодные, налитые октябрьской промозглой стынью капли падали всё чаще. Прижимая к груди ошеломлённую птицу, Азирафель взлетел на терраску. Кроули выбежал навстречу, на ходу открывая зонтик. – Ты насквозь, ангел? – Нет, только джинсовка...

***

Они закрыли дверь на террасу (правда, Кроули успел героически метнуться за плошкой со стеклянными сокровищами) и развесили мокрые куртки на спинках стульев в кухне. Азирафель затопил камин. Удивительно, как серебристо-серый октябрьский день в мгновение ока обратился зябкой дождливой теменью... – Вот тебе и жди у моря погоды... – пробормотал Кроули, не спеша обходя гостиную и зажигая свечи – на столе, на каминной полке, на подоконнике. Искусственного электрического света категорически не хотелось. За кованой решёткой весело потрескивали поленья, тýпик пушился и отряхивался, брызгая дождевой и прудяной водой на пол, а Азирафель тем временем протёр кухонным полотенцем слегка увлажнившиеся бокалы, освежил чуть разбавленное щедротами валлийской осени пино нуар и выставил на низкий столик в гостиной очередную тарелку с закусками. – Будешь сырок, маленький? Он протянул тýпику кусочек бри, который пернатый наглец немедленно сцапал. – Ковра больше нет, так жри чё хошь? – поинтересовался Кроули, падая на диван и с наслаждением вытягивая босые ноги (его кеды сохли у камина). – Он любит сыр, – отозвался Азирафель нейтрально. – Как показывает практика, мелкий говнюк всеяден, хотя не должен бы быть. – Кроули поправил чуть выцветшую гобеленовую подушку и похлопал по дивану рядом с собой. – Мы не доели слона, ангел. – Вошёл во вкус? – Азирафель покосился на занятого угощением тýпика, однако всё-таки сел рядом с Кроули, тоже вытянул ноги вперёд и, повернувшись к своему визави, поднял бокал. Кроули хотел что-то сказать, может быть, ответить нечто ироничное, но вдруг из кухни послышалось гулкое "бом-бом-бом". – Яблоки... – вздохнул Азирафель устало. Ему было искренне лень идти собирать дары миссис Шедуэлл, которые внезапно решили, влекомые силой гравитации, причаститься деревянного пола. – Трейси какие-то долбаные теннисные мячики выращивает... – Кроули протяжно вздохнул, но вдруг подобрался. – А напомни-ка мне, как звучало то пророчество Агнешки?.. Ну, помнишь, ты рассказывал... – Он, прищурившись, пристально посмотрел на Азирафеля. – "Сок августовских яблок оросит песок, когда птица, которая не летает, соберётся на маяк", – процитировал Азирафель без запинки. В гостиной коттеджа "Эдем" воцарилась тишина. Было слышно, как бьются в окна струи дождя и завывает в дымоходной трубе ветер. – Как ты там говорил, ангел? Они, пророчества эти, сбываются буквально, до точки? – спросил Кроули. – Ага... – Азирафель вперил немигающий взгляд в пламя свечи. – Ты ведь помнишь? – Ага. Действительно, август стоял... Я так удивился: ты яблоки собрал... – Как раз думал мелкого на маяк переселять... Но он потерялся. – Энтони, а он... он никогда не полетит? – Азирафель скосил взгляд на тýпика, свившего себе гнездо из приготовленной на растопку газеты. – Маловероятно. Кроули взял со столика свой бокал и в задумчивости всмотрелся в тонкие винные ножки, бегущие по тонкому стеклу в зыбком и трепещущем свете робкого пламени свечи.

***

– Пришло время доесть слона. Не будем тянуть. – Ты, прав, дорогой мой. Можно, я первый. Иначе, боюсь, не хватит сил. Азирафель выпрямился и повернулся к Кроули. – Конечно, ангел, – проговорил тот мягко. – Хотя я, кажется, уже знаю, что ты собираешься мне сказать. – Ты нынче удивительно проницателен, Энтони, – вернул ему его же слова Азирафель. – Я буду краток, и прости заранее, если в этой краткости для тебя прозвучит жестокость. Я бесконечно дорожу тобой. И, повторюсь, я благодарен тебе за твоё второе – отсроченное – "да". Я был влюблён в тебя, Энтони Джей Кроули, очень долго. Мы ещё не были знакомы, мы ни разу не говорили, но я позволял себе бросать на тебя вороватые взгляды украдкой. Как же ты был... и остаёшься красив. Ты был мечтой, чудом, лирическим героем для мальчика с филфака. Ты был недосягаем, как... созвездие Кассиопея, как Альфа Центавра. И даже когда мы стали... вместе, ты оставался недосягаем. Я признаю, я был неправ, без объяснений предложив тебе своё кольцо. – Азирафель перевёл дыхание. – Прости мне моё малодушие постфактум. Я был одержим тобою, я обожал тебя, я тебя боготворил, я желал тебя лишь для себя... Это было эгоистично, глупо и очень по-детски. Я был влюблён в тебя, я тебя сумасшедше любил... – Но больше не любишь, – перебил его Кроули с понимающей улыбкой. – Как и ты меня, разве нет? – Азирафель улыбнулся в ответ. – Ты был ангелом... светлые волосы, штормовые глаза, тонкие запястья... – медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, выговорил Кроули. – Ты был первым курящим ангелом, которого я видел... Они на витражах лишены вредных привычек, – он усмехнулся. – Красивый, недоступный, загадочный, немного порочный, слегка отчуждённый... Как было не влюбиться? – Ты был в меня влюблён? Правда? – Ну это ж очевидно... Хотя что там, я должен наконец сказать это вслух... Теперь ты знаешь. Да. Позволь, я продолжу. – Кроули взглянул сквозь пузатый бок бокала на пламя свечи. – Вот я смотрю сейчас на эту свечку, Азирафель, и через призму залитого вином стекла её образ искажается... Так и моё восприятие тебя в прошлом. Оно было искажено юношескими фантазиями. Прости. Это я жесток, а не ты. Я не видел тебя. Тебя настоящего. Я был слишком занят... учёбой, госпожой Наукой... Когда жизнь послала мне невыразимый дар в лице тебя, я его не распознал. Но знаешь, я очень рад, что мы встретились снова... Спустя столько лет. Я уверен, что этот несчастный слон, эта детская не-любовь... Это всё как-нибудь упокоится теперь. Ты был прав: слона нужно выпустить из тайной комнаты, разделать... и съесть. – О... Энтони! – Азирафель закусил губу, неспособный совладать с нахлынувшими эмоциями. – Всё в порядке, ангел... – Кроули склонил голову Азирафелю на плечо. Они надолго замолчали. За окном шумела и бесновалась непогода.

***

– Расскажи мне про стекляшки... Откуда у тебя с собой столько? – спросил Азирафель тихо. – А я их собираю, собираю... потом по карманам куртки, джинсов... распихиваю. Приятно перебирать их, когда идёшь куда-нибудь. Успокаивает... – голос Кроули звучал томно, отрешённо. Профессор, доктор биологических наук и лауреат всяческих бла-бла-бла засыпал под дождь, положив голову на плечо своему соседу. "Как удивительно невыразима жизнь, – вздохнул Азирафель про себя. – Столько лет прошло... а я помню запах его волос, словно это было вчера". И от этой простой мысли ему не стало ни горько, ни больно.