Океан в сердце

      Интересное чувство. В каком-то смысле, наверное, даже увлекательное. Когда тело, такое легкое, почти невесомое, обволакивает теплая вода, словно лаская оголенную кожу и проникая под одежду, касаясь груди, будто кто-то еле ощутимо прикладывает руку и с трепетом слушает сбивчивое биение измученного, израненного сердца. Вода кажется нежной, ее сила проявляется не сразу, далеко не сразу, только когда она незаметно крепче сжимает предплечья и ноги, безо всякого ласкового чувства тянет вниз, дальше от слабого света, пробивающегося к безвольному телу сквозь голубые волны, ближе ко дну, которого, быть может, вовсе не существует. Тонут все звуки, остается лишь еле слышный шелест пены где-то там, на поверхности, и в какой-то мере успокаивающее тихое бульканье, когда последние пузырьки кислорода слетают с длинных ресниц, с волос, со складок платья, уносятся ввысь, туда, где есть свет, звуки, где есть жизнь, туда, куда уже невозможно попасть. Рот наполняется водой, и легкие становятся хрупким, но красивым сосудом с водой, нет, с кислотой, что рано или поздно разъест тонкое стекло. И пока что-то внутри еще пытается бороться, глаза медленно закрываются, тает сознание, растворяется в этой воде, наполнившей тело до края. И организм больше не борется, позволяет воде утянуть его в сон длиной в бесконечность…              Сколько прошло времени с того момента, когда она чувствовала себя живой? Неделя? Две? С постоянными визитами в больницу и лабораторию таковое понятие скользит, как песок, сквозь пальцы, и страшнее всего понимать, что так, возможно, будет и всю оставшуюся жизнь. Страшно, что теплые воспоминания о таком, как та борьба с душем и все, к чему то привело, станут единственным, за что будет цепляться сознание, когда разум тонет в пучине проблем. Всепоглощающая тьма, в которой нет ничего, кроме воспоминаний, слабо вспыхивающих, как далекие звезды на небе, и страха, что так все и останется до самого конца этой бестолковой жизни.                     Ясмин не кажется, что она повзрослела рано. Дело только в том, что это произошло чересчур резко.              Она не уверена ни в чем, все теперь стоит под чертовым сомнением, даже ценности, общепринятые везде, кажутся выдуманной бессмыслицей. Когда больные и смерть становятся частью жизни, сострадание притупляется, в душе вспыхивает плохая пародия на него, будто бы даже вымученная, ненастоящая, но обязанная быть, судя по прошлой жизни Ясмин. И чувства — абстракция, люди попытались облечь в форму то, что не поддается ни одному закону физики, дали каждому из его разновидностей название, придумали границы. Для Ясмин смешалось все, она перестала понимать, когда чувствует счастье, когда — печаль: «границы» стерлись, как-то так получилось, что она начала идентифицировать собственные чувства по воспоминаниям. Вот, они что-то нашли — радость, вот, умер кто-то — отчаяние. Как картонка с криво написанными на ней названиями чувств и эмоций, что ставится в сознании, когда что-то происходит. Пока что получалось без ошибки проецировать нужные эмоции, но, должно быть, ее пугает отстранение от мира живого, не описанного формулами. Ведь теперь для девушки ясны лишь законы природы: вирусы — особая неклеточная часть живого, эпидермис состоит из пяти слоев, труп разлагается с характерным запахом… Это и стало наполнять ее жизнь, заменило ее.              Ясмин на грани того, чтобы утонуть. Нет, еще не коснулась ее спина холодного дна, что-то продолжает держать ее за руку, не позволяет воде поглотить ее полностью. Но света она все равно уже не видит.                                   — Солнышко, выглядишь отвратительно.       Девушка подняла взгляд на как всегда тактичную Каролину, возвышающуюся над ней со взглядом матери, бесконечно любящей свое дитя, но пытающейся держать его в строгости. От нее приятно веяло сильными, почти мужскими духами; «Наверное, так она перебивает запах больницы и смерти», — подумалось Ясмин, когда она впервые ощутила этот довольно приятный аромат. Каро, поймав ее взгляд с видимым безразличием, протянула девушке один из стаканчиков, которые держала в руках, приятного охристого цвета с поднимающимся резким кофейным запахом. Девушка отпрянула, неприязненно сощурившись:       — Я не пью такое.       Каролина заглянула в стаканчик, словно желая понять, что такое отталкивает в этом кофе Ясмин, пожав плечами, задумчиво протянула, невидяще глядя в окно, на закат, где будто яркие акварельные краски плавно стекали по небу:       — Тогда могу сходить за капучино. Или латте. Горячий шоколад более сладкий, — вновь посмотрела на девушку, хрустнувшую пальцами, — хочешь?       — Спасибо, но мне не надо ничего.       Каро села напротив Ясмин, вновь опустившей голову на руки, сложенные на столе, посмотревшей на нее абсолютно пустым, ничего не выражающим взглядом. В ее глазах не было ни капли эмоции, хотя бы слабого чувства, его отголосков, словно зеленое огромное поле, что прежде постоянно освещалось ярким солнцем, вдруг стало блеклым под облаками, которые не так резко, а все же незаметно заволокли небо; и это пугало Каролину, давно связавшую жизнь с больными и мертвецами, больше всего: Ясмин ведь не умирает, а жизнь сочится из ее пор.       Никто не заставляет ее быть здесь, никто и слова не сказал насчет того, что она мало трудится, меньше остальных, что ей нужно им помогать, вовсе нет; Джек обращается к ее помощи крайне редко, старается отправлять ее в отель как можно раньше, убедить, что ее больше не побеспокоят. Но Ясмин упрямо игнорирует все это, на все попытки дать ее отдых отвечает взваливанием на свои плечи еще более тяжелой работы, порой ночует в лаборатории, разбирая бумаги двадцатилетней давности, хотя все знают, что она засыпает примерно в час и просыпается с первыми лучами солнца, как раз до того, как сюда приедут все.       Это, действительно, затянулось. Работа высосала из нее весь цвет лица, грубо стерла с него улыбку, вдруг отчего-то сверкнувшую ярче, чем в Сефере, очертила скулы, изгибы шеи, ключиц, сделала запястья до прозрачности тонкие; если бы у нее был кашель, все бы дружно решили, что Ясмин сама заразилась этим страшным вирусом, настолько скверно она выглядела.              Каролина помолчала с полминуты, в прищуре разглядывая осунувшееся лицо девушки, которая, кажется, вот-вот свалится в полуобморочный сон, вдруг решительно громко произнесла, отодвинув бумаги от нее:       — Возвращайся в отель.       Ясмин непонимающе чуть выгнула брови, через явное усилие приподняв голову, хотя было видно: даже это не вывело ее из болезненного равновесия, если так можно назвать отсутствием на весах всяких эмоций и чувств. Каролина нежно, почти по-матерински провела рукой по ее неестественно бледному лицу, легонько прижала щечку. Но Ясмин даже не дрогнула; похоже, женщина неосознанно проверяла, чувствует ли хоть что-нибудь девушка.       — Как… а вы? — неспешно протянула Ясмин, словно собирая в голове буквы в слова.       — Нам всем нужен отдых, солнце, — серьезно сказала Каролина, понимая, что лишается ради этой померкшей звездочки цинизма и хладнокровия. — Прежде всего тебе.       Девушка не выразила ни согласия, ни отрицания, молча глядя заботящейся о ней Каролине в глаза. Непроницаемое, толстое стекло коробки, в которой спряталось все, что до сей поры испытывала Ясмин, опустившейся на ее несчастное сердце, придавившей к ребрам, не позволяющей тому даже ритм свой менять, не то что наполняться какими-нибудь чувствами; глаза — это стекло, сквозь которое невозможно разглядеть и крупицы чего-то живого в этой девушке. Каролине действительно стало страшно, что в Ясмин, в этом полном красивом теле жизнь ни на что не отзывается. Она ведь есть там, есть, в этом не было сомнений, просто ее добрая часть вылилась… Что-то же должно было, в конце концов, вывести ее хоть на какие-нибудь эмоции, что-то должно поделиться с ней жизнью, дать свет, медленно покидавший Ясмин.       — Я попрошу Джека, он проводит тебя на такси, — проговорила Каролина голосом, не терпящим возражений, встала с места, быстро набирая на своем модном телефоне номер коллеги, спрятавшегося в нескольких кабинетах отсюда.       — Не стоит, — тихо произнесла Ясмин, вставая со своего места, так неестественно переставляя конечности, как безвольная кукла на тонких нитях. — Я сама. Вызови такси только, пожалуйста.       «Она согласилась уехать, уже неплохо. Но, значит, не Джек, — будто записывая все в блокнотик, как психолог, подметила Каро. — А жаль, Джек смог бы ее развеселить. Опять бы начал свистеть и… — мотнула головой, словно отгоняя от себя раздражающее воспоминание об этом не самом приятном звуке. — Они все-таки друзья детства».       — Без Джека не так здорово, дорогая, — ухмыльнулась Каролина, помедлив.       — Правда, Каро, не стоит. Я знаю, он сильно занят.       Та невольно прикусила губу, не заботясь о том, что алая помада может стереться и остаться на зубах.       — Тогда тебя проводит Синди, — и поспешила, видя безразличие на лице: — Мустафа, точнее, Мустафа!       И по-прежнему ничего: Ясмин покачала головой, неспешно собирая в сумку всю канцелярию, выгруженную на стол еще утром. Каролина сжала кулаки в карманах халата и тут же тряхнула пальцами, насильно успокаивая себя, как только гениальная мысль возникла в ее голове.       — Все, решено, тебя я провожу. Возражения не принимаются.       — Нет-нет, Каро, правда, это лишнее, — Ясмин замахала руками, похоже, выражая сожаление. — Вы все очень заняты, мне не стоит вас отвлекать.       — Но у тебя ужасное состояние! — не вытерпела Каролина, стукнув по столу, от чего девушка даже вздрогнула. — Тебя необходимо проконтролировать! Ты видела вообще себя? Такое ощущение, что ты четвертый день не спишь, ешь — именно ешь — одно кофе, сидишь в…       Вдруг замолчала, выпрямившись, изумленно округлив свои красивые глаза. Ясмин устало вздохнула, словно ей это говорят три раза в день, продолжая собирать сумку, из которой постоянно валились то ручки, то зеркальце, что она с тяжелым вздохом поднимала и пыталась уложить обратно. Каролина расплылась в довольной улыбке, думая, почему сразу эта мысль не пришла ей в голову.       — Я звоню Зейну.                     Девушка замерла, когда наклонялась за чем-то в который раз упавшим на пол, крепче сжав ручку своей сумки, даже будто дыхание затаив; любой, не знающий всю ситуацию, мог бы подумать, что это короткое имя действует на Ясмин подобно яду, и оказался бы неправ. Каро не знала, что могло происходить между ними, но помнила и ее, и его взгляды, обращенные друг на друга в ту несостоявшуюся свадьбу, помнит, как Ясмин покраснела, когда женщина говорила тогда, на кладбище, об ее интересе к мужчине. Какой же это яд, вовсе нет, это чудодейственное лекарство, изобретение которого не дано ни одному, даже самому гениальному во всем мире ученому.       На лице не промелькнуло ни единой эмоции, даже уголки губ не дрогнули, лишь глаза выдавали вдруг что-то встрепенувшееся в ее душе, как пламя тоненькой спички в кромешной темноте, и видеть это Каролине было, на удивление приятно, хотя она считала, что Зейн не достоин и десятой части того чувства, что зарождается (или уже давно зародилось?) в сердце Ясмин; если она благодаря ему будет чувствовать себя живой, то пусть будет с ней.       — Он как раз не занят, — медленно проговорила Каролина, внимательно заглядывая в глаза Ясмин.       — Я не уверена, — бесцветным голосом возразила та. — В конце концов, он приехал сюда не отдыхать, у него тоже много хлопот с показом, с…       Ясмин нахмурилась, но не из-за того, что якобы не могла вспомнить, чем занят мужчина в Бразилии, нет, скорее, ее удивляла реакция собственного организма на малейшее упоминание об этом мужчине, Каро ясно видела это.       Она молча снова распахнула свою раскладушку, нашла запылившийся в своем телефоне контакт «Не брать4», приложила телефон к уху.       — Нет, Каро, не стоит, — продолжила Ясмин, оперевшись о край стола, будто ее не держат ноги. — Я вменяема для того, чтобы добраться до отеля. У меня есть с собой деньги, правда. Так что не сто…       — Ясмин, он все равно ни хрена не делает, — недовольно отозвалась Каролина, действительно завидуя свободному графику мужчины. Ведь он большую часть времени тусовался в ресторане отеля. — Сейчас он, наверное, как всегда, где-нибудь засел и хлещет свой кофе, как ненормальный.              — Если у вас все насчет того, чем я занят в свое свободное время, то попрошу перейти сразу к делу.       Каролина ухмыльнулась, ни капли не сконфуженная тем, что Зейн слышал ее пламенную речь, подмигнула Ясмин, нервно чуть скривившей уголки губ, произнесла, будто замурчала:       — Вы свободны? Какая прелесть. Тогда, будьте добры, на такси заберите Ясмин из больницы.       — Я надеюсь, с ней ничего не случилось? — И добавил, почти не меняясь в голосе: — И вообще в целом все в порядке?       Каролина выдержала паузу, улыбаясь девушке, сжимающей ручку сумки будто в готовности уйти с секунды на секунды, протянула, взглянув на свой маникюр:       — Не волнуйтесь, все почти в полном порядке. Но Ясмин устала, проводите ее, пожалуйста, будьте так великодушны.       — Не играйте со мной, Каролина, — в голосе послышалась угроза. Какие мы страшные! — Почему она сама мне не позвонила? С ней точно все в порядке?       — Вы плохо слушаете меня, — Каро изобразила печаль в голосе, представляя, как мужчина при этом устало закатывает глаза. — Приезжайте быстрее.       Ясмин так и стояла на месте, смотря стеклянными глазами в кафельный пол, перебирая ручку сумки и медленно облизывая потрескавшиеся губы; казалось, она боялась пошевелиться, словно сделает что-то неправильное, если хотя бы вдохнет полной грудью. Пыталось пробиться сквозь это плотное стекло к ней это чувство, и вибрация от его толчков расходилась по всему организму, заставляла, наверное, ощущать некоторый дискомфорт, потому как мозг отказывался это идентифицировать. Каро искренне жалела эту девочку, на которую, помимо всего этого, свалился и Зейн, никем не прошенный.       — Выезжаю, — короткое, недовольное, раздраженное, перед тем как розовая раскладушка разрезала опутавшую, как паутина, комнату тишину резким хлопком, отчего Ясмин даже вздрогнула.       Каролина, мягко улыбнувшись, махнула девушке на стул, чтобы та присела, не стояла все то время, пока мужчина едет сюда, и, дождавшись, когда Ясмин послушно последует ее предложению, отошла к окну.       — Что происходит между вами, Ясмин? — негромко спросила Каро, прислонившись лбом к холодному стеклу, думая, что так девушке будет проще высказываться, если при откровениях ей не будут смотреть в глаза.       — Между кем? — спросила спокойно Ясмин; Каролина знала, что при этом что-то в ее лице должно дернуться.       — Солнце, ослами ты можешь считать остальных, и даже некоторых сорокалетних арабских личностей, — выделила Каро, ухмыльнувшись, — чего они заслуживают, но не меня. Я прожила слишком много и слишком многое, чтобы не мочь прочитать в тебе этот трепет, который ты из-за своей апатии не можешь ощутить в полной мере.       — Я и не знала, что ты и на психолога выучилась.       Женщина усмехнулась, все же взглядывая на Ясмин, оказывается, до этого внимательно смотрящую на Каролину, тут же опустившую взгляд, словно делала что-то неприличное, произнесла не то весело, не то печально, не то раздраженно:       — Не хочешь говорить об этом?       — Не хочу, — честно ответила Ясмин, склонив голову вновь к столешнице, словно та была слишком тяжела для ее тонкой шейки.       «Спасти. Как можно быстрее», — пронеслось у Каролины, даже задержавшей дыхание от вида того, как плохо выглядела девушка. Кажется, если как-то резко двинется — расколется, пойдет трещинами, как тонкое стекло изящного, но абсолютно пустого, успевшего запылиться сосуда.              Зейн прибыл правда быстро, чересчур быстро. Казалось, словно он наворачивал круги около больницы и, получив приказ забрать, из приличия задержавшись на минуту, подъехал на такси ко главному входу. Каролина первая обнаружила черную вытянутую иномарку, которую сухо описал мужчина в сообщении, когда глядела в окно. Автомобиль был почти незаметен, если бы не ярко-желтые фары, рассекающие вечернюю тьму, да темная фигура, громко хлопнувшая дверцей машины и посветившая прямо в окно слабым светом своей раскладушки. «Откуда он знает, на каком мы этаже?» — подумала Каролина, потрепав по плечу провалившуюся в полудрему при открытых глазах Ясмин.       — Он приехал, — с улыбкой сообщила Каро. — Пойдем, провожу тебя.       «И скажу пару ласковых твоему принцу на белом коне», — не договорила она из уважения к девушке.                     Ясмин вышла на улицу первой, хоть все остальные этажи больницы она тащилась за Каролиной, словно тряпичная кукла. Желтый свет больницы из открытых дверей мягко лег на чуть помятый капот автомобиля, смиренно стоявшего у входа, на пыльную шину. На глубокие морщины лба, худые щеки, скулы, по-аристократически прямой нос, тонкие губы с еле видными ранками, широкий подбородок. На ярко-янтарные глаза, смотрящие будто в самую душу, знающие или хотя бы предполагающие, что там происходит. От этого взгляда больно и в то же время приятно защемило сердце, успевшее покрыться слоем пыли за прошедшее неживое время.       Зейн чуть кивнул, неотрывно глядя в глаза девушке, сделал было шаг навстречу, но, метнув взгляд на идущую позади Ясмин Каролину, остался на месте, нахмурившись, будто ощетинившись.       — Ясмин, — коротко произнес он, открывая перед ней дверцу автомобиля.       Та послушна села в салон, элегантно придержав полы платья, положив сумку на колени, сцепила руки в замок. С каждой секундой ее волнение — вероятно, это все же было оно — росло, словно что-то должно было случиться с минуты на минуту, и это даже в какой-то мере должно было радовать, потому как внутри нее медленно просыпалась начавшая вянуть жизнь. Значит, Ясмин способна испытывать боль, способна волноваться, значит, она все еще живет.       — Зейн, можно вас на пару слов, — вдруг проговорила Каролина, когда мужчина уже обходил машину, чтобы сесть рядом с Ясмин.       Он нервно передернул плечами, нехотя поплелся за женщиной, бросив девушке полный сожаления взгляд. Они отошли не так далеко, но достаточно для того, чтобы Ясмин не могла слышать их разговор, если бы вдруг захотела. Она лишь вытянула шею, смотря через лобовое стекло на две фигуры, ушедшие во мрак, не то чтобы испытывая интерес, а все же как бы немного волнуясь, словно они сейчас могут развернуться и вместе куда-то уйти, бросить ее совсем одну…       Говорила в основном Каролина, спрятав руки в карманах халата, что выдавало ее напряжение, Зейн молчал и хмурился, внимая каждому ее слову. Каро вдруг ткнула пальцем в его широкую грудь, и мужчина, тут же отбросив ее руку, сам начал с жаром что-то высказывать ей, но все равно не повышая голоса. Женщина внимательно его слушала, а под конец вдруг улыбнулась и даже похлопала его по плечу, как тренер мальчишеской сборной хвалит какого-нибудь молокососа. Они пошли назад, к ожидающей их в видимом напряжении Ясмин.       — Пока, солнце! — помахала Каролина девушке, чуть пригнувшись. — Советую тебе завтра также побыть в своем номере.       — Это как получится, — выдавила из себя слабую улыбку Ясмин, не желая этого и одновременно мечтая об этом.       — Не «как получится», — спокойно сказал уже Зейн, присаживаясь рядом с ней на пассажирское, — а «точно».       Такси тронулось.              Девушка смотрела какое-то время назад на Каро, с улыбкой провожающую их машину взглядом. В ее душе мешалось столько всего непонятного, она хотела остаться в лаборатории, вместе с этим желала поскорей оказаться в своем номере, запереться ото всех и мечтала о том, чтобы такси ехало бесконечно медленно. Усталость с волнением, заставляющим биться ее сердце громко и больно, являлась отвратительной смесью, когда, кажется, сейчас свалишься в обморок от одного желания просто не существовать в данном месте в данную секунду в данном теле, быть где-то далеко от всего этого, где-то на границе жизни и смерти, где хорошо и спокойно, где нет боли, но есть эмоции и чувства, где ярко светит солнце, согревая обледенелые конечности, цветет ярко-зеленым пухом трава и щебечут милые птички. Но такого места просто нет, а даже если бы и существовало, навряд ли бы Ясмин сейчас могла оказаться там. Оно, должно быть, очень далеко, хорошо спрятано от людских глаз…                     — Ясмин.       Шершавая ладонь мягко скользнула от локтя к запястью, осторожно обхватила с нескрываемой нежностью, заставив Ясмин поднять голову и посмотреть прямо в глаза, будто светящиеся в окутанном темнотой салоне машины. Девушка через силу усмехнулась, сглотнув:       — Мы же не будем выяснять отношения сейчас, правда?       Он обещал, что они обязательно поговорят о том, что случилось в ее номере, в тот день, когда она пыталась совладать с душем. Но не сейчас ведь, когда у нее язык тяжел, словно сделан из свинца, а сознание перетекает в голове из одного угла в другой, грозя в конечном итоге просто раствориться в черепной коробке.       — Если вы не хотите, то не будем, — спокойно сказал Зейн, не убирая руки.       Ясмин судорожно выдохнула и вдруг почувствовала разливающееся по телу от сердца приятное тепло, от которого даже хотелось улыбаться: ее мнение действительно важно. Это одна причина такого. А вторая — он, видимо, хотел все же поговорить, ему важны их отношения, то, что между ними происходит.       Ясмин, преодолевая небольшое смущение, положила руку на его, как бы говоря: «Мне это тоже важно», — склонилась головой к его плечу, перестав бороться с усталостью.       — О чем вы говорили с Каро? — спросила девушка тихо, прикрыв глаза.       — О вас, — не стал скрывать Зейн. — Рассказала, что с вами.       Ясмин улыбнулась, чувствуя, как к глазам вдруг подкатывают необъяснимые слезы:       — А что со мной?       Мужчина не ответил, помолчав секунд пятнадцать, глянув в зеркало заднего вида на беспечного таксиста, неожиданно нежно прикоснулся губами к линии волос девушки, положив ладонь на ее тонкую шею. Ясмин, ощущая мелкую дрожь в пальцах (что наверняка чувствовал и Зейн), вздрогнув от такого ласкового жеста, зажмурилась, прокусив губу до крови; нос не то что щипало — сжимало, царапало, в глазницах горел неприятный огонь, заставляющий чувствовать крайний дискомфорт и выжимающий горячие слезы. Самое ужасное в них — невозможно понять чувство, ощутить то, что их вызвало, от этого страдает не разум, но организм, понимающий, что так не должно быть, что для плача нужны хоть какие-то основания, но в пустой или, наоборот, набитой чем-то странным, мрачным, невнятным не находилось ничего, что могло бы объяснить эти слезы.       Боль пыталась утопить ее, словно Ясмин действительно в чем-то виновата, словно она заслужила такое плохое обращение судьбы с ней; это был тот бескрайний океан, старающийся поглотить девушку, захлестнуть ее волной, чтобы вода утянула ее, растерянную, на самое дно, где нет ни света, ни жизни. Девушка даже перестала бороться с этой стихией, готова подарить свое тело и свою душу безразличной к человеческим страданиям воде, чтобы та сложила Ясмин на груду из миллиарда таких же утопленных жестокой судьбой, навязанной ужасной рутиной, потерей сперва положительных, а затем — всяких эмоций, потерей того, к чему надо стремиться, потерей смысла деятельности, смысла существования…       Но девушка не чувствовала спиной еще холодные тела продолжающих дышать, ходить, слышать, но переставших жить существ, когда-то людей, еще не оплели ее запястья и щиколотки покрытые шипами водоросли, вода не может придавить ее к самому дну, потому как эта злая стихия столкнулась с серьезным противником. Он оказался если не сильнее ее, то равным, он схватил Ясмин за руку довольно поздно, но он держит, не позволяет мраку утянуть девушку, пытается вырвать из объятий душевной смерти, взывает к Ясмин, чтобы та ему помогла, но она ничего не слышит, она приняла гибель от воды, ее легкие уже полны смерти, потому голос доносится тихо, кое-как. Ясмин смотрит в глаза своего спасения, в удивительно красивые глаза, с возрастными морщинками в уголках, открывает рот, но с губ вместо звуков слетают лишь пузырьки кислорода, вода со злорадным смехом наполняет еще больше, тяжелит тело, которое ее спаситель тянет вверх с большим усилием.       Его не было совсем ничего… Почему же вода, что вместе со странным устройством, напрасно называемым «душем», подарила им такое, о чем и мечтать казалось глупостью, сейчас пытается убить одного и противостоит другому? Не играется ли она с человеческими жизнями?..                            Зейн, почти неощутимо поцеловав в висок, в котором разгоралась ужасная боль, приобнял Ясмин за плечи свободной рукой, склонив свою голову к ее. Он не спрашивал, что случилось, почему она плачет — слезы все же пролились, эта безжизненная вода, которой уже не хватает места в ее теле, — не просил, чтобы она успокоилась, не стал говорить бесполезные в данный момент слова утешения; мужчина молча обнимал ее, согревая шею и плечо, оголенное в легком платье, горячим дыханием, будто пытаясь отдать все тепло, что у него есть, ей, этому беззащитному, успевшему испытать большие страдания существу, что мерзло в этой ледяной воде. Ясмин знала, что Зейн ее понимает, знает всю ее боль, чувствует и искренне хочет ей помочь; оттого как-то незаметно теплело в груди, вздымающейся медленно, с видимым усилием, одновременно с этим усиливался поток горячих слез, оттого девушка, кажется, вот-вот начнет рыдать, голосом вспоров тишину в машине, заставив таксиста удивленно обернуться, спрятав лицо в белом воротнике приятно пахнущей рубашки, вымочив ее своими слезами, не в силах остановиться. Но он все поймет, он не станет пытаться ее успокоить, просить подождать, не оттолкнет, он будет рядом, он не отвернется, не оставит ее, не отпустит руку, будет обнимать, изредка целуя в горячий лоб, впитывая в себя со слезами боль Ясмин, с усилием перетягивая ее из девушки, чтобы ей хотя бы на миг стало лучше.                            Зейн, аккуратно приподняв голову Ясмин, вышел из машины первый, помог выбраться девушке, открыв перед ней дверь и придерживая ее за локоть: она засыпала раза три за всю ту недолгую поездку, при этом продолжая плакать и тихо стонать, — бросил не глядя таксисту деньги, сказав при этом что-то быстрое напоследок, из-за чего тот заглушил мотор, и повел Ясмин вовнутрь.       — Вы сразу уйдете к себе? — зачем-то спросила она негромко, вдруг останавливаясь перед дверьми отеля.       Зейн тяжело вздохнул, не отрывая теплого, но такого печального взгляда от ее глаз, приулыбнулся:       — Если вы меня прогоните.       Девушка вымученно усмехнулась, небрежно, грубо вытирая ребром ладони мокрые дорожки от слез со щек.       — Я не буду вас задерживать, — произнесла она, взглядывая на окно, из которого лился теплый желтый свет люстры в холле. –Время уже позднее, вы сами, должно быть, устали.       — Если только это повод отказать мне, то он не принимается, — серьезно сказал мужчина.       Возможно, если бы он остался, они бы наконец поговорили о том, что происходит между ними, стоит ли им оборвать все это или поддаться. В полную душной водой голову одновременно лезли странные, но не вызывающие и толики эмоций мысли, одна из которых была: «А если мы решим быть вместе, как это будет называться? Уместно ли в его случае говорить «встречаемся»? Он же… ну, ста… то есть, взрослый для такого слова. Но не жениться же сразу…» — и все в таком духе. Наверное, на все ее вопросы должен был ответить Зейн. Он же все знает. Он такой умный…              — Пойдемте, Ясмин, — мягко произнес мужчина, ненавязчиво касаясь ее локтя. — Я провожу вас до вашего номера.       Она тоже полна безжизненной воды, в ней девушка ощущает себя еще более одинокой, чем было в Сефере, и поначалу это даже нравилось, потому как целый день она вынуждена проводить среди толпы людей, а сейчас… стало как-то все равно.       По крайней мере, так было, пока спустя время, показавшееся вечностью, в ее жизни не появился вновь Зейн, благодаря которому она стала ощущать в себе нужду в чьем-то тепле, кого-то родного, милого сердцу, хоть то сейчас не способно чувствовать. Остаться снова одной, заглотнуть больше удушающей воды, позволить ей наконец разорвать ее легкие, ставшие такими хрупкими от этого яда, потому что от воспоминания о жизни, которое Зейн подарил ей, стихии смерти будет проще уничтожить ее?.. Невыносимо даже думать об этом, кажется, что слезы снова хлынут, если мысль об этом хотя бы на миг задержится в ставшей свинцовой голове.              Где-то в вышине послышались крики чаек, припозднившихся и быстро летящих в сторону берега. «Наверное, у океана сейчас так хорошо, — подумала Ясмин, подняв голову, нехотя при этом разорвав зрительный контакт с мужчиной, терпеливо ожидающим ее слова, смотря вслед белеющим на фоне иссиня-черного неба птицам. — Мы все там были только днем и так давно…» Зейн также глядел на удаляющихся символов свободы, плавно взмахивающих своими широкими светлыми крыльями, кричащих будто о том, что они добились куда большего, чем люди, так бестолково тратящие свою жизнь…       Девушка опустила голову, вновь посмотрев на Зейна, тут же отреагировавшего на это слабое движение, нахмурилась, зачем-то коснувшись начавшей вдруг трепетать в сбивчивом, но по-прежнему слабом ритме груди.              Океан. Вода.       Вода, где есть жизнь. Недушащая вода. Живая вода.       Шум волн. Бриз. Ночь. Звездное небо. Тишина.       Не апатия. Покой.                     Мысль мелькнула на ее лице и тут же затерялась в складке на переносице, глаза цвета еле заметно желтеющей листвы посмотрели мутным, но, как Зейну показалось, живым взглядом в лицо мужчине, что напрягся от такой довольно резкой перемены в девушке, приготовился помочь, подхватить, обнять… Ясмин громко выдохнула, бегло посмотрела на небо, словно желая увидеть там уже пролетевших чаек, приблизившись к лицу Зейна, бросившего быстрый невольный взгляд на ее губ, отчего, казалось, хмурость ушла с лица девушки, произнесла тихо, шепотом, но уверенно, как человек, решившийся на какой-то отчаянный шаг:       — Я хочу на пляж, Зейн.