Океан в сердце

      Чистое-чистое ночное небо приятного индигового цвета, слабо мерцают вдали белые звезды, собирающиеся будто вокруг светлого диска голубоватой луны. Ветер мягкий, теплый; ласково гладит щеки и оголенные плечи, сонно играется с распущенными волосами, приподнимая локоны и опуская их на грудь. Шелестит пышная крона деревьев позади: ветер с особой нежностью касается каждого листочка, словно ласкает и с трепетом целует.       Будто убаюкивая, с тихим плеском неспешно перекатываются синие волны, опускаются одна на другую при мягком смешке — негромком бульканье. Они медленно несут полупрозрачную белую пену к песчаному берегу и, настигая земли, плавно опускают ее с шелестом на темнеющий от воды еще горячий песок. Оставив пену, волны отправляются за следующей: они почти спят, но это действие приносит им неимоверное удовольствие.       Вода касается голых ступней, ласково, осторожно, оставляя на пальцах мелкие песчинки из глубин, светлые пузырьки тихо шипящей пены. Вода обычно не жалует нарушителей ее покоя, особенно ночью, когда она отдана одному бескрайнему небу, луне, мягко льющей свет на волны. Но теперь же была ситуация другая; то дело в сонливости волн или в самих людях, очень тихих, стоящих на берегу у самой воды.              Руки скрещены чуть ниже груди, слегка холодные пальцы касались локтей. Белое легкое платье мягко и бесшумно взлетает, опускается к голым ногам, оставившим свои босоножки далеко от воды, чтобы та нежно обволакивала пальцы и ступни в немом восхищении. Голова наклонена слегка вбок, теплый взгляд направлен куда-то вдаль, далеко за горизонт, словно эти глаза видели нечто сокрытое ото всех и известное лишь одним воде и небу. Может быть, поэтому сонные волны были влюблены в этого человека, в эту видящую девушку. Были влюблены и в ее спутника.       Ветер скользил вдоль запястий, оплетенных, словно ветвями древнего, но красивого дерева, темными венами, широких ладоней, на тыльной стороне которых выделялись тонкие фаланги пальцев. Ласково ветер трепал уложенные утром волосы, опускал на лоб тонкие темные, с еле видными серебряными нитями локоны, будто прикрывающие складки, изрезавшие лоб. Взгляд янтарных глаз, подсвеченных чем-то невидимым, также устремлен в синеющую даль, где стирается граница между бескрайними водой и небом, где эти два разных мира становятся единым.                     — Вам не холодно? — тихо произнес Зейн, заглядывая в лицо Ясмин.       Он пытался убедить ее отложить это до завтрашнего утра, но девушка не поддавалась ни на какие уговоры, словно, помедлив хотя бы на минуту, случится что-то ужасное. Перед тем, как уехать, мужчина успел, заглянув в ресторан, невежливыми криками выпросить у портье, спавшего за ресепшном, платок или плед, и тот отдал им красивую алую шаль, каким-то образом оказавшуюся в служебном помещении. Ясмин, которая на тот момент уже запрыгнула в машину и нетерпеливо ждала мужчину, естественно, не стала кутаться в нее — кажется, ей было очень жарко, хотя руки оставались все такими же ледяными — но все же Зейн прихватил ее с собой, когда они выходили из такси.       Ясмин покачала головой, не отрывая взгляда от горизонта. Она громко выдохнула, когда темно-изумрудные водоросли, принесенные волнами, мягко коснулись ее ног, но не стала ничего делать, продолжая стоять дальше. Зейн видел растение, покоящееся на ее ногах, видел сами ее ноги, белые, изящные, невольно любовался, сжимая приятную на ощупь красную ткань.       — А вам? — раздалось в темноте, но уже адресованное мужчине.       Он, подобно Ясмин, покачал головой, подняв взгляд, продолжал смотреть вдаль. Что-то действительно было чарующее в этой размытой границе неба и земли, что не поддавалось никакому логичному объяснению. Каролина говорила ему тогда, когда они отошли от такси, что медицина и наука высасывают из Ясмин чувства, а так получается, что из него их высасывает логика. Впрочем, она начала крушиться на мелкие кусочки, когда Зейн позволил себе отдаться их поцелую. И, судя по всему, это было к лучшему.       — Тут очень спокойно, — почти одними губами, словно оберегая покой воды, проговорила Ясмин, не отрывая взгляда от горизонта.       — Вы правы, — так же тихо произнес Зейн, бесшумно вдыхая полной грудью морской воздух.       — Вам нравится здесь? — на лице девушки блеснула, как звездочка в небе, искренняя, хоть еще слабая улыбка, от которой улыбнулся и мужчина.       — Невероятно.              Волны подкатили поблескивающие на лунном свете мягкие водоросли к ногам Зейна, не снявшего обувь, как Ясмин, но стоявшего достаточно близко для того, чтобы волны касались его ботинок и мочили подошву. Они оба взглянули на растение, лежащее у его ног, и девушка, коснувшись взглядом его обуви и края штанов, подняла голову, посмотрев на лицо мужчины, уже вновь вглядывающегося в горизонт. Светло-голубые блики, что вода отбрасывала на его скулы, мягко перетекали на щеки, лоб, губы, высветляя то многолетнюю складку между бровями, то морщинки у глаз, то мелкие запекшиеся ранки на розовых губах, то подбородок, заросший густой почти черной щетиной.       Зейн поймал ее взгляд, но Ясмин не стала отворачиваться, впервые чувствуя в смущающей ситуации удовольствие. Она невольно признала, что хотела бы вечно так смотреть в его действительно красивое лицо: влюбленность опасно крепла в ее сердце, хоть сейчас это совсем не волновало.       Зейн, тихо выдохнув, подошел сзади и осторожно опустил на плечи Ясмин алую шаль, видно, понимая, что сама она никогда не признается, что ей холодно. Девушка не стала сопротивляться, хоть правда не мерзла, благодарно улыбнулась ему, и мужчина, колеблясь секунд десять, все же остался на месте, не отступил, мягко коснулся плеч Ясмин, провел к локтям, продолжая смотреть вместе с ней вдаль. Той частью щеки, где не было щетины, он коснулся ее виска, ласково потерся, на что девушка, громко выдохнув от такой неожиданной волны нежности от него, положила на его ладони свои и немного отклонилась назад, как бы прислонившись к плечу.              — Мне так хорошо с вами, — прошептала девушка, перестав контролировать свой язык и полностью отдаваясь пробивающимся через толстое стекло чувствам.       Это обнажает еще больше ее душу перед ним. Может быть, это даже и хорошо: Ясмин приятнее от мысли, что он знает о ее чувствах. В этом было даже нечто детское и вместе с тем искреннее, ненапускное, и страшно, что ужасно взрослый Зейн посчитает это не самой хорошей чертой ее характера, но все же приятно, когда позволяешь миру знать о своих чувствах, когда открываешься ему, человеку, чувства к которому не оставляют тебя даже в такие сложные, тяжелые моменты твоей жизни.                     Зейн молчал несколько секунд, будто впитывая в себя эти ласковые слова, как подросток впервые пьет алкоголь, шумно выдохнув, аккуратно за плечи слегка развернул ее к себе, склонившись к ней, тут же неосознанно потянувшейся к нему навстречу, мягко накрыл ее губы своими. Ясмин чуть вытянула шею, закрыв глаза, отвечая на этот долгий, так нужный им двоим поцелуй, и тогда мужчина, отстранившись на несколько мгновений, чтобы тепло взглянуть в ее глаза, ласково коснулся лица Ясмин, невесомо скользнул пальцами от щеки до шеи, с трепетом остановился у выемки ключиц, чувствуя, как она нежно обхватила его запястье.       Зейн осторожно углубил поцелуй, чуть коснувшись языком губ девушки и распахнув их своими; она тихо выдохнула при этом, кажется, нисколько не удивившись — ведь ощущения уже знакомые. Ясмин замерла на считанные секунды, прежде чем ответить, более уверенно, чем в самый первый раз, можно сказать, умелее, поняв тогда же, как не задыхаться при этом, положив руку на широкое плечо, провести пальцами к шее, к венке, в которой ритмично стучалась кровь под подушечками пальцев, обнять, с наслаждением испытывая почти что умерший в ней трепет.              Настоящее безумие. Все должно было быть не так. Зейн, безусловно, должен был всегда быть рядом, потому что Кадир настойчиво попросил уследить за его неугомонной дочерью в Бразилии, должен был стать щитом Ясмин, который если что спасет от Салеха. В то же время он должен был успеть расправиться со всеми своими делами, как подготовка к показу и тому подобное. Позже — получить распоряжение от Кадира и по первому его зову вернуть Ясмин в Сефер или переместить в другое, более надежное место.       А что в итоге получается? От самого себя даже не смог, не успел спасти; стоит здесь сейчас с ней, ночью, на пустынном берегу, где свидетелями всего, что может произойти, являются лишь небеса да вода, почти бессовестно целуется, чувствуя к ней нечто неправильное, странное, к сожалению, понятное, что не входило ни в его планы, ни в планы Кадира.       Особенно пугает, как Зейн должен объяснить ему это. Наверняка «курортным романом» это не останется, да и сказать так Кадиру, строгому, однако все же сильно заботящемуся о своей дочери отцу, не хватит ни смелости, ни совести. И что тогда будет, если рассказать все как есть? Варианта ровно два.       Первый: Кадир безумно обрадуется. Все-таки человек знакомый, хороший (хоть Зейн не считает себя таковым), верный. За такого и дочь отдать не стыдно… По мнению Кадира, конечно, это будет его мыслью, это не мужчина об этом думает, вовсе нет. Он знает, что Зейн не обидит Ясмин, и, возможно, даже похвалит их обоих за упрощение ему работы в поиске подходящей партии для его дочери…       Второй вариант: Зейна выгонят из их дома. Причем невежливо, грубо, с позором, наверное, с оглаской по всему телевидению Сефера. Его могут принять за мужика с кризисом средних лет, решившего в желании вернуть себе хотя бы ощущение былой молодости совратить девушку, что ему в дочери могла бы сгодиться при большом желании.              Конечно, сейчас это не важно, когда они стоят тут вдвоем, целуются с нежностью, неспешно, но верно перетекающей в страсть, когда его руки скользят по приятной ткани летнего платья, что в другой бы раз он счел нарушением всех приличий как для него, так и для нее, пальцы игриво задевают пуговицы у самой ложбинки, неприлично темнеющей на смуглой коже; когда ей нравится все, что он делает, о чем говорит ее выгибающееся навстречу его рукам тело и громкие выдохи, когда она гладит лицо, поросшие щетиной скулы, шею, незаметно отодвигая воротник свободной рубашки, плечи, надавливает на грудь ладонями, словно пытаясь почувствовать биение под ними сходящего с ума сердца.       И о чем им тут говорить? Разве не понятно, что они не откажутся друг от друга? По крайней мере, Зейн это, к своему сожалению, ощущает очень четко.                     Тишину рассек томный гул, прокатившийся по зачарованно вторившим ему волнам. Они, насилу с громким выдохом оторвавшись друг от друга, снова взглянули вдаль, откуда донесся этот звук. Ясмин громко выдохнула, почувствовав нечто странное, новое, пригляделась к размытой границе воды и неба, и тогда вновь прозвучал этот гул, одновременно пугающий своей громкостью и завораживающий своей глубиной. Что-то хранил в себе этот звук, что-то важное, высшее, что, быть может, пытаются постигнуть многие, но не могут по воле жестокой судьбы.       А они постигают.       Ясмин взглянула мужчине в глаза, без испуга, без удивления, словно в подтверждении своих чувств, вспыхнувших от этого гула; ей хотелось, чтобы он чувствовал то же самое, чтобы понимал ее.              — Это… — тихо произнесла Ясмин, вглядываясь в горизонт, словно начавший дрожать.       — Это киты, — подтвердил ее невысказанную мысль Зейн, склонившись к самому ее уху.       — Надо же… Я видела их по телевизору, но вживую…              Киты были где-то очень далеко, они оба почему-то это знали. Гул вновь прокатился по волнам; он являлся чем-то таким, чего хотелось коснуться, словно он был осязаем. Ясмин невольно вытянула руки вперед, будто готовясь поймать волну этого звука, и когда гул стих, она сомкнула пальцы, прижала ладони к груди. Зейн ласково коснулся ее запястий, и они одновременно закрыли глаза, вдруг ощутив что-то невесомое, приятное, принесшее им расслабление, хоть в какой-то мере это было необходимым самовнушением. Они почувствовали такое спокойствие, какое не ощущали еще никогда прежде в своей жизни.              — Их пение такое восхитительное…              Зейн думал о том, что, скорей всего, это все было совсем не зря. В конечном итоге получается, что теперь его спокойствием и равновесием стала взбалмошная девушка, прыгающая по бедным улицам Сефера, без утайки дружащая с мятежником, подвергающая себя и всех тех, кто с ней прилетел в Бразилию, опасности.       Но эти две недели, когда она была по уши в своей этой ужасной работе, когда он звонил ей, видимо, просто не слышащей свой телефон, пытался поговорить, узнать, как у нее дела, хотя бы просто послушать ее дыхание, ее голос, ставший чем-то ужасно необходимым, когда он снова погрузился в одиночество, от которого успел отвыкнуть за столь непродолжительное время, были неприятными, нервными, словно время для школьника между двумя экзаменами: подвешенное состояние. Он чаще с Каролиной виделся и говорил, чем с той, ради кого вообще прибыл в Бразилию. Женщина заставала его в ресторане отеля, стебалась над ним, говорила, что он раб своей скрытности, хоть о его чувствах она никак не могла знать — просто слишком чуткая женщина, — и это травило его еще больше. Каролина заставляла его чувствовать, что он что-то упускает, потому — благо Ясмин в это время не было в отеле — кружил вокруг ее номера, как коршун, но так и не встретился с девушкой ни разу.                     Зато сегодня — их вечер. Их ночь.       — Знаете, — тихо проговорила Ясмин, не поворачиваясь к Зейну, — я только сейчас понимаю, что было со мной. Работаю каждый день, но, получается, мы ничего, абсолютно ничего не добились. Постоянно что-то ускользает, как будто нам что-то или кто-то мешает. Хотя кажется, что ответ плавает на поверхности, мы как будто не всплываем, а так и находимся на одном месте. Или уровень воды поднимается, поднимаемся и мы, и разгадка. Это… удручает.       — Надо же давать себе отдых, — в голосе мужчины послышался укор. — Вы эмоционально себя истощили.       — Я хочу быть полезной.       Очень странно было откровенничать с ним, даже после того, как они стали достаточно близки. Все же он взрослее ее, опытнее, умнее, и если чувства почти во всяком возрасте у всех одинаковые, то проблемы разные: мужчина волен не воспринимать беду Ясмин и ее друзей как нечто глобальное. Они ведь занимаются не только вакциной, но и прошлым Кадира, Идриса и Факундо, этой призрачной «розой пустыни», и Зейн, возможно, сделавший за это время столько всего, чтобы Салех даже не думал прилетать в Бразилию, не поймет проблемы Ясмин. Ей это будет больно принять, но придется, ведь, сама чувствовала, пока они гоняются за призраками из прошлого, мужчина воюет со злом в настоящем.       — Вы же знаете, что ваш вклад в это дело огромен, — Зейн стал ближе. — Вы с Джеком — нить между Бразилией и Марокко, вы с ним главное звено. Достаточно того, что вы вообще здесь. Никто от вас не требовал дополнительной помощи.       Откуда он так посвящен в это дело? Как телохранитель Ясмин мужчина знает довольно много. Либо сам навел нужные справки, либо это все Каролина: Джек с ним не пересекается, а он с Каро — единственные, кто из этой огромной компании с ним общается.       — Все такие занятые, у всех есть дело, а я… — тяжело вздохнула Ясмин. — А мне что, целыми днями в номере сидеть?       — Я не говорил, чтобы сидеть в номере. Но, по словам Каролины, вы работаете сверх того, что от вас ожидают. А однажды даже ночью оставались, да?       Девушка удивленно покосилась на Зейна, что нахмурился и как-то обиженно скрестил руки на груди.       — В мои обязанности входит следить за вами, а вас не было до вечера следующего дня. На звонки вы благоразумно не отвечаете — Мустафа, видимо, подарил вам декор, а не средство связи, — спасибо Каролине, сообщившей, что с вами все нормально.       — Почему вы тогда не приехали? — спросила Ясмин из чистого любопытства.       — Я приехал, меня не пустили. Вам стоило бы понять, что в лабораторию нет прохода обычным. Вышла Каролина и сказала, чтобы я вас не отвлекал и, — он театрально завел глаза к небу, как бы вспоминая, — цитирую: «Катился бы колбаской отсюда».       — В духе Каро, — не сдержала улыбку Ясмин и тут же спрятала, нахмурившись. — Вы так много, оказывается, с ней общаетесь…       — Вашими усилиями, Ясмин.       — …Вы уже не отзываетесь о ней плохо, ваши перепалки стали забавным ритуалом…       — Ясмин.       Девушка быстро отвернулась, сдерживая обиженное пыхтение, сжимая свои предплечья, ставшие даже под шалью ледяными. Ясмин знала, что выглядит ужасно забавно, да и сама внутри пораженно усмехалась себе, но подавить недовольство была не в силах.       — Ясмин, вы что, ревнуете? — несмотря на суть вопроса, Зейн говорил спокойно.       Девушка не знала, что хуже в этой ситуации: эта правильная серьезность в решении такого глупого вопроса или добрая насмешка, заставляющая смущаться, но все же греющая душу.       — Я делюсь своими наблюдениями, не больше. — Ясмин стала замечать, что невольно подражает манере мужчины говорить, сама переходит на серьезный язык.       — Да ну? — флегматичное, но не грубое. Долго он еще будет травить ей душу? — Тогда ладно.       Неужели ему сложно сказать, что нет поводов для ревности? Если он собирается и в будущем целоваться с Ясмин, то ему стоит заставить девушку поверить, что до сближения ему с Каролиной еще очень далеко. «Или же это любитель свободных отношений?» — подумала Ясмин и кое-как удержала ухмылку: конечно, такой мужчина — и за свободные отношения, ага, наверняка недавно вышел из полиаморных, никак иначе.       — Если вы будете брать трубку, — сказал Зейн, склонившись к ее уху, — и не будете загонять себя до полуобморочного состояния, поверьте, наше с Каролиной общение сведется к минимуму.       — Вы вольны общаться с кем хотите, — фыркнула Ясмин, на самом деле, не кривя душой. — Если вам нравится с ней разговаривать, то почему нет? Она приятная в общении, хоть немного циничная, умная, такая красивая, обворожительная женщина…       Зейн вдруг беззлобно усмехнулся, подтягивая Ясмин за талию ближе к себе:       — Вы хотите добиться моей ревности?       Девушка ждала что-то в духе: «Рекламируете мне ее?» или «Вы звучите очень ревниво, Ясмин», — но мужчина смог ее поразить своими познаниями в современных тенденциях, а также вновь посеять невесомое тепло в сердце. Конечно, он говорил не всерьез, но от этого менее приятно не становилось.       Ясмин осмелела и, усмехнувшись, проговорила, заглядывая в его горящие во мраке ночи глаза через плечо:       — Разве я не права? Каролина такая замечательная, всегда меня поддерживает, «солнышком» называет.       — Ясмин…       «Как бы он меня называл? — мелькнуло в голове девушки, когда к ее губам порывисто прижались. — «Кофеечек»? Его романтика всегда кончается на кофе. Он любит только его, поэтому, быть может…» Мысль так и осталась незаконченной, ускользнула, когда девушка обхватила мощную шею и изящно выгнулась в его руках, отвечая на новый пламенный поцелуй.              Ласки постепенно, неспешно становились напористее и увереннее: в конце концов, Зейн уже понимал, что нравится Ясмин, что понравится, и, судя по движениям гибкого тела, не ошибался. Горячие пальцы нежно касались лица, убирая от него волосы, что ветер трепал, очерчивали дорожку к шее по подбородку, но, ощущая кожу тела, вдруг прижимались к талии, тянули чуть вверх, поднимались к ребрам и сдавливали в кое-как контролируемом желании обхватить нечто выше, сжать, надавить на твердые холмики до стона, полного удивления и восхищения, печально возвращались вновь к лицу, чтобы хоть как-то заглушить эту волну нежности и вожделения. Он помнит ощущение ее бедер на своих коленях, помнит горячие ладони на оголенной груди и прессе, мокрые волосы на плечах и влажные губы на шее, он стремится к этому, он хочет большего, большего, чего тогда просила Ясмин.       Он хочет Ясмин.       Тем не менее, Зейн оставался в границах приличного даже не столько из-за общественного места, где сейчас из-за отсутствия людей им ничего не угрожало, и своих принципов, сколько будто из своей вредности, странного, почти понятного желания растягивать удовольствие, может, в какой-то мере мучить этим себя. Он не хотел отбирать у Ясмин возможность попробовать это все: было бы сравнимо с тем, как запихнуть в глотку огромный сладкий торт — никакого удовольствия, когда как осторожное вкушение сладости гораздо приятнее, волнительнее, вкуснее. Зейн помнит, как она говорила, что хочет большего, но не все ведь сразу. Они должны друг друга распробовать. Это сравнение их со сладкими тортами почти рассмешило мужчину, если бы не растущее снизу вверх внутри его тела возбуждение.       Мужчина, держа руки на ребрах, которые, оказывается, было приятно чувствовать под ладонями, завел ближе к спине, чтобы все-таки подняться… но, коснувшись рук Ясмин, тут же отпрянул, чем вызвал громкий удивленный выдох девушки.       — Что случилось? — взволнованно спросила она, невольно закрыв руками тело, хоть и не была голой.       — Вы простудитесь, — нахмурился Зейн, вновь приблизившись и прижав теплую ладонь к контрастно холодному предплечью.       — М-м, вы такой горячий, — ухмыльнулась Ясмин и тут же смущенно рассмеялась. — Верховный, простите меня, я не знаю, что го…       — Все в порядке. — Мужчина терял самообладание, чувствуя прилив крови к месту, о котором в приличном обществе не принято говорить, но все же смог сказать это спокойным голосом. — Давайте мы поедем обратно, я бы не хотел, чтобы вы простудились.       — И я не хочу, — вздохнула Ясмин, робко подхватывая Зейна под локоть, который тот услужливо подставил. — Только тогда вам придется остаться в моем номере.       Зейн, приулыбнувшись, удивленно вильнул бровью, успешно спрятав почти восторженный выдох. Он придержал Ясмин, пока она надевала босоножки, забавно качаясь вперед и подпрыгивая, после чего девушка выдала:       — Нам все равно надо поговорить.