Океан в сердце

      «Я такого не говорил», — единственное, что произнес Зейн перед тем, как, вытянув шею, прижаться к губам девушки. Ясмин охотно поддалась поцелую, с видимым желанием, перевесив волосы на одну сторону, для большего удобства оперевшись руками о кровать по разные стороны от его головы. «Теперь, видимо, — подумала с удовольствием девушка, — каждый наш разговор будет заканчиваться подобным образом». Он нежно коснулся ее лица, очертил большим пальцем скулы, спустившись к губам и чуть придавив нижнюю, что вызвало громкий полный удивления выдох девушки: ощущение того оказалось странно приятным, волнующим, поднимающим из сердца усиленно, но безуспешно пытающийся утихнуть пожар. Не успела она насладиться этим чувством, он поднял руку и, запустив пальцы в ее волосы, медленно завел назад, чуть оттягивая; Ясмин с глухим выдохом оторвалась от его губ, с улыбкой выгнувшись назад, при этом прижимаясь грудью к его, находя новые проявления нежности и страсти мужчины ужасно приятными.       Наверное, вид такой Ясмин, медленно охватываемой экстазом, сподвиг мужчину чуть отстраниться, жадно смотря на губы девушки, изогнутые в улыбке, которой он добивался с того самого момента, как узнал об ее отвратительном состоянии, обхватил ее за талию и, несмотря на плотность ее тела, легким движением переместил девушку на свои бедра. Так, конечно, было проще обоим целоваться, однако оба понимали, что причина вовсе не в этом, не в удобстве. Ясмин стремительно покидало благоразумие: в одном легком платье, полы которой, естественно, легли не под ее ноги, а на тело и колени мужчины, позволяя оголенным ягодицам касаться холодной пряжки ремня, и изменить свое положение она, похоже, не собиралась; сидя, будучи незамужней, на бедрах человека, что старше тебя в два раза. Судя по тому, что это было спровоцировано Зейном, благоразумие покидало и его. Где теперь его мораль и нравственные принципы?       Они вновь сошлись в поцелуе, уже забыв о том, что надо спросить о комфорте друг друга: они же видят, как им хорошо. Руки мужчины смело начали блуждать по ее горячему телу, и то, с каким напором и какой жадностью они касались живота, бедер, плеч, ребер, Ясмин поняла, что это, наверное, неконтролируемое желание касаться самого тела, чему мешает тонкая ткань платья. Оттого ей все больше хотелось соприкасаться своей грудью с его, нет, тереться ею об его тело. Она знала, что распаляет его, об этом говорили и его губы, и руки, и даже бедра, когда ноги немного сгибались, чтобы ощутить тело Ясмин еще в большей мере, и, конечно, нечто неспешно твердеющее в его штанах под ее ягодицами. Ее захлестывал стыд, когда мысли о том, что это, становились громче, знала, что лицо очень быстро приобрело пунцовый оттенок, но страсти и нежности к нему, первыми прорвавшим толстое стекло, удавалось затмевать всякое смущение, что могло вдруг охватить девушку.              Чувствовать себя вновь живой — ни с чем не сравнимое чувство. Пускай в ее сердце сейчас лишь влюбленность в него, такого прекрасного, пусть его пока не настигли все другие чувства, притаившиеся на дне стеклянной коробки: они обязательно выйдут, но не так резко, порывисто, как это сделала нежность к этому мужчине. Даже если этому поспособствует не он, то Ясмин сама сможет расколоть холодную поверхность, потому что уже она что-то ощущает, уже есть трещина в коробке, через которую смогут пробиться все остальные эмоции и чувства.       Зейн смог пробудить в ней жизнь. Он показал, что Ясмин и все, что она делает, очень важны, не напрасны, он помог ей вспомнить, что она способна чувствовать, что к ней способны чувствовать, что она нужна, напомнил о том дне, когда мужчина обособился от хороших знакомых девушки и стал чем-то более важным. Она знала, что больше Зейн не допустит такого, не отпустит ее руки, не позволит вновь утонуть, всегда будет рядом, хоть и говорил, что серьезных чувств они пока не испытывают друг к другу.       И Ясмин целовала его, подчиняясь его рукам, когда он вдруг перехватывал ее за талию и приближал к себе, убирал со лба и плеч волосы, чтобы прижаться губами к тонкой шее, потереться колючей щекой о ключицы, позволяя девушке запускать руку в его волосы и ласково трепать, испытывая некоторое удовольствие от вида его, такого милого, будто домашнего, уютного; словно они не в номере, не в Бразилии, а где-то в Сефере, в его большом доме, в их спальне, где они, будучи молодоженами, наслаждаются друг другом… Так даже пропадает ощущение незаконности, неправильности их действий, если думать, что вы давно вместе.       Хотя это днем могло быть неправильным. Ночью, при слабом свете ночника, в тишине, наедине они вольны делать все, что им заблагорассудится.                     Зейн отстранился, откинув голову на подушку, обхватил руками лицо девушки, раскрасневшейся, растрепанной, тяжело дышащей, от чего грудь, прижатая к его телу, высоко вздымалась, облизывающей чуть вспухшие губы, смотрящей на него неестественно для темноты в комнате блестящими глазами. Такая юная, неопытная, а пылает всем телом, выгибается, как кошка, наседая на его бедра, смотрит тяжело, горячо.       И еще она спрашивает, видит ли он в ней малышку Ясмин, маленькую девочку, по-детски робкую, но решительную, с добрыми круглыми глазами, яркой-яркой улыбкой, забавным смехом; девочку, мило дувшую губки, смешно фыркающую в подражании взрослым, складывающую руки на груди в нетерпеливом жесте.       Он помнит, как она где-то десять лет назад прибежала домой, расстроенная, почти плачущая, не смущаясь сидящего в главном зале Зейна, сдернула платок с головы и, грозно посмотрев на мужчину, как на врага народа, решительно подошла к нему. «Вы должны помочь! — восклицала она, топая ногами, как бы усиливая эффект от своих слов. — Там Али!.. Его сын!.. Сделайте же что-нибудь!» Он тогда плохо понял, о чем она, дернувшая его за слишком большую по сравнению с ее руку, и осознал лишь потом, услышав о лишившемся сына бедуине.       Он помнит, как пятнадцатилетняя девочка встретила его у дверей в кабинет Кадира, нарочито серьезно заявила, скрестив тонкие руки на маленькой груди, что хотела бы погадать Зейну, потому что что-то ей там говорят насчет него звезды. Он с насмешливой улыбкой согласился, и в итоге, долго смотря на узоры кофейной гущи на дне чашки, она оповестила, что Зейн — баран, и со смехом убежала к себе. Мужчина, конечно, насчет этого Кадиру и слова не сказал.       Этот ребенок многое творил, несмотря на то что отец у него был аж Кадир Аль-Азиз, и Зейн, зная характер друга, даже рад, что она могла себя развлекать, что росла веселым и дружелюбным ребенком (хотя почему она невзлюбила мужчину, он так и не понял).       Кажется, будто прошел лишь день, ставший границей между ребенком и взрослой девушкой. Конечно, она осталась все такой же («Вам нужно кофе, господин Зейн? О, конечно, идите и сами себе налейте»), но теперь у нее были цели, был характер, не изменяемый от часа к часу, был стержень.       Она ходила с прямой спиной, вежливо улыбалась гостям, изъяснялась красивым языком, могла поддержать почти любую тему. Он видел, как она читает на террасе перед домом, как, элегантно придерживая чашку за ручку, пьет дымящийся чай, как дает указания служанкам, как молча, но с хищным взглядом слушает упреки отца. Это уже не ребенок, это уже личность, что не могла не вызывать интереса. Более того, к неудовольствию Зейна, она была красива, привлекательна как девушка.       Для него навсегда разделились она, ребенок, и она, девушка. Первую хотелось схватить за руку и отвести к Кадиру, сказать, что она посыпала твой жилет семечками и поэтому птицы загадили дорогую одежду. Последней хотелось шептать на ухо что-то приятное, пускай даже о любви; последнюю хотелось ласкать, обнимать, зацеловывать всю, раздевать; с последней чувствовал себя так хорошо и так спокойно, что, казалось, никогда за всю жизнь подобного не было.              И сейчас, смотря в лицо Ясмин, Зейн понимал, что стремительно тонет. Бурлящий океан, преследующий его еще с юности, настиг, поглотил, заставил захлебнуться, горячая вода потащила безвольное тело ко дну, лаская оголенную кожу и нашептывая о том, что все будет хорошо. В самом начале мужчина пытался сопротивляться: в самолете, когда она уснула на его плече, в номере, когда случайно позвонила ему, сказала, судя по голосу, со смущенной улыбкой, что не будет нарушать его покой. Он правда пытался, гнал от себя мысли о том, что в нем видят не человека (как бы комично в ситуации с любящей издеваться над ним Ясмин это ни звучало), а мужчину, что сам он заглядывается на девушку, которая должна оставаться для него дочерью друга и никем больше.       Не получилось. Кислород вышел из его легких, их заполнила горячая вода, будто тот душ не только вымочил его, но и залил часть в его организм. Больше не будет борьбы. Потому что он, совершив круг, пришел к тому, от чего бежал всю жизнь. К чувствам. И, как ни странно, теперь он даже рад этому. Правильно говорят, что у влюбленных вышибает мозги.              — Что? — широко улыбнулась Ясмин, склонив голову набок. — Чего вы меня так пристально рассматриваете?       Они до сих пор на «вы»? Это даже смешно.       — Любуюсь, — легко ответил Зейн. Раз они уже зашли за эту черту, почему он не может просто расслабиться?       — Стало быть, — девушка закусила губу, наверняка и не подозревая, насколько это эротично выглядело, — я красивая?       Дешевый прием вывести на комплименты. Дешевый, но рабочий.       — Очень красивая.              Безумно приятно, когда короткий рукав душащей одежды аккуратно, нарочито медленно отодвигают, тянут вниз, неспешно оголяя округлое плечо, смотрят на него, как сладкоежка на трехэтажный торт, долго с трепетом гладят, словно запоминая на ощупь бархатную кожу, аккуратно отодвигают волосы, чтобы затем нежно прижаться к обнаженной части тела губами, с глухим выдохом обхватить.       Он с нескрываемым трепетом зацеловывал все плечо, от рукава до ключиц, отрываясь, проводил языком по чувствительной коже, чем вызывал волну мурашек. Ясмин, повинуясь новому порыву, чувствуя, как что-то подпирает ее ягодицы, помимо пряжки ремня, и пытаясь не думать об этом, прижималась губами к его шее, вискам и скулам, с наслаждением вдыхала аромат с темных волос, подставляла плечо таким образом, чтобы лицо мужчины непосредственно касалось пышной груди. И в этом, на самом деле, не было никакой пошлости, лишь одно желание чувствовать его, ставшего необходимым, незаменимым, всем телом, каждой клеточкой.       Ясмин, чуть выпрямляясь, вдруг взглянула на свое плечо и изумленно произнесла, не пряча тяжелое дыхание:       — Это… что это?..       — Это? — Зейн провел большим пальцем по бледно-бордовому пятнышку. — Это засос.       Вот как, оказывается, это называется. Ясмин уже предвкушала, сколько новых понятий узнает благодаря мужчине, ей было приятно думать об этом.       — Это надолго? — осторожно спросила она, с замиранием сердца наблюдая, как он целует потемневший участок кожи.       — Зависит от того, насколько чувствительна ваша кожа, — прошептал Зейн в шею. — Я думаю, на полторы недели.       Несомненно, засосы — Ясмин увидела, что они, покрывшие все плечо, медленно проявляются, — напоминали синяки, и, как любой гематоме, пройти особенно быстро им не удастся. Наверное, люди догадаются, что это — не все жили двадцать лет в замке под охраной злого дракона, — если увидят. Прилично ли это? Или сравнимо с тем, если бы человек всем стал болтать о своей бурной ночи?       — Это… — помедлила Ясмин, собирая мысли в кучу, потому что от влажных поцелуев в разгоряченную кожу они рассыпались, — это нормально?       Зейн вопросительно поглядел ей в глаза. Девушка тяжело выдохнула, откидывая волосы со влажного лба назад:       — Ну… в обществе принято это скрывать или нет?       — Каждый решает по-своему. — Его голос звучал спокойно, хотя только что он оттягивал зубами рукав сорочки вниз, начав неспешно обнажать грудь девушки. — Консервативные и старые люди могут начать ругаться, а молодежь, судя по всему, легко относится к этому, иногда даже с уважением.       — Консервативные и старые? — ухмыльнулась Ясмин.       Мысль ускользнула от нее, когда горячие губы коснулись тела ниже ключиц, уже кожи груди, распахнулись и вновь потянули, похоже, вновь оставляя темную округлую отметину.       — Что же, даже не пошутите? — прозвучало насмешливое, и губы вновь коснулись кожи.       — Стоит, да? — улыбнулась Ясмин, выгибаясь навстречу Зейну. — Мне придется маскировать ваши засосы, когда буду находиться рядом с вами. Не дай Аллах подумаете обо мне еще плохо, ворчать начнете.       — Засчитано.       Мужчина слегка прикусил кожу, от чего девушка то ли удивленно, то ли восхищенно ойкнула, обхватила его затылок, невольно прижимая его лицо к своему телу, зарываясь пальцами в густых волосах и чуть сжимая. Это подстегивало его, мужчина натягивал ткань сорочки, чтобы касаться почти что-то самого тела, надавливал на ребра, словно желая схватить самое сердце, что бешено билось в груди; его поцелуи становились слегка больнее и вместе с тем гораздо приятнее. Ясмин не могла сдерживать рвущееся из нее, дышала все громче и громче, пока не простонала тихо, но протяжно.       Не сразу осознала, что стягивает с другого плеча рукав, но ткань платья оказалась неподатливой, потому девушке пришлось дрожащими пальцами расстегнуть первые две пуговицы, чтобы оголить второе плечо. Зейн даже отстранился, внимательно и как-то испуганно наблюдая за тем, что делает Ясмин, но, видимо, поняв, что раздеваться в планы девушки не входит, громко выдохнул и вдруг прижался губами к самой ложбинке между грудями, открывшейся из-за одежды, что вызвало громкий выдох у девушки, крепче сжавшей его волосы на затылке и потянувшей их так, чтобы лицом Зейн больше прижимался к ее груди, провел языком вверх к ключицам и снова втянул воздух, плотно прижав губы к телу. «Будет похоже на тику, — метались в голове девушки лихорадочные, ужасно случайные мысли. — Только у нормальных она на лбу, а у меня будет на ключицах». Это под одеждой уже не скрыть, особенно в жаркой Бразилии, придется замазывать тональником или какое-нибудь украшение увесистое носить. Или не светиться рядом с Зейном, чтобы не видели по ее светящемуся лицу, что это его рта дело.       Или, наоборот, заявлять, что, да, это он. Не выпендриваться, вовсе нет, просто чтобы все знали, что она его. Или он ее? Можно ли об этом вообще думать, когда тебе прямо сказали, что пока не любят? Но как-то же должно называться то, что между ними сейчас.       — Вам осталось только раскрасить еще мои ноги, чтобы оставить меня на неделю в номере, — язвительно заметила Ясмин, двигаясь ближе к нему, со странным наслаждением напирая ягодицами на бугор в классических брюках и выгибаясь от удовольствия.       — Неплохая идея. Но мне тяжело будет сделать это в таком положении. — Зейн вдруг поднял голову, приблизился к уху с горячим шепотом: — Если вы только поднимите и разведете ноги.       Ясмин долго, где-то с минуту, смотрела на него, в пылающие внутренним пожаром глаза, обнимая его за шею, тяжело дыша, и вдруг, откинувшись немного назад, так, чтобы полностью поясницей облокотится на бугор, которого не должно быть, чуть дальше ремня, от чего мужчина резко выпрямился, сквозь зубы втянув воздух, подняла согнутые ноги. Зейн сжал вместе колени, что норовили развестись в стороны, произнес сдавленно:       — Ясмин, у меня не такая стальная выдержка.       Она чувствовала, как его руки еле-еле ощутимо дрожат, и ей безумно нравилось это, нравилось, как она выводит его из равновесия, как в глазах пылает вожделение, нравилось видеть, как он безумно хочет ее, но сдерживает сам себя. Благодаря Каролине, бессовестно посвящающей девушку в подробности половой жизни (это было, получается, способом вывести ее на эмоции: на войне все средства хороши), Ясмин понимала, что и почему так сильно натянуло ткань классических брюк, и это пробуждало такое же дикое желание в ней. И развязывало ее длинный язык.              — Я бы хотела, чтобы вы любили меня-а-а…       Да, любить ее. Смотреть на нее вот так, страстно, а все же ласково, кое-как сдерживаться, чтобы не наброситься, потому как ее мнение и комфорт ценятся, желать ее всем своим существом и телом, но ставить в приоритет ее, именно ее, а не свои желания. Она бы хотела его любви, потому что, наверное, чувствует, что сердце добровольно растит в себе влюбленность в этого мужчину, которая в конечном итоге рано или поздно обратится в любовь.       Конечно, пока Ясмин не знала, что в голове вроде бы здравомыслящего мужчины, смеющего утверждать, что пока нет между ними никаких серьезных чувств, вспыхивала мысль, как безумно он любит ее, что давить не было сил, особенно после таких ее слов, вырвавшихся из самого девичьего сердца: все равно навряд ли, кроме него самого, кто-нибудь узнает об этих крайне мальчишеских мыслях. Только если сама Ясмин, ей можно.       Уверенность, что это дикая любовь, кстати, признак все же влюбленности. Но Зейну было все равно. Он чувствует себя хорошо от бурлящего в сердце океана, от водоворота, неизвестно в какой момент его жизни закрутившийся в душе, что даже готов простить возвращение к чувствам подростка. С Ясмин по-другому и не получается.              Последнее слово — «меня» — она протянула, когда мужчина довольно порывистым движением раздвинул ее ноги. Он сделал это, конечно, только чтобы стать ближе, вновь поцеловать, потому как колени упираются ему в грудь, пришлось бы сильно тянуться — неудобно так было. Ясмин внимательно смотрела в его лицо, казалось, ловила малейшее изменение в его выражении, потому видела, как на миг, лишь на миг метнулся взгляд вниз, невольно, случайно, больше не с интересом, а как на привлекающую внимание вещь, видела, как сверкнуло в глазах нечто опасное, жадное, вспышка чего-то яркого, рыжего, пламя спички, которое приведет к ужасающему размерами пожару.       Девушка отклонилась еще больше назад, утягивая за собой Зейна, отчего тот сначала послушно склонился к ней, но тут же вдруг дернулся, вспыльчиво прошипел ей в губы, сильнее сжимая колени:       — Пожалуйста, не ерзайте.       Ясмин собралась было послушно выпрямиться, пододвинуться ближе к нему, чтобы не приносить, казалось бы, дискомфорт мужчине, но быстро, удивительно быстро поняла, что, наоборот, ему так хорошо, что даже плохо; конечно, равнодушной ее такое открытие не могло оставить: ее тело, опережая всякие мысли, не желая подчиняться разуму, который замолк на этот вечер, вдруг чуть качнулось назад и быстро вернулось в прежнее положение, ягодицами вновь надавив на бугор, натянувший штаны в паху. И это вызвало довольно ожидаемую реакцию, которой Ясмин почему-то все равно будто удивилась: Зейн сильнее стиснул ее колени, опустив голову, но не открыв глаза, потому как они бы непременно взглядом воткнулись — буквально воткнулись — в то, что только усугубит его и так не лучшее положение.       — Ясмин… — сдавленно произнес мужчина, вдруг лбом прислонившись к одному ее колену.       И снова двинулась назад, выгибаясь в спине, чтобы лицом и грудью быть ближе к нему, а бедрами — как можно дальше, попыталась заглянуть в глаза, которые Зейн по-прежнему не открывал, коснулась его волос, от чего он даже слегка дернулся, как от слабого удара шоком, попробовала шевельнуть ногами, но он держал их так крепко, что все попытки оказались тщетными. И снова надавила своим телом на его бедра, еще приблизившись к его лицу, заставляя чувствовать его на губах горячее дыхание.       — Я вас ссажу сейчас, — пригрозил он, сердито, а как-то неуверенно.       — Не сможете, — слова вылетели раньше, чем Ясмин поняла смысл сказанного. Длинный язык, не может подчиниться разуму, спрятавшемуся в плотной пелене тумана.       Зейн поднял голову и почти удивленно посмотрел на нее, почти, если бы не мгновенное осознание того, что она в глубине души понимает свою власть над ним, понимает, хоть и смутно, какой эффект на него оказывают ее движения, делает это специально. Потому его взгляд тут же стал свинцовый, если бы он налился тяжестью гнева, то придавил бы кого угодно к земле, заставил бы сжаться от страха и отчаяния, но наполняло его вовсе не это, другое чувство, такое же сильное, только, наоборот, поднимающее к самым небесам, чтобы там прижать тело к мягким подушкам, склонившись над ним, восхваляющее, ни с чем не сравнимое. И вроде бы пыталось, пыталось во взгляде мелькнуть что-то злое, недовольное, обиженное, но не могло, было не в силах перебороть то вожделение, что овладевало хрупким человеческим телом.       — Вы… — Это слово повисло в воздухе, растворилось во мраке комнаты.       Когда должно было прозвучать продолжение фразы, еле ощутимо дрожащие руки обхватили пылающее лицо, приблизили, чтобы вглядеться в глаза, чтобы, посмотрев на приоткрытые губы, придавить нижнюю большим пальцем, чуть оттянуть, чтобы порывисто поцеловать; Ясмин обхватила его шею, но не прижалась сильнее, подчиняясь его напору, чтобы медленно отклоняться назад. Наверное, Зейн понимал, что она делает, не препятствовал, хотя все еще ерзанья девушки заставляли его резко выгибаться, громко выдыхать в губы, чувствуя до ужаса приятную боль. Вновь поцеловал оголенное плечо, сжимая в упоении талию, будто пытаясь стянуть, что-то сделать с этим платьем, именно сегодня оказавшееся таким легким, тонким, полупрозрачным, что даже можно было разглядеть темную резинку нижнего белья, на которое мужчина все еще боялся смотреть. А Ясмин чувствовала в себе странное желание, чтобы он как раз таки видел все это, и оно словно билось в толстую стену стеклянной коробки, в самое сердце трещины, пытаясь добиться выхода из нее всех эмоций, что пока не пробудились. Девушка чувствовала их так близко к сердцу, почти что испытывала все, что украли у нее в эти две недели, и это одновременно и приносило облегчение, и терзало, потому как они столько стучатся уже вместе с Зейном в стекло, а трещина расходится так неспешно, неправильно медленно.       Потому что душа требовала того большего.              — Я, может быть, совершаю глупость, — прошептала Ясмин в темную макушку, принимая ласковые поцелуи, усеивающие ее кожу бурыми пятнышками, как на теле у жирафа. — Но мне еще никогда не хотелось так сильно испытывать, жить.. Я изъясняюсь, наверное, не совсем правильно…       — Я понимаю, что вы хотите сказать, — раздалось сопровождаемое горячим дыханием в шею.       — Я с ума схожу… Мне очень важно ваше мнение, потому что… вы… — мысли снова спутались, только влажные губы бегло коснулись ложбинки, — вы… и вы важны… мне… Не хочу, чтобы вы думали обо мне плохо…       — Поверьте, — он бегло глянул ей в глаза с озорством, — будь это так, мы бы тут с вами не сидели.       — Ну, знаете… Вы, наверное, придерживаетесь мнения… что мужчина и женщина должны… долго… сходиться…       — Да? — даже удивился мужчина, очерчивая языком ключицы.       — Нет?.. — Ясмин также удивилась.       — Не буду разубеждать вас. А то подумаете обо мне плохо.       — Говорите моими словами…       Зейн выпрямился, взглянул девушке в глаза, вдруг тепло улыбаясь:       — Ясмин, меня можно назвать плохим человеком. В конце концов, столько произошло за всю мою жизнь, о чем вы, скорей всего, в дальнейшем узнаете. А вот вы не сделали ничего, что стоило бы порицать.       — Откуда вы знаете?.. А если я… бедняков обижала?..       — Вы? — насмешливо выгнулась бровь. — Хотя нам лучше теперь на «ты». Не чувствуете, исчезла официальность обстановки?       — К старшим всегда на «вы», — съязвила Ясмин. — Но вы правы… Однако я не об этом… Я вела к… Не к тому, что я что-то плохое сделала, а могу сделать плохое.       — О нет! — воскликнул Зейн. — Ты примыкаешь к Салеху?!       Девушка скривила губы, склонив голову набок, смотря на откровенно издевающегося мужчину; хотя если скажет, что его поведение не приносило ей облегчение, то соврет.       — Тогда… — он сделал вид, что задумался. — А, я понял. Ты и есть Факундо!       — Зейн! — Ясмин обиженно легонько пихнула его в грудь.       — Ваш сын замечателен, признаю, — не сдавался мужчина, перехватив ее ручку за запястье и прижав к своей груди. — Такой умный, я думаю, за ним будущее микробиологии. Он достигнет больших вы…              Бессовестно застряли в горле всякие слова и через миг растворились, потому как потеряли всякий смысл. Комнату вновь опутала тишина, не нарушаемая ничем, даже шорохом тюля от влетающего вовнутрь легкого ветра, даже тиканьем настенных часов, даже шагами по ковролину за дверью в коридоре — ничто не могло разорвать ее. Казалось, все в этой комнате замерло, сосредоточившись на плавных, пускай несколько волнительных движениях тонкой девичьей руки, изящных пальцев, коснувшихся ворота белого платья и неспешно расстегивающих маленькие пуговицы. Это смогло заставить весь мир замолчать, взгляд пары рыжих глаз — опуститься, стрельнуть вниз, на дрожащие пальцы, на темнеющую между грудями ложбинку, приоткрытую из-за светлой ткани, руки — крепче стиснуть талию и запястье, до сих пор прижимаемое к горячему мужскому телу. Беспрекословность. Послушность. Согласие.       То, что Ясмин хотела увидеть. То, что не могло не появиться.       Потому что девушка действительно имеет огромную власть над ним, еще больше, чем они оба себе представляют.              Приоткрылся рот, чтобы что-то сказать, да звуков не хватило на выражение своих эмоций, лишь пустились остатки кислорода прочь из легких; невозможно сделать вдох полной грудью, когда видишь такое, как твоя мечта молча расстегивает пуговицы на своей одежде, не отодвигая при этом ворот, словно чтобы растравить еще больше, заставить додумывать, что там скрывается, потому что нельзя так просто взять и взглянуть, отринув все правила приличия.       Ясмин остановилась чуть ниже ребер, не спеша убрала руку, выгнулась вперед, оперевшись руками о кровать, дразня, дыша при этом сбивчиво, краснея, облизывая сухие, вспухшие губы, внимательно смотря прямо в глаза, чтобы не пропустить ни единой эмоции, что может вдруг проскочить у него на лице. И с каждым вздохом грудь ее вздымалась, край ворота платья опасно откатывался, поддерживая идею девушки раздражать воспаленное воображение мужчины, как бы смеясь: «Как хочет увидеть, как хочет! А я не даю, не даю».       Не дает. Не дает.       — Ясмин… –наконец из горла Зейна вырвалось нечто похоже на слово.       Давай, ты сможешь собрать мысли в кучу. Перед тобой оголялись десятки десятков женщин самых разных фигур и характеров. Не робей и сейчас.       Не робей?       — Действенный способ заткнуть меня, — улыбнулся он, с усилием удерживая взгляд на искрящихся зеленых глазах.       — Это тут ни при чем, — глухо проговорила Ясмин; на «тут» его голос предательски дрогнул.       — Тогда зачем ты это сделала, Ясмин? –Зейн приблизился, желая надавить на нее, но сам подверг себя мукам, соприкоснувшись своей грудью с ее, отчего край замялся еще больше, однако продолжая скрывать самое привлекательное.       Девушка сглотнула, почти успешно сохраняя спокойствие, произнесла:       — Ты взрослый мужчина, должен понимать…       Мужчина еле ощутимо коснулся большим пальцем ложбинки в самом верху, и это заставило Ясмин с выдохом больше выгнуться навстречу, начав дышать еще громче; но Зейн замер, внимательно глядя ей в глаза.       — Я глупенький, — невинным голосом ответил он. — Скажи, пожалуйста, сама.       Девушка подобралась, краснея уже даже в шее — поднеси к лицу мак, и лепестки сольются, — стиснула кулаки, продолжая смотреть на него с неким вызовом, сглотнула, видно, собираясь с мыслями или крепясь. Скорее всего, второе, потому как с нежных алых уст слетело:       — Если я скажу, не ляжет же.                     Что это? Удивление? Шок? Неверие собственным ушам, что такая грубая, а все же правдивая вещь прозвучала от нее, от этой невинной девушки, две недели назад еще не умеющей толком целоваться, мило краснеющей, стеснительной, нежной? Конечно, это все Каролина, никто другой не пылает желанием посвятить Ясмин во все подробности этой жизни, может, это даже ее слова, это разве проверить?       Может быть, это гнев? Слишком грубо для такого ласкового создания. Печаль, что уже нет душевной невинности девушки, все она уже знает?       Вожделение? Желание сорвать с нее это платье, что не будет особо сложным, прижаться к ее груди руками и губами, покрыть кожу всю этими понравившимися ей пятнышками, сжать так, чтобы остались алые следы от пальцев, языком обследовать каждый уголок тела, не только грудь с сосками, которые сильно выделяются даже через платье, вытянуть из нее стоны, громкие, бессовестные, чтобы она извивалась под ним, умоляя его о чем-то?              Нет. Сегодня он не будет спать с ней. Как бы сильно ему ни хотелось овладеть всей ею, он не позволит этому случиться. Еще не время.       Время чего-то иного рода.                     Мужчина коснулся пальцем верхней пуговицы, на которую было застегнуто платье, под самой грудью, от чего Ясмин тут же дернулась, замерла, а сердце забилось сильнее, громче, что Зейн почти что слышал, чуть надавил, заставляя неподатливое платье медленно ползти вниз, красиво облегая пышную грудь, подчеркивая изгибы темнеющих сквозь белую ткань сосков. Несмотря на то что все тело дрожало от собственных действий, голова полнилась плотной водой не из мыслей, но чувств, самоконтроль отрекался от мужчины, Зейн произнес, на удивление, спокойно, с толикой даже озорства, потому что тушение вожделения ненастоящей беспристрастностью приводит именно к таким интонациям:       — Не хочется ли тебе меня остановить?       Ясмин подняла голову, с усилием оторвав взгляд от собственной груди, посмотрела мужчине прямо в глаза, замерла на полминуты, сжимаясь, но при этом вытягиваясь, мелко подрагивая всем телом, громко выдохнула, перед тем как отрицательно, уверенно покачать головой. И ведь Зейн знал, что она даст согласие, разрешит, не воспротивится, а все равно удивился, словно ждал отказа, да и Ясмин, похоже, смогла поразить себя, хотя сама начала раздеваться. Мужчина, ждавший момента наброситься на эту несчастную одежду, замер, внимательно смотря ей в глаза, видя в них столько всего неописуемого, восхитительного, столько чувства к нему одному, что даже дух перехватывало.              Он потянул еще. Края медленно расползались в стороны, скользя по коже так, словно также наслаждаясь прикосновениями к ней, нехотя, ревнуя Ясмин к мужчине, который прижмется к груди вместо тонкой ткани, когда как та станет лишней, ненужной, раздражающей. И несмотря на то что в голове громко кричало о том, что это все зря, что они не должны так поступать, что это не то чтобы неправильно — это только еще больше раззадорит их, не позволит вовремя остановиться, несмотря на это Зейн продолжал тянуть платье вниз, порой невольно добиваясь того, что пуговица выскакивала из петли под его пальцем.       На самой середине ткань задержалась, предприняв последнюю попытку остаться, после чего обиженно вздернулась, быстро сползла, остановившись на ребрах, в отчаянии обхватив их, под самой грудью.                     Почему-то сейчас собственное тело Ясмин казалось ужасно красивым. Возможно, когда-то она могла думать о том, как ее раздражают маленькие складки на талии и в локтях, растяжки на бедрах, хотя до ненависти никогда такие мысли не доходили. А сейчас она смотрела на себя, чуть ли не разглядывала, видела свою пышную грудь, которой еле ощутимо касались все еще согнутые в коленях ноги, видела ее и свою привлекательность, невинно думала о том, какая же она все-таки красивая. И это успело пронестись в голове перед тем, как взгляд робко поднялся с груди на лицо мужчины, все еще сохраняющего молчание.       Зейн смотрел. Его лицо не выражало ни единой эмоции, и в другой ситуации девушка решила бы, что он сосредоточенно над чем-то работает, читает что-то очень важное, решает вопрос, от которого зависит жизнь не одного человека. Сосредоточенность, серьезность, абстрагирование от всего внешнего мира, чтобы ничто не могло помешать. Если бы не глаза.       Они не метались, нет, но еле заметно дрожали вместе с влажным бликом, не совсем естественным для такого освещения, погружались в плотную темную воду, из-за чего взгляд становился таким тяжелым, что был чуть ли не физически ощущаем.       Любуется. Наслаждается.              Ясмин улыбнулась, через силу пряча рвущееся из нее при виде такого Зейна:       — Это ведь все так неправильно, да?       Мужчина наконец посмотрел ей в глаза, громко выдохнув, словно это далось ему с огромным трудом, произнес:       — Что ты имеешь в виду?       — Наши отношения.       Зейн чуть наклонился, словно потянувшись губами вновь к плечам и шее, но не стал приближаться, так и остановился, смотря на девушку снизу вверх внимательно, испытующе, словно она должна сама ответить на свой же вопрос. Не отрывая от ее глаз взгляда, мужчина коснулся сперва талии, неспешно скользнул на ребра, за которыми невероятно быстро билось взволнованное сердце; руки замерли под самой грудью, большие пальцы касались округлостей, даже будто немного поглаживали интимное место, отчего Ясмин было еще труднее думать. А он словно ответа от нее требовал, ждал какого-то ее слова или, быть может, действия…       Наверное, все же понимая, что девушка растеряна, смятена, смущена, потому из ее горла и звука не может прозвучать, Зейн, продолжая смотреть ей в глаза, повел ладонь выше, чтобы уже касаться груди подушечками всех пальцев, проговорил вкрадчиво:       — Мне казалось, мы это обсудили немногим ранее.       — Позволь… — вздохнула Ясмин, откинув голову. — Мы пришли к выводу, что… что… нет, мы ни к какому выводу не приходили, Зе-е-ейн…       Не удержалась, сладко протянула его имя, когда кончики больших пальцев вдруг осторожно прикоснулись к твердым соскам, но тут же отстранились, словно дразня девушку, возбуждая ее еще больше.       — Поговорим об этом сейчас?.. — со спокойствием в голосе спросил мужчина, вновь на мгновение коснувшись алых холмиков грудей.       — Нет… Да… Нужно сейчас… Потому что мы уже начали…       — Что мы начали?       Ясмин глухо промычала, нахмурившись, мотнув головой, чтобы волосы с плеч ушли назад, за спину, постаралась выгнуться больше, чтобы быть грудью еще ближе к нему, но пальцы мужчины не подчинялись никому из них, двигались в придуманном ритме, раздразнивая не только девушку, но и Зейна, хоть по нему это и не было видно.       — Начали… разговор мы начали… о нас…       — О нас?.. — он постарался изобразить удивление в голосе, но вышло скверно.       — Зейн…       О чем мольба? О том, чтобы он перестал спрыгивать с темы или чтобы наконец перестал дразнить своими мимолетными касаниями?       — Мы вместе или нет? — вдруг повысила Ясмин голос, конечно, мучась больше от неполноценности ласки, чем от неопределенности между ними.       Неопределенности? Пускай так.       — Ну, вероятно, если вы чувствуете сейчас мои прикосновения, — заметил Зейн с иронией.       — Не чувствую, — пробурчала девушка.       — А так?..       Ладони с мучительной неспешностью скользнули выше, замерли, придавив соски, от чего Ясмин дернулась, не думая, что эта провокация так легко подействует.       — И так, — вырвалось у нее из горла, хотя, кажется, собиралась сказать что-то явно другое.       Они оба понимали, чего пытается добиться девушка, и оба этому не препятствовали, отпустили контроль над собой, чтобы тела сами действовали так, как им хочется, а не как того требует разум, в общем-то возражавший таким ласкам.              Губы аккуратно коснулись горячей кожи, чуть втянули воздух, словно желая оставить засос, но вскоре отстранились, чтобы поцеловать чуть ниже, ненавязчиво касаясь языком, спуститься к алому соску, что вышибет все желание издеваться над ними, заставит жадно обхватить губами, в упоении целовать, несильно сжимая вторую грудь; заставит больше ерзать на бедрах, насаживаться на твердый бугор в штанах, что постоянно будет вызывать новый прилив страсти, слегка двигаться на нем, при этом как бы даже и не понимая, почему телу так хочется этого.       Да, они оба не заметили движений Ясмин, хотя такое было бы очень сложно игнорировать, больше всего странно, что на это не обращал внимания Зейн, который, когда наконец ощутил бы, понял бы, почему девушка это делает. Она по неопытности могла не знать (хотя всезнающая Каролина должна была посвятить ее во все аспекты сексуальной жизни, в этом даже не было сомнений), не понимать, ведь частью полового акта это не является, а все же возбуждает.       Может быть, Зейн и понимал. Но разве добраться бледной мысли до разума, притаившегося в тумане, когда в реальности происходит такое? И он ощущал, как Ясмин ерзает на его члене, старается выгнуться так, чтобы тереться о бугор непосредственно эрогенной зоной, из-за чего больше прижималась грудью к мужчине, сжимала его плечи; ощущал, но подумать об этом не мог, осознать, что она, возможно, впервые пытается мастурбировать, того и не зная.       А она? Единственно, чем она была полна — удовольствие, бесконечное наслаждение, которое она приносила сама себе, которое приносил мужчина, зацеловывая, сжимая ее грудь невольно в ритм ее сердцебиения (может быть, и своего), в ритм того, как она раскачивалась на его бедрах, неосознанно пытаясь почувствовать глубже в себе его член, чему мешали несколько слоев ткани.              — Ты опять соскочил с темы… — вдруг прошептала девушка, опустив голову и заглянув Зейну в глаза.       Если не видеть того, что происходит ниже их пояса, можно было бы подумать, что они правда занимаются сексом, настолько красноречивы были движения Ясмин.       — Какой темы?.. — нахмурился мужчина, прижимаясь к ее телу, находя неожиданное удовольствие в том, чтобы тереться макушкой и щекой о грудь девушки.       — Мы вместе или нет?.. — повторила она, не удержавшись и запустив пальцы в его волосы, приятно щекочущие ее кожу.       — Вместе.       Ясмин облегченно выдохнула, будто это единственный вопрос, терзавший ее всю жизнь, позволила себе улыбку, которая стала срываться из-за ее громкого дыхания.       — И все, что мы делаем, правильно?..       — Это как посмотреть…       Она даже остановилась, на самом деле, наслаждаясь одним тем, что бугор в его штанах прижимает ткань ее нижнего белья к половым губам, словно это он внутри. Зейн также замер, подняв голову, видно, реагируя на то, что членом резко перестали мастурбировать.       — Все то, — начал он, продолжая сжимать ее левую грудь, — из-за чего так долго мы не могли прийти к подобному — на каких положениях мы с тобой находимся.       — Мы на одной ступени социальной лестницы, — заметила Ясмин.       — Я не про это. Ты дочь моего лучшего друга.       — И… что? — не понимала девушка. — Это не предательство. Вы вроде бы не были в отношениях с моим отцом…       Зейн ухмыльнулся:       — Верно подмечено. А все же это странно. И возраст, и это обстоятельство, и противоположность в характерах. Вообще чудо, что нечто положительное стало происходить между нами.       — «Положительное»? — хмыкнула Ясмин, неспешно возобновляя свое движение, видимо, сама недовольная тем, что пришлось остановиться, чтобы разъяснить все между ними. — Вот как вы это называете.              Но мужчина, помедлив, наконец увидел, что делает девушка, понял, и это осознание больно стрельнуло ему в голову, как стрела арбалета, прошедшая насквозь… Больно, а все же приятно.              Он убрал руки от груди, что вызвало недовольное мычание Ясмин, положил ладони на талию, покрепче обхватил, натянув платье на животе так, чтобы даже ребра сквозь ткань были различимы, и, помедлив на секунд десять, из-за чего Ясмин, не решаясь сказать что-либо, но продолжая смотреть ему в глаза хмуро, настороженно, вновь замерла, вдруг приподнял и почти тут же опустил, словно сделав движение за девушку. От такого она расслабилась, не понимая, почему Зейн решил это делать, но признавая, что и в этом есть некоторое удовольствие. И, видя, что девушке хорошо от его действий, что она не противится, не выражает хотя бы слабый протест, улыбкой, тем, что поддерживает ритм, сама двигается в его руках, выгибаясь в спине, дает согласие на все, что он делает, мужчина продолжил.                     Конечно, доля чего-то неправильного в этом была, более того, это ощущала и Ясмин, которую, казалось, ничего не смущало, которая не понимала, не давала названия тому, что они сейчас делают, не знала, что мастурбировать можно даже так. Даже это мужчине казалось чересчур — развитие их отношений проходит не то чтобы быстро — скачкообразно, но для того, чтобы остановиться, было уже слишком поздно; он успокаивал себя мыслью, что все же он не лишает ее девственности, даже сам не стимулирует руками, хотя с каждой секундой желание довести происходящее до большего опасно росло. И дело даже не в том, что в их отношениях действительно есть капля незаконности, нет, и не в том, что они потом могут почему-то вдруг расстаться: Зейн хотел, чтобы все менялось постепенно, чтобы они не перенасытились друг другом. Ясмин молода и неопытна, с ней нельзя по-другому.              Девушка постепенно ускорялась, сильнее сжимая плечи Зейна, все еще даже не замечая своих движений, пока мужчина зацеловывал ее грудь, сдавливая ее в своих широких ладонях, оставляя на коже алые пятна; оттого громкие выдохи неспешно перерастали в звенящие стоны, которые, удивительно, Ясмин самой было приятно слушать, не говоря уже о мужчине, который остро реагировал сейчас на все, что делала девушка. Он также порой хватался за талию и сам сильнее насаживал ее на свой член, если это можно было так назвать, но будто постоянно одергивал себя, наверное, понимая, что переходит какую-то грань, приближает себя, нет, их к тому, чтобы избавиться от остатков одежды и… Нет, они не должны.       Вдруг Ясмин словно услышала со стороны свой стон, долгий, громкий, тягучий и сладкий, как мед, закрыла рот ладонью, однако не останавливаясь, закрыла глаза, словно это могло помочь сдержать рвущееся из нее мощным водопадом удовольствие. Но Зейн почти тут же мягко убрал руку от ее лица, сам коснулся щеки, призывая ее посмотреть на него.       — Не сдерживай жизнь в себе, — произнес мужчина шепотом, проникновенно заглядывая в глаза, — пожалуйста…       И помолчав буквально секунд пять, будто позволяя улечься эффекту от его слов, проговорил тихо, словно даже слегка волнуясь:       — …Родная.              Вот как он будет ее звать. Родная.       Родная. Роднаяроднаяроднаяроднаяродная.              Рот полнится водой, вот-вот прольется по губам, но то была не злая стихия, заставляющая Ясмин задыхаться, утянувшая ее на самое дно, с которого ее кое-как вытащили, нет, это живая вода, несущая в себе чувства, эмоции, радость тому, что ты дышишь, что можешь наслаждаться происходящим вокруг тебя, мысль о том, как ты любишь своих близких, как ты благодарна Каролине, как тебе повезло с друзьями, с тем, в кого ты имела глупость влюбиться, несущая жизнь. Да, все это разом наполнило девушку, заняло легкие, но теперь ей было хорошо, она любила эту воду, любила закручивающийся вокруг ее сердца водоворот, когда волны, вызванные одним-единственным словом, пробили стенку стеклянной коробки и со смехом вынесли с собой все то, что другая вода спрятала, накрыли сердце, чтобы в один миг оно ощутило погасшее две недели назад.       Родная.       Она для него родная.              Ясмин выгнулась с громким стоном, жадно заглатывая жизнь, засмеялась, блаженно закрыв глаза, прижимаясь к телу мужчины, целующего ее шею, простонала еще громче, ускоряя, утяжеляя свои движения, пытаясь добиться сама не зная чего, принимая усилившиеся ласки от Зейна, доводя себя до еле ощутимого предела.       Жизнь! Жизнь! Больше жизни! Больше эмоций! Больше чувств! Она ощущает все это! Жизнь есть в ней! Она жива, жива! Жизнь! Жизнь!              Она зажала свои волосы, будто собираясь затянуть хвост, чувствуя, как пылает все тело, как пот быстрыми потоками льет по шее и груди, как каждую каплю слизывают, прижимаясь тут же губам ко влажной коже, запрокинула голову, насаживаясь на бугор в штанах сильнее, начала с большим порывом тереться о него, ощущая медленно поднимающееся внутри ее тела от половых губ, будто от самого члена мужчины, пламя или, как правильнее сказать в этом случае, кипяток, заставляющий бежать кровь по сосудам с невероятной скоростью, сердце — бешено биться в упоении, грудь — высоко вздыматься, выталкивающий из горла громкие стоны, что постепенно становились тоньше, звонче и быстрее. И мужчина прижался к ее талии, стал сильнее, сильнее насаживать, словно пытаясь добиться того, чтобы ткань их одежды прорвалась, Ясмин на свой член, закрыв глаза и чувствуя, как самому безумно хорошо, хотя, казалось бы, насколько миловидно, невинно то, что они делают, по сравнению со всем, им испытанным.       «Зе-е-ейн», — прозвучало громкое, сорванное, полное удовольствия и счастья, прежде чем тело Ясмин насквозь пронзила какая-то неизвестная ей прежде вспышка, заставившая ее дернуться, выгнуться назад, прижавшись лбом к груди мужчины, замереть, громко и прерывисто дыша.                     Зейн крепко ее обнял, прижав к себе, ласково поцеловав в висок, зарывшись носом в ее растрепанные волосы, от которых веяло самым приятным для него теперь ароматом; Ясмин обняла его в ответ, обхватив его торс, к которому прилипла тонкая ткань рубашки, положила голову на плечо, чему-то широко улыбаясь.       И так они замерли. На секунды? Минуты? Сейчас еще труднее было определить временные рамки, когда они по собственному желанию погрузились в воду, каждая молекула которой несла с собой радость, счастье, покой. И дело ведь даже не в этой ласке, доставившей им обоим столько удовольствия, нет — они наконец поговорили, согласились на эти отношения, согласились быть вместе. Определенность. Покой. Жизнь. Этого не хватало и Ясмин, и Зейну, пришедшему впервые за столько лет к какой-то стабильности в личной жизни, к серьезным чувствам, которые все еще боялся так называть, хотя мысли о любви невольно лезли ему в голову.       Родная.              Мужчина, горячо выдохнув в волосы девушки, вновь лег, так неспешно и осторожно отклоняясь назад, что, казалось, вот-вот послышится хруст костей, утянул Ясмин за собой, что без возражений устроилась на его груди, не в силах хотя бы на секунду перестать улыбаться от счастья, ее охватившего. Зейн помолчал немного, явно разглядывая в это время в блаженстве закрывшую глаза девушку, осторожно коснулся большим пальцем кожи ее груди, небольно надавил, вдруг цокнул:       — М-да, это никуда не годится.       Ясмин через силу открыла глаза и, чуть подняв голову, сама с интересом взглянула на то, что притянуло внимание мужчины: вся ее грудь была в его засосах, не таких сильных, алых, когда как на плечах и, наверное, на шее багровых отметин было куда больше.       — Я совсем забыла, — протянула девушка, прикрывая верх груди, оставляя видными соски, но прекрасно это понимая, попыталась придать выражению своего лица самый суровый вид. — Мне нужно это скрывать от твоих глаз, о старый, консервативный мужчина!       Зейн ухмыльнулся, задержав недвузначный взгляд на темных из-за засосов сосках, откинул голову на подушку, вновь закрыв глаза.       — А все же было бы лучше это попрятать, — произнес он, зачем-то мотая в воздухе рукой, словно дирижируя. — Своим друзьям рассказывай что угодно, но люди пусть не знают.       — Почему? Неприлично? — усмехнулась Ясмин, без стеснения любуясь чертами его лица.       — Я уже говорил, как к этому относятся в обществе. Но ты душа невинная, — ирония в голосе? — а слухи про такие еще более злые, чем про прожженных. Пусть у людей будет меньше поводов укорить тебя или напасть. Нет, конечно, — он вновь открыл глаза, — все равно, что они себе надумают, но я имею виду не их мнение, а твое состояние.       Ясмин пожала плечами:       — Когда-нибудь можно будет появляться в свет без такого? Чтобы на засосы не обращали такого большого внимания?       Зейн задумался:       — В Сефере навряд ли, но там и в открытых нарядах особенно не походишь. Здесь… если человек в официальных отношениях, а лучше — зарегистрированных государством.       Девушка тихо усмехнулась, чувствуя, как вновь поднимается волнение в громко бьющемся сердце, конечно, подумав о том, что в браке с ним она могла бы это не скрывать. В браке с ним. Но мысль осталась невысказанной, потому что, наверное, в глубине подсознания Ясмин понимала, что и Зейн невольно подумал об этом, но также промолчал.              Потому что это уже точно не нуждается в каких-либо разговорах.