Rude mommy

Чимину тридцать. У него шестилетний малой, проблемы с работой и хуева туча долгов. И если первое и второе ещё как-то решаемо, то насчет последнего… всё сложно. Прямо как статус на фейсбуке у его лучшего друга. — Пенал с членами? — усмехается, зажав сигарету между зубами. — Ты где его спиздил, шкет? Мамочка карманные тебе не давала. — Отвали, старая, — удивительно четко для своих лет звучит беззубый говнюк, усердно обводя черной пастой разбросанные по ткани органы. Ну как обычно. И в кого у него такой характер ублюдский? Да, Чимин понимает, что малыш Гу по его же неопытности слишком рано повзрослел, познал всё дерьмо жизни и слегка пропустил тот этап, когда малышня жрет песок, таскается с машинками и ходит с родителями в парк, пачкаясь в сладкой вате. Поэтому злится только на себя, потому что не смог обеспечить крохе лучшую жизнь. Лучше, чем она была у него. Омега и сам говна за свою тридцатку нахватался достаточно. Все по стандарту: неблагополучная семья, плохая компания и незапланированный залет, после которого папашка благополучно съебался в закат. Ничего неожиданного, в принципе: Чимин никогда и не надеялся, что на его голову однажды свалится невозможное счастье. С самого детства знал, что проживет эту жизнь, как дерьмо, а потому производить на свет какого-то пиздюка в планы не входило, потому что, как известно, дерьмо порождает дерьмо. А дети слишком хорошие, чтобы проходить через то, что прошел он. Но случился Гу, и поэтому вот уже как шесть лет Чимин правда старается быть хорошей мамой. Правда старается. Кстати, насчет папаши мелкого. Мерзкий тип, на самом деле. Точнее, не то чтобы сразу видно, что он скользкое уебище, которое кинет при первой возможности, но что-то в Чимине каждый раз тревожно сжималось, стоило им оказаться наедине. В то время Пак считал, что это «бабочки в животе», порхающая влюбленность, но только сейчас, вспоминая всё то дерьмище, через которое потаскал его ебливый Джонатан, он осознает, каким тупицей был. Неудивительно, что на нем так смогли поездить. Омегу до сих пор типает из-за собственной наивности. Что ещё более примечательно, так это то, что Гу — полная копия этого козлины. Просто, блять, один в один, как из ксерокса вывалился, а не из его матки. Поэтому единственное, чего омега боялся, смотря на подрастающего альфочку, — чтобы тот не стал на него похожим и характером, внутренностями гнилыми. Хоть и пример брать у него не с кого, но порода эта скотская наверняка через поколения передается, потому что такими не становятся — такими рождаются. Но хоть где-то судьба решила над ним сжалиться (хотя тут уж как посмотреть), и кроха полностью перенял его характер. Противный, капризный и крикливый Чонгук был дьяволом во плоти. Но зато любимым дьяволом, своим. Будь он не свой — удушил бы паразита давно. — Ах ты мелкий, — шипит, выдыхая уголком рта едкий дым в сторону, и легонько тянет мелочь за ухо: — Сколько раз я тебе говорил — пиздить чужое нельзя. Не-ль-зя, понятно тебе? За всё нужно платить, Чонгук, а пиздят только отбросы. А у твоей мамочки ещё всё не настолько плохо. Альфочка раздраженно рычит, хватаясь за руку матери, и дергается. — Да не пиздил я! — да, небольшие проблемы с выражениями у них тоже присутствуют. — Я откладывал! Нычка у меня есть, понятно тебе? — Нычка? — Чимин в ахуе. Ну хоть кто-то в их семье финансово грамотный, окей. — И в кого ты такой умный, слышь? — Точно не в тебя, старуха, — ворчит себе под нос мальчишка, поправляя футболочку. Омега только ржет, трепая спутанные волосы мелкого, и делает последнюю тягу. Самокрутки из говеного табака, которым барыжит Сокджин, поебота та ещё, ну, а что поделаешь, если ты счастливая мамочка альфочки? Или как там подписывают фотки с курортов те омеги на фейсбуке? В общем, он тоже счастливая мамочка сыночка, только, бля, не в Монако где-то или в Сингапуре на отдыхе, а тут, в родном Новом Орлеане, в районе Нижнего сада. Не самое лучшее местечко, конечно, но хотя бы не с черножопыми рядом, которые прирежут за доллар, — везде свои плюсы. — Ладно, это всё хуйня, — мамочка запуливает окурок в мусорный бак и приподнимает тонкую майку, вытирая взмокшее лицо. — Тебе чета нужно? Может школьная какая-то вот эта лабудень? Там, тетрадок побольше или ещё какой хуйни? Мамочка идет в магаз. Ах, да, у них повод: шкет завтра идет в школу. — Сладкого, — рявкает задетый щенок, кидая пенал в новый портфель. Омега хватает покрытую конденсатом бутылку холодной воды с гарнитура и жадно отпивает половину, сдавливая тонкий пластик в кулаке. Почти начало сентября, а все равно духота, блять, невыносимая. Благо, вечер остужает раскалённые Новоорлеанские улочки, иначе все поплыли бы давно. — Срака не слипнется столько его жрать? Неаккуратно треплет локоны на макухе мальчишки и хлопает по карманам, проверяя всё ли на месте. У Чимина нет сумок, потому что, во-первых, в его положении не до них, а во-вторых, потому что вечно проёбывает их где-то. Типа, он бы таскался с какой-нибудь прикольной, одевался бы в платья и всё такое, но прыгнуть в треники и футболку, чтобы побежать на очередную смену в зале, как-то быстрее. Ах, да, его ведь ещё и уволили недавно. То есть, не уволили, а спортзал прикрыли, поэтому он официально теперь безработная мамочка альфочки. Ну, в декрете, скажем так. Неоплачиваемом. Безвозмездном. Короче они бомжи, всё. В карманах, к счастью, хрустят двадцать баксов, а на карте ещё висит около тысячи, так что как-нибудь протянут до того, как он найдет новую работу. Хуй его знает, куда берут таких необразованных бичей как он, но, может, официантом? Продавцом? Консультантом? Да куда угодно, лишь бы бабки были: ему Гу нужно на ноги поднимать. Чимин ведь хорошая мама, как-никак. Хотя, не сказать, что вариантов совсем нет. Есть. Одна визитка пылится уже около недели в его комнате, но… — Не слипнется! — пищит малой, топая ножками по полу. — Хочу сладкого! Вот опять он своё говно показывает. Мигрень из-за него скоро будет: орет вечно как невменяемый. Ну, зато не в батю пошел. А справиться с микро-версией себя уже как-то полегче будет, чем смотреть на полную копию бывшего и бороться с мыслями придушить его. — Та не визжи ты, блять, — рявкает на этот раз мама, въебывая кулаком по столу. Альфочка, разозлившийся ещё сильнее, рычит и повторяет за старшим, стукая кулачком по столешнице. Ну и как с таким говнюком быть? Омега вздыхает и закатывает глаза. Ладно, он хорошая мама, он не будет кричать и пиздить. Он хорошая мама. Вдох-выдох. — Характер у тебя… — цедит сквозь зубы, сощуриваясь. Малой пыхтит и тявкает. — Вали в магаз уже! — визжит. — Старуха. Мальчишка раздраженно разворачивается и уходит в свою комнату. Его ржачные тапочки с мордой кролика и торчащими ушами недовольно шаркают по паркету, а пижама с «Собачьим патрулем» — мульт такой про щенков каких-то пиздатых, Гу его любит — добавляет этой картине ещё большей комичности. Дверь за альфочкой громко хлопает, сотрясая стены, и Чимин шикает, сжимая кулаки. В шесть лет может начаться переходный, или Гу просто сам по себе такой с припиздом? — Говнюк, — негромко выплевывает омега и хватает со спинки стула мастерку. Ладно, перебесится и прибежит — проходили уже. На улице все серое, старое и какое-то задроченное. Древние отслужившие двухэтажные дома с кривыми заборами и поросшими травой участками, ржавые почтовые ящики, сбитые бордюры и небольшие колдобины в асфальте. По ту сторону дороги старая испанка в пончо снова громко орет на своего мужа, и её непонятый тараторящий испанский пиджин просто сводит с ума, блять. Особенно, когда приходишь после тяжелого рабочего дня и слышишь этот каркающий пиздец. А рядом с ними — буквально в соседнем доме — те же испанцы сидят на обветшалой веранде с трещащими балками (Чимин как-то пришел к ним одолжить пару баксов — думал, палки эти старые ща точно привалят его к хуям, и Гу останется сироткой) и снова хавают паэлью. Точнее «паэйа!» — как его задрачивал этим произношением этот ебучий Хьюго Хименес. После «паэйа» у них сразу идет томатный гаспачо (дурацкая последовательность максимально), а на десерт — чуррос, присыпанные снежком сахарной пудры. Живут же, бля. И главное ни разу не предложили, когда он к ним захаживал! Даже малому! Кажется, секрет их достаточности и зажратости прост до безобразия — вопиющая жадность. Чимин вздыхает, слыша витающий запах испанских шедевров в воздухе, и закуривает. Прячет руки в карманы и опускает голову, смотря на собственные розовые шлепки. Ему тоже чета приготовить надо бы. Ещё и малому завтра с утра дать что-то в школу нужно. Снэки какие-то, фрукты. Ну или че там кладут на тех видео, где мамочки собирают боксы своим спиногрызинам? Яблоки, бананы, печенья, морковка, сок. Намутит, короче, не беда. Брань не утихает и, кажется, достигает своего апогея, потому что что-то звенит, что-то лопается и бьется, а грудные рычания бурлят на всю улицу. Трахается это старье не менее громко, стоит отметить: с криками, воплями. — ¡Deja de mentirme, te vi de nuevo con esa zorra! Прорезает воздух громкое за мгновение до того, как никого не трогавшей мамочке прямо в башку прилетает огромный, явно прокисший помидор. Его голова дергается, а овощ мерзко разлетается по блондинистым волосам. Блять. Скубущиеся Диасы умолкают, а лицо голосящей сеньориты вытягивается в сразу нескольких эмоциях: стыде и испуге. Омега бледнеет, розовеет и багровеет за считанные секунды. Стыдно тебе, да, блядь? Вот же… уроды сраные. Только башку недавно помыл и одежду постирал. Мамочка Пак стоит и думает об убийстве, не меньше. — Э… простите, я не хотели В-вас… — гнусавый прононс злит его ещё больше. Громкий, свирепый рык прорезает сухой воздух полупустой улицы, и омега, не задумываясь, поднимает с земли кашу из разъёбанного овоща, собирает в кулак и с широкого размаху закидывает обратно. Всё это говно прилетает куда-то абсолютно не туда — на стол ужинающим Хименесам, которые тут же вскакивают и громко визжат, опрокидывая стулья. — Ебучие итальяшки, как же вы уже заебали! Пиздуйте обратно в свой Мадрид или откуда, блять, вы повылезали. Толедо, блять, да? Валенсия? Вот залезьте, блять, обратно и больше не мигрируйте! — орет мужчина, раскидывая руки и задыхаясь в своих красноречивых распинаниях. Часть прокисшего томата отклеивается от блондинистых волос и падает ему на плечо. — Остоебенели ваши оры вечные! — ¡Somos españoles! — разрывают глотки сразу две семьи в разных интонациях: Хименесы — яростно, Диасы — нервно, но не менее гневно. — Пошли нахуй, эспаньйолес! Щас отхуярю вообще всех, поняли? — рыпается мамочка на ахуевших соседей, брызжа слюной. Блять, ну и несет от этого говна — полбашки теперь в этой дрысне томатной. Пак сжимает челюсти и хватает небольшой камень с асфальта, с размаху кидая в ответ, и на этот раз попадает прямо цель — в окно уёбкам, с чьей стороны прилетел помидор. — Пидарасы! — рычит. Громкий треск разбивающегося стекла и повисшее молчание. Кажется, затихает всё, даже стрекот цикад, которых разводит у себя во дворе местный чудила (не спрашивайте). Блондин тяжело дышит, как разъяренный бык, но его по щелчку успокаивает единственная фраза: — Llama a la poli, Pedro. — Э… че? И Чимину хватает несколько мгновений, чтобы вспомнить свой ломанный испанский и, выругавшись под нос, сорваться с места происшествия под громкий ор в спину.

***

— Бешеные, бля, — бубнит себе под нос Пак, закидывая в корзину хлопья. Засранная мастерка покоится в шкафчике — омега ей и волосы вытер, так что ходить в этом говне уже просто незаконно. Шлепки на высокой платформе громко квакают и бьются о пятки, пока мамочка флегматично катит телегу к снэкам. Печенья нужно взять какие-то, крекеры, бисквиты — Гу такое любит. Только главное, чтобы те были либо шоколадные, либо клубничные, потому что на другие альфочка бекает и кряхтит. — Бисквиты… бисквиты, — скользит взглядом по полкам, — о, бисквиты. Большая пачка клубничных на одной из верхних полок осталась последняя, как раз его ждала. Омега уже хватает розовую упаковку, как вдруг непонятное пыхтение под боком привлекает внимание, и он опускает взгляд вниз, закидывая бисквиты в телегу. Ему в пупок дышит какой-то шкет, возраста Гу, примерно. Не то чтобы Чимин особо там разбирался, но примерно такой же. Блестящие темные волосы, холеный видок, добротная одежка — ну точно какой-то крошечный мажорчик. Мамочка надеется, что мелочь приметила не его бисквиты, а чета другое, потому что разбираться с ахуевшими богатенькими ему как-то не сильно хочется, как и отдавать им свой «улов». Ну, бля, это любимые его сына — мужчина пиздиться за них начнет, если понадобится. — Че пыхтишь? — смотрит на мелкого, который тут же поднимает глазенки на него и вытягивает губки. Прикольный такой. Омега усмехается. Если раньше он терпеть детей не мог, то с появлением своего собственного пересмотрел взгляды на жизнь: теперь чужие щенки могут даже умиление вызвать. А шкет этот реально милый. То есть, даже не просто милый — это слово не может полностью описать детей, оно грубое, — а… славненький? Маленький, совсем как игрушечка: с большими розовыми щечками, точечкой носика, доверчивыми блестящими глазёнками и в милом комбинезончике с медвежонком. Под комбинезончиком желтая футболочка с рюшистым воротничком, а на крохотных ножках беленькие носочки и сандалики. Ну че за кнопка хорошая такая. Он аж за своим заскучал. Как малой там, интересно? Перехуебенился или ещё нет? — Пластите, тётя, — виновато звучит маленький голос, и Чимин поджимает губы, чтобы задавить лыбу, потому что эта детская особенность неправильно выговаривать слова из-за отсутствия зубов звучит иногда так мило. — Вы не могли бы мне помоць достать колобоцку… — крошечка краснеет и мнется, сжимая пальчики, и его глазки, кажется, влажнеют. Вот что значит слишком опекать малых — потом боятся минимально заговорить с человеком. Его Гу не такой, его Гу, кажется, новую семью сможет себе найти, если захочет, — такой он болтливый. — Колобоцку с-с… Мальчик весь сжимается и поджимает губки, продолжая смотреть вверх на незнакомую тётю полными слезок глазами. Он привык, что папа всегда рядом и всё за него сделает, но сегодня решился сделать что-то самостоятельно и найти свои любимые печеньки, чтобы папа увидел, какой он взрослый. Вообще он и так взрослый! Завтра вот в первый класс идет, а там уже недолго и съезжать можно от папочки — взлослая жизнь. Вот только… пока что найти печеньки оказалось труднее, чем он себе мог представить. Чимин расплывается в чистой растроганности и опускается перед маленьким на корточки. Славный мальчишка, нравится он ему. — Ну тише, тише, — гладит распереживавшегося ребёнка по спинке, прижимая к себе. Тот сразу же кидается в объятия и хватается за шею, громко сопя. Липучка. — Давай ты- — Отпустите моего ребёнка немедленно! А вот, блять, и самка богомола явилась. Чимин громко цокает и вздыхает, закатывая глаза. Или самец? Омега поднимает взгляд на приближающуюся хилую фигуру и приподнимает бровь, когда понимает, что нет, все-таки самка. Мамка шкета, значит. Не особо он какой-то рослый. Мало каши ел, или че там принято говорить? Чимин усмехается и уже хочет подняться, но маленькие ручки расцепляться и не думают. Ну, ладно. Поэтому он подхватывает мальчика под жопку и поднимает вверх, выравниваясь уже с ним на руках. Его Гу тоже любит так обниматься. — Да че ты кипишуешь, сам ведь не уследил за ним, — покачивает успокаивающегося щенка. Острые глаза пробегаются по прикиду мужчины, и он понимает, что перед ним типичная «счастливая мамочка альфочки» у которой последний айфон, бэха и ахуенно богатая пара. Везет же некоторым. — Замолчите! — рявкает омега, но тут же её лицо, как и тон, меняются на ласковость, когда она переводит взгляд на мелкого: — Хосок-и, маленький, иди к маме. — Вы мне не мама! — пискает кроха, прижимаясь к Чимину. Опа. — Шкет говорит, ты ему не мама, — приподнимает брови в насмешке и склоняется к низкому омеге: — И че делать будем? Накрашенные глазища «матери», как оказалось, Хосока смотрят гневно, бегая от маленькой спинки прижавшегося к чужой омеге альфочки, к этому самому омеге. Очень… крепкому омеге. И кому такие вообще могут нравится? Боже. Неотесанный, грубый. — Это мой сын! Живо отпустите его, иначе я вызову полицию! Мужчина начинает тянуть тонкие ручонки к мальчику и тащить того на себя, на что малыш отзывается громкими всхлипами и дрожью, не отпуская чужую тётю. Хосок-и ненавидит свою няню! Она злая, бьет его по ручкам и врет его папе о том, что она хорошая. А ещё заставляет называть своей мамой при других, потому что хочет забрать папу! Крошечка роняет слезки и пищит, прижимаясь к шее Пака, и тот не выдерживает. — Так, — сильная хватка на тонком запястье заставляет темноволосого мужчину тонко взвизгнуть и выдернуть руку, прижимая к своей груди, — это я щас копов вызову, мамашка, ясно те? Че шкет так визжит тогда, если ты его мать? Даже мой не такой перепуганный, как этот. — П-позовите папу, — икает альфочка и прижимается к мягкой тёте, уткнувшись носиком в шею. Тётя пахнет приятно, как мама. Хотя он не знает, как пахнет его настоящая мама, но сейчас он чувствует, что эта тётя — мама. — Зови его папу давай, бля, — кивает сомнительной мамке, покачивая мальчугана: Гу это всегда успокаивает. — Как папу зовут? — Папа Юнги, — тянет носиком. — Папу Юнги зови, — уверенно гремит, смотря на низкорослого омегу, а после осекается и дергает башкой: — Тьфу, блять, батю короче его зови. Щас узнаем: мамка ты или нет. А после снова негромко обращается к малому: — А как его зовут? — кивает на незнакомца. — Няня С-Сону, — трется щечкой о сильное плечо, — а В-Вас как? Большие ореховые глазёнки смотрят исподлобья и доверчиво хлопают. Чимин в этот момент опускает весь вес мелкого на одну руку, пока вторая нащупывает телефон в кармане. Шесть часов вечера. Нормально. Старый айфон громко щелкает, выключаясь, и блондин подкидывает кроху, устраивая поудобнее в своих руках: — Чимин. — Цимин? — Чимин, — усмехается. — Цимин, — кивает головкой альфочка. Ну Цимин так Цимин, окей. — Папа уехал на работу, детка, — натянуто улыбается Сону, протягивая свои загребущие руки вновь, только на этот раз скромнее — не выхватывает ребёнка. — Папа уехал и сказал мне, чтобы мы с тобой хорошо провели время и купили всё, что ты захочешь. Ты ведь завтра идешь в школу, помнишь? А значит нам нужно пораньше лечь спать, чтобы завтра рано проснуться. Так что отпускай тётю и пошли со мной. Эта нянька, кажется, ща взорвется. И как вообще кто-то настолько не стрессоустойчивый может работать с детьми? От Гу у него, скорее всего, крыша поехала бы и пришлось бы на таблетки присесть. Нервная нянька. Обижает, наверное, кроху, раз тот пищит и плачет. И куда папаша смотрит? — Это всё пиздато, но ты его бате давай звони, — отвечает за ребятёнка мамочка, — я малого только ему в руки лично отдам. — Вы могли бы не выражаться? — раздраженно шипит омега. Интеллигентишки эти, бля. Воспитанные-воспитанные, а сами детей пиздят. Скоты они все — интеллигенция эта двуличная. — Не могли бы. Бате набирай, говорю, не зли меня. Или я щас реально копов вызову: расскажешь им, че мелкий так визжит и хватается за незнакомых людей, лишь бы не к тебе, — выплевывает Пак, чувствуя, как злость подступает к горлу. Нянька скалится и, дернувшись, достает из сумки новенький телефончик, и стучит по экрану длинными ногтями. Чимин в это время тяжко вздыхает и поглаживает маленькую спинку крохи, который, кажется, успел засопеть на нем, пригревшись. Лямочка добротненького комбинезончика с медвежонком спала с крохотного плечика, и омега поправляет её. Пухленькая щечка примялась, а тихое мерное дыхание маленьким теплом оседает на шее. Забавный такой. Пока голос низкорослого омеги скатывается на «милый» урчащий тон, Чимин решает время не терять и прямо со шкетом на одной руке возвращается к полкам с печеньем. Клубничный бисквит есть, поэтому следующим в телегу падает пару коробок шоколадного, после него печенье с шоколадной крошкой, с шоколадной начинкой, клубничной начинкой, и несколько упаковок вафель. Тоже шоколадных, разумеется. Сладкий бум какой-то. Отвлекает его собственный телефон, вибрирующий в кармане. Омега быстро берет трубку — Гу звонит. — Мамочка, ты где? — маленький голос родного щеночка вызывает непроизвольное урчание. Попустило дитёнка уже, это хорошо. — В магазе, — прижимает телефон щекой к плечу и отходит на пару метров дальше, к молочке, — сладкое взял. На том конце трубки он слышит и чувствует, как Гу улыбается и вскакивает с диванчика, радостно начиная расхаживать по комнате. В неразборчивом шуме динамика и тихого хихиканья прорезается чужой плывущий голос на фоне. Чимин хмурится. — Гу? — Мамочка, у нас дома ещё дядя Намджун. Он тебя ждет, говорит, — альфочка отворачивает головку от микрофона, но мамочка может расслышать: — Что-что? А, хорошо. — Что там такое, Гу? — блядь, ну понятное дело он знает, что там такое. Ебучие испанцы, в жопу их он ебал. — Дядя Намджун говорит, что ему нужно очень серьезно с тобой поговорить, — явно повторяя стальную интонацию офицера произносит малыш. — А ещё он привез нам фруктики. Апельсины, яблочки и какие-то волосатые шарики- Что? А, киви, точно! — О, фруктики, — тяжко вздыхает омега и закидывает в телегу пак йогуртов, — фруктики — это хорошо, детка. Киви тоже. — Да! Так что скорее иди домой, мы тебя ждем, — хихикает Гуки, а на заднем фоне низкий голос Кима что-то ему мягко приговаривает. Играются. Какой добрый дядя полицейский. — Хорошо, детка, — улыбается Чимин, — мамочка скоро будет. Звонок заканчивается, и он шикает себе под нос, закидывая мобилу в растянутый карман. Блять, сначала эти эспаньйолес, потом богатенькие говнюки, а теперь ещё и Джун. Если бы Хосок-и не был таким милым ребёнком, он давно съебался уже (нет). И какой вообще кретин продолжает держать возле своего ребёнка такую бешеную няньку? Неужели не видит, что сын боится её? Щас бы глянуть на морду этого папаши. — Сырки, сырки, — бубнит под нос, наклоняясь к нижней полке. Рука с мелким напрягается, но его вес — даже не минимум, который мужчина в зале таскал. Громкий топот отполированных туфель по плитке. Мужчина поправляет галстук, его густые темные брови нахмурены, а глаза встречаются со взглядом молодой няни его единственного щенка. «Вон он», — шепчет омега и выпячивает блестящие от блеска губки, жалостливо смотря. Юнги готов, блять, крушить, потому что, во-первых, он так и не доехал до работы, а во-вторых, его Хосока забрал какой-то омега, по словам Сону. Тяжелый рык застревает и бурлит в его горле, когда он резко кидается вперед, поднимает взгляд и… о, Боже, Господи, блять, Иисус. Это… вау. Черт возьми, если бы когда-нибудь председателю городского совета Мин Юнги — мецената, серьезного человека, альфу, — приставили к виску дуло пистолета и заставили признаться в том, на каких омег он задрачиваться до потери сознания готов, он бы в жизни не признался, что это такие, как тот, в чьих крепких руках сейчас посапывает его сын везунчик. Эта объемная фигура, большая грудь, пышные крепкие бедра, небрежная прическа. У Юнги очень большие проблемы, потому что идеальнее, божественнее, красивее омеги он, блять, в жизни не видел. Он долго пытался врать самому себе и быть нормальным, но, блять, сильная забитая спина у него перед лицом заставляет его позорно зардеть и поджать губы, захлопав глазами. Юнги правда так сильно любит спортивных и больших омег, которые могут сделать с ним так много. Ему хочется оказаться сейчас на месте своего сына. Без лишних вопросов. Но нет, боже. Он ведь пришел за сыном. Негромкий кашель привлекает внимание, и омега хватает очередную упаковку, выискивая сроки. — Че кашляешь? Астма? — любит он доебаться к людям, да. — Н-нет, — хриплый шепелявый голос звучит нервно, — внимание привлекаю. В-вы по телефону- — Привлекаешь внимание астмой? Бедный типа? Денег нет, говорю сразу. Блондинистая мамочка хмурится, переводя взгляд на незнакомца в… А, бля. Мужчина перед ним стоит в строгом черном костюме и поправляет галстук. Вороньи длинные волосы уложены назад и открывают высокий лоб и фигурные темные брови. Его взгляд прикован к сопящему комку на омежьих руках и изредка соскальзывает на его лицо. Что-то ему немного странно. Чимин отводит взгляд и промаргивается. Схавал чета не то с утра? Сердце ещё какого-то хуя заходится. Вот так вот не походил в зал две недели, и уже умирает, ну пиздец. Главное не откинуться здесь, а то вообще песня будет. Хотя, за окно платить испанцам не нужно будет… А Гу?! От мысли, что его щеночек останется один и будет плакать за мамой, становится ещё хуже. Не, рано ещё ему. — Папа Юнги? — усмехается омега, догадавшись. Альфа, кажется, давится воздухом. — Папа Юнги? — сонно вторит Сок-и и поднимает помятую мордочку. Кнопочка носика дергается — принюхивается. И, только унюхав родительский запах, глазки резко раскрываются и мальчонка уже тянет ручки к отцу: — Папа! Папа! Чимин мягко улыбается и аккуратно передает мужчине драгоценное тельце. Ладно, видимо отец все-таки нормальный, раз шкет так рад его видеть. Конечно, это не его собачье дело, но, блять, зачем тогда доверять сына такой злобной суке? Или это типичный сюжет любимых сериалов Сокджина, где у миллионера есть личная сосалка-горничная, которая на него претендует и ненавидит его детей, а он этого не замечает, потому что дохуя важный и занятой. Но потом в его жизни появляется «тот самый», которого полюбят его дети, сосалка-горничная будет ненавидеть и подставлять, и в итоге дохуя важный хер его погонит, и только после этого поймет, что на самом деле его любит, потому что: «В доме стало так пусто без него… нет запаха его волос, свежесваренного кофе, не слышен его заразительный смех…». Ну или как там драмы любят нагнать турки? Ну или кто там, блять, ещё снимает подобное? Латиносы? А потом любовь-морковь и медовый месяц на Бали. Ну, вообще он и сам подсел на такие сериальчики. Так что, да, теперь он типичная мамочка, которая утром выпроваживает мелочь в школу, убирает, готовит, а после бежит к подружке пить пивас под турецкие мелодрамы. Звучит круто, в принципе. Наверное, он бы так и жил, будь у него такой же Алехандро-миллионер, который обо всем позаботится. — Н-да, — негромко бубнит себе под нос Пак и зачесывает блонд назад. Взгляд цепляется за разноцветную фенечку, которую ему сплел сын, и Чимин поджимает полные губы: нужно поскорее найти работу, а не думать о хуйне. — Тётя Цимин помогла мне! Она делжала меня на луцках, гладила по шпинке и, — крошечка переходит на тихий-тихий шепот, чтобы злая няня его не услышала, — спасла меня от няни Сону. Но Пак прекрасно их слышит, а потому только хмурится. Так значит он знает, что его ребёнок боится этого омеги? Ну да ладно, похуй. Это не его дело, пусть сами со своим дерьмом разбираются, а ему отчаливать нужно: свой малой уже заждался. Мелкая нянька, как почувствовала, что говорят о ней, сразу же материализовалась у альфы под боком, собственнически обхватывая его руку. И смотрит так, падла, будто прирежет щас. Понятно теперь че он эту швабру держит возле себя. Любовнички. Но, опять же, ему поебать. Малого правда жалко… Но поебать. Он ещё ебучим Диасам, скорее всего, новое стекло торчит. Пидарасы. А ещё офицер к нему приперся как раз таки по этому делу (ну, и не только), так что валить нужно. — Спасибо Вам- — Лан, я пшел, — перебивает альфу, обращаясь к Хосок-и. Чимин аккуратно треплет шелковые волосики, получая яркую улыбку-сердечко, и усмехается. Хороший мальчишка. — Я- Я могу как-нибудь Вас отблагодарить? Деньги? — кошачьи глаза бегают по фигуре напротив. Блондин перед ним только разворачивается и уходит, помахав рукой на прощанье. И Мин уверен — это было адресовано только его сыну. Юнги прижимает щенка к себе и кусает губы, смотря на забитую спину удаляющегося омеги. Тонкая ткань его майки совсем ничего не прикрывает, поэтому он может рассмотреть огромную голову горгоны, змеи которой словно движутся на переливающихся мышцах. Альфа сглатывает, наглаживая спинку своего сына. Черт возьми. — На няньку новую лучше деньги оставь, — прилетает насмешливое. Не будет он нихуя брать от этих буржуев ебаных. Пусть лучше о щенке своем подумает, а не благодарностях. Альфа же только вздыхает и целует сына в лоб, позволяя обнять себя. Сону своим звонком развернул его прямо на полпути, и поэтому Мин мчался в этот треклятый супермаркет как сумасшедший, чтобы разобраться с «ненормальным омегой, который угрожает и не отдает мне Сок-и». Но стоило увидеть, как собственный щенок мягко сопит на чужом плече и жмется ближе, вывод напросился один: нужно всё это заканчивать. — Ну ты видел его вообще? Такой… хамоватый и грубый. Буквально во всём: эти татуировки, эта одежда, эта обувь, — кривит славную мордочку няня, притираясь щечкой к сильной руке альфы. Своего альфы. Будущего. — Как такие омеги могут вообще кому-то нравится? Это ведь просто уродс- — Сону, — выдыхает Юнги, прикрывая глаза. — Да, милый? — карамельно тянет омега, зачесывая каштановые прядки за ушки. — Прекрати. Не веди себя так, — мужчина отходит и слышит маленькие недовольные пыхтения своего щеночка. Его лицо разглаживается, и альфа ласково к нему обращается: — Сок-и, детка, что такое? Ребёнок хлюпает носиком и трется щечкой о плечо папы. Он наконец-то решился всё-всё ему рассказать. — Хоцю длугую няню, — роняет горькие слезки альфочка, сжимая в крошечных ладошках пиджак папы, — хоцю тётю Цимина. Сону меня обижает и бьет по луцькам, когда, — малютка икает, — когда ему хоцецтся, потому цто он меня не любит… Я боялся тебе лассказывать, потому цто он говолил, цто ты мне не повелишь… Крошечка задыхается в рыданиях и прячет мордочку в шее отца, ища защиту. Благодаря тёте Чимин он смог набраться смелости, потому что она такая крутая и так защищала его. Юнги широко раскрывает глаза и резко разворачивается к застывшему омеге. Что? Темные глаза бегают по сжавшейся фигуре няньки, и он свирепеет. Что, блять? Он об этом слышит впервые, потому что Сону с ними всего месяц. Блять, он был настолько занят всё это время, что пришлось полностью доверить своего щенка этому омеге, даже не догадываясь, что крошечке пришлось пережить. Бил по ручкам? Обижал? Мужчина хватается за голову, потому что он, блять, даже и подумать не мог, что столкнется с таким. Сону казался… довольно приятным? Не глупый, с педагогическим образованием, согласившийся перебраться к ним, чтобы денно и нощно быть с Хосок-и, который с самого раннего детства не знал тепла матери, тепла омеги. Разумеется, ему, как отцу-одиночке, и самому было приятно нахождение омеги в его доме. Не сказать, что няня вызывала в нем какие-то особые чувства, но его внимание льстило одинокому альфе, а потому Юнги… пропускал мимо ушей и глаз все признаки плохого отношения к Сок-и? Прокручивая в голове последний месяц, он и правда может вспомнить странное поведение сына: как тот всегда бежал к нему и будто прятался; много пыхтел и скулил у него на руках вечерами, будто что-то очень сильно его тревожит; стал тише и начал хуже кушать. Боже. Он был так… слеп. Черт возьми, он плохой отец. Плохой папа. — Ты трогал моего сына? — сквозь зубы шипит Юнги. Устраивать разборки посреди магазина не хочется, но он просто не может справиться со вспыхнувшей внутри злостью. — Ю-Юнги, нет, — машет в отрицании руками омега. — Я- Я- Это не так! Веришь ребёнку? Э-это ведь смешно. Омега нервно улыбается и зачесывает шелковые волосы за ушко. Да что вообще происходит? Как может в один момент всё взять и принять такие обороты? Они ведь просто вышли в магазин за сраными продуктами! — Ты уволен, — отрезает альфа. — Что? — пищит Сону, распахивая глаза. — Т-ты не можешь! У нас договор на полгода! Т-ты… Ты должен мне выплатить компенсацию! — Поехали. И встреча с тётей Чимин оказалось судьбоносной.

***

— С Вас двести тридцать восемь долларов, девяносто шесть центов. — Картой, — вздыхает Чимин и достает с кармана пластик. Че за цены такие невменяемые? Взял ещё овощей, несколько паков сока, воды, мяса и в детском отделе ланч-бокс для Гу с этими щенками, которых он любит. Ну и фломастеры ещё докупил: уже когда к кассе подходил вспомнил, что в прошлый раз они забыли их взять. А кроха у него творческий — любит рисовать, разукрашивать, лепить. Это круто, это здорово. Чимин увлечения сына поддерживает всеми руками и ногами, потому что он, как человек без особых талантов, губить будущее сына не намерен. Хочет рисовать — пускай. Захочет, пусть хоть на балет пойдет. Главное, чтобы ему нравилось, правильно? — Оплата прошла, хорошего вечера, — устало улыбается кассир. — Ага, взаимно, — не менее заёбано отвечает блондин. Бля, курить охота. — Мамочка! Автоматические двери открываются и в помещение вбегает любимый щеночек. Мальчишка топает крохотными ножками в босоножечках по плитке и беззубенько улыбается, вытянув ручки. На нем костюмчик из футболочки и шортиков. Неужели сам переоделся? — Детка? — удивленно вскидывает брови омега и подхватывает Гу на руки. Следом за ним входит офицер, пряча кобуру за полы пиджака. Чимин облегченно выдыхает и улыбается: — Намджун. — Мы с дядей Намджуном приехали тебя забрать, — хихикает, притираясь пухленькой щечкой к щеке мамы. Он так соскучился за ней! — Мамочка не должна носить тяжелое, правда, Гу? — поглаживает спинку мальчугана офицер и широко улыбается, показывая славные ямочки на своих щеках. Гу соглашается с ним и кивает болванчиком головкой. — Здравствуй, Чимин. Омега кисло улыбается и чешет репу, смотря виновато на мужчину: — Здарова, Ким. А ты… какими судьбами? — нервно посмеивается и плетется на выход за катящим тележку альфой. — Уж не из-за Диасов? Непривычная духота после прохлады супермаркета ударяет прямо в лицо и забивает легкие, и мамочка пытается вдохнуть полной грудью побольше забитого жарой воздуха. Тяжко. Персиковое вечернее небо окрашивает все вокруг в теплый рыжий, и тычущаяся мордочка сына становится мягко-оранжевой, песочной. Чимин целует его в лобик, улыбаясь маленькому игривому тявканью. — Из-за них самых, — буднично отвечает мужчина, подходя к служебной тачке с типичным красно-синим колпаком сверху и открывая багажник. Хуёво. — Так прикинь — помидор вонючий мне в голову пульнули, скоты! — старается оправдать себя Пак, чем вызывает усмешку на полных губах копа. — Ну а ты? Мужчина захлопывает багажник и облокачивается о него бедром, смотря на блондина. — Ну, а я… кинул его обратно? — гладит по спинке Гу и смотрит исподлобья, как нашкодивший щенок. — Ты у меня спрашиваешь? Бархатный смех альфы заставляет омегу раздраженно вздохнуть и надуть губы. — Да бля, они сами виноваты! Орали бы дальше, так нет — нужно устроить вышибалы. И нихуя мне не стыдно: была бы возможность — переебал бы там всем, — хмурит брови Чимин и тычет пальцем в грудь Намджуна. — Они ещё и на Гу иногда рыпаются во время своих перепалок, так что точно заслуженно было бы. Ёбнутая семейка, ты лучше бы к ним наведался, чем… чем приставать к бедной матери-одиночке. Со вспыхнувшим надутым смешком произносит последнюю фразу омега и садится в тачку под громкий хохот офицера. Ну и че он ржет? По фактам ведь все разложил: эти соседи ебанулись вообще в край. Сегодня помидор, а завтра, блять, перестрелку устроят. Дверь водительского сидения хлопает, и тачка, рыча, заводится. Включается и радио, по которому крутят какую-то мягкую мелодию. Музыка расслабляет, его малой любит её слушать: быстро засыпает под неё. — Да я ведь и не пристыдить тебя пытаюсь, Чимин, — мягко улыбается Ким, отсмеиваясь. — Мы ведь не про мораль, — альфа выруливает со стоянки и опускает солнцезащитные очки с макушки на переносицу, — мы про закон. И ты его нарушил. — Это была самозащита, — бубнит мамочка, утыкаясь лбом в стекло, и смотрит на пролетающие за окном здания, пальмы, машины, неоновые вывески. — Самозащита, — по-доброму усмехается Ким. — Ты ведь понимаешь, что… — Денег у меня нет! — рявкает блондин, а после чуть тише добавляет: — Пока что… Работу ищу я! Так что нет у меня сейчас лишней зелени, чтобы окна этим придуркам новые покупать. Это они мне вообще-то ещё должны! — снова тычет пальчиком в недовольном жесте, сталкиваясь с мягким взглядом альфы в зеркале. — Моральную компенсацию, как минимум. Со стороны водительского слышится тяжкий вздох, и Пак чувствует стыд. Ну да, он, блядь, бедный! Всегда был бедным! Всегда был, а значит стесняться не должен, но перед Намджуном все-равно неудобно. За стекло это ебливое все равно платить нужно будет, а то, что он сейчас на альфе срывается, так это всё до пизды. Наоборот, спасибо сказать должен за то, что не повязал, так ещё и домой подвез. Чимин поджимает полные губы, поглаживая головку Гу, и поднимает глаза. — Ты это… спасибо, короче, — неловко звучит омега. — За всё. Я не должен был так себя сейчас вести… Я заплачу им, только мне нужно немного времени, правда. Нужно найти работу и- — Я уже заплатил. — Что? — Чимин вскидывает брови. Что? — Говорю, заплатил я уже, — посмеивается альфа. Чимин не из тех омег, которых легко вывести на эмоции. Он вообще не помнит, когда в последний раз плакал. Ему и не положено, в принципе. Он мама, он должен быть сильным, должен дать своему щенку все самое лучшее, должен заботиться и вытирать его слезы, а не свои. Да и чего ему плакать-то? У него есть Гу — а это уже повод быть счастливым. У него есть дом, еда, его щенок здоров, он сам — тоже. А всё остальное — это такое: наживется, заработается, купится. Самое главное счастье в его жизни — благополучие Чонгук-и, а всё остальное он уже порешает, хуйня вопрос. Но сейчас в носу предательски щиплет, и мужчина шикает, отворачиваясь к окну. Ему требуется несколько мгновений, чтобы проморгаться и проглотить ком в горле. — Я всё отдам, — сдавленно звучит мамочка, прижимая к груди своего сопящего щенка. Намджун только усмехается, заезжая на знакомую улицу. Другого он и не ожидал от этого омеги — Чимин не любит быть в долгу, он прекрасно об этом знает. Но сейчас его волнует немного другое. — Лучше расскажи мне, как там он.

***

Неразборчивый фоновый шум разговоров по телевизору разбавляется тихим потрескиванием сгорающего табака при очередной затяжке и детским сопением. Маленький альфочка не слазил с мамы с того самого момента, как они встретились в магазине, поэтому прощался с офицером и раскладывал продукты Чимин с щенком на руках. Сейчас же они в гостях. Это как маленькая традиция — приходить к Сокджину ближе к вечеру, курить, пить пиво и разговаривать. Иногда что-то смотреть, реже — что-то готовить. — Бля, и почему мы в таком районе говёном живем? — вздыхает старший. — Хочу в Мид-сити или какой-нибудь Французский квартал, на Бурбон. Сидеть на большом балконе и хавать сыр с вином, а на Марди Гра выглядывать из окон и наблюдать за всем этим разноцветным бесовством, — мечтательно тянет Сокджин. — А вечером ко мне будет приходить мой альфа и прямо на этом балконе тра- — Э, — быстро выдыхает едкий дым в сторону, — ты на поворотах притормаживай-то, — Чимин прикрывает уши малому ладонями. Тот взбрыкивается, как бык на корриде, — взрослый уже дохуя. Плетёное кресло мерно покачивается, и Ким тягостно вздыхает, закатывая глаза. Нихуя эта простота не понимает всю глубину его личности, заебали. Омега сворачивает самокрутку прямо на кофейном столике и закуривает, вглядываюсь в пурпурно-апельсиновый закат. Красиво, красиво. Обилие золотых колец на его пальцах цокают, шоколадные кудри блестят в очередной укладке и даже чуть поплывший за целый день макияж не портит всю его очевидную омежью обворожительность и тонкость. Сокджин очень красивый. Просто изумительный. — Вот ты за альфу всё говоришь, а как же офицер? — лукавые глаза Чимина внимательно вперились в напрягшуюся фигуру друга. — Он за тобой сколько уже бегает, м? Года два? Фарфоровые щеки Сокджина розовеют, а взгляд загорается, стоило только упомянуть Намджуна. Эти двое давно уже друг в друге, и это видят и замечают все, кроме них самих. Сокджин наличие каких-либо у себя чувств отрицает (пытается, по крайней мере), да и поползновения копа в свою сторону рассматривает больше как дружеские, не до конца веря, что такой альфа может им интересоваться. А Намджун действительно такой альфа: сильный, надежный, образованный, мягкий и просто невероятный человек. Он воплощение того самого отважного героя, который прыгнет под пулю и пожертвует собой ради других. Он… действительно хороший человек. Чего не скажешь о Джине, который в восемнадцать съебался с детдома, с пято́к лет проработал в местном французском притоне (что примечательно, так это то, что пиздят там все на каком-то всратом каджунском диалекте), а чуть позже отсидел тройку лет за сутенерство. И вот сейчас, на старости лет, как он сам любит выражаться, подторговывает хуёвым табаком и кое-чем ещё. Наверное, не будь этого кое-чего, омега особо и не парился бы: табак не такая уж и криминальщина, в отличии от коаксила. Вообще антидепрессанты без рецепта не продают, но, как известно, спрос порождает предложение, а у тех же проституток спрос на эти пилюли просто огромный. Ну, а что? Трахаться каждый день за несколько баксов и стирать пилотки в кровь — это не самое приятное занятие в этой жизни, знаете ли, тут крыша легко едет — проверено. А душевные раны и проблемы с башкой «лечить» чем-то да нужно. Сокджин по себе знает: сам недавно слез с тианептина. Ну, как недавно, — два года назад. Когда на горизонте появился новенький офицер. — Блядь, да Джуни ведь, — омега жует пухлые губы, — он ведь хороший. Слишком хороший для меня. Я ему не подхожу, я плохой омега. Таким, как Джуни, нужен в пару кто-то такой же хороший и образованный, интересный. А я что? Единственное моё образование — школа и уроки от старой шлюхи-каджунки, чтобы в борделе можно было понять, о чем они там пиздят вообще. И что такой омега, как я, смогу дать ему? Мужчина поправляет пышные медные кудри и вздыхает, грустно потупив взгляд. Каждый раз заводить разговор о том, как сильно он не подходит этому альфе, уже как традиция. Как своеобразная панацея. Потому что, осознавая всю свою непригодность, Сокджин все равно ждет, что сможет превратиться в Золушку и его смогут полюбить, вытащить из этого мира грез. Ждет и продолжает, потому что ему нужно выговориться: — Да и слышал ведь, что ему недавно поручение какое-то новое выдали? Я подробностей не знаю, но по тому, как сейчас отлетают некоторые мои знакомые и поставщики, думаю, всё становится ясно как день. Чимин задумчиво мычит и выпускает струю плотного дыма вверх, свободной рукой прижимая к себе сына. — Да может, если начнешь с ним мутить, он на тебя и не подумает никогда? Будет коп под крылом — будет какое-никакое алиби. Да и тем более, ты ведь максимально не выглядишь как кто-то подозрительный, — вскидывает брови Пак, смотря на друга. Старший омега на такое простодушие насмешливо качает головой и запахивает газовую накидку, смотря на Чимина своим шельмоватым взглядом. — Мои пять килограмм коаксила в полу, — Сокджин усмехается и стучит каблучком по старым деревянным половицам, — так не считают. Ну, конечно. Прятать это говно в полу — какой-то своеобразный фетиш Кима. Кажется, что если он однажды кого-то грохнет, то тоже в полу трупак замурует. Мамочка закатывает глаза и громко хохочет, прижимая головку альфочки ближе к груди, чтобы тот так сильно не трясся вместе с ним. Гу что-то невнятно бурчит и елозит на её крепких бедрах, приоткрывая глазки. — Поэтому, да, — продолжает Ким. — Мне бы кого-то… просто богатого было бы достаточно. Хорошего отношения я не знаю, так что сравнивать не с чем, жалуюсь тоже мало, зато ртом хорошо работаю. Омега хихикает и пожимает плечами, затягиваясь. А Чимин усмехается, стряхивая пепел: — Ты не меняешься. Кроха на нем копошится, трет кулачками глазки и осматривается по сторонам, и мамочка целует его в лобик. Проснулся. — Ну, а че ты хочешь сказать, что не хотел бы лучшей жизни для себя? Ну или для малого хотя бы, — хмыкает, выплёвывая какое-то сухое говно. Не табак, а сено какое-то обоссаное. — Огромный дом, куча денег и возможностей, куча еды. О, я ел бы то дорогущее лимонное мороженое из тех красивых бутиков каждый день, — мечтательно тянет омега. — И накупил бы море украшений, косметики. Улыбка на его полных губах кривится, и мужчина сокрушается окончательно, сгорбившись. — Я ненавижу бедность, Чимин. Я устал от неё, — опечаленно шепчет. — Я просто хочу мороженого и кучу розовых безделушек. Это ведь не много, да? — Ким смотрит полуистерично, выискивая в родном лице напротив хоть каплю непринятия. Но Чимин смотрит мягко, ласково. — Мне тридцать пять, а я все ещё хочу игрушек, сладостей и сходить в парк аттракционов. И думаешь, Джуни нужен кто-то настолько жалкий? В огромных невероятных глазах застывают горькие слезы, и он тихонько извиняется, и тянется к салфеткам. Сокджина… жалко, как бы ужасно это не звучало. Жизнь этого омеги ещё хуже сложилась, чем у него, так что, конечно, он может всё понять. Может понять друга и его стремления, может понять его жадность, его некоторую холодность и жестокость по отношению к вещам, расчетливость. Для старшего омеги мир — вечное поле битвы, вечные страдания и тяготы. Он не воспринимает эту жизнь как что-то хорошее — для него такие мысли просто сюрреалистичны. Он никому не доверяет и всегда делает больно первый, как загнанный зверь, потому что любые взаимодействия с другими людьми пугают его настолько сильно, что он становится по-настоящему плохим человеком. Ему страшно, поэтому он рычит, кидается и всегда защищается. Даже когда ему хотят помочь, даже когда без злых намерений, даже когда от чистого сердца. Сокджину всегда так сильно страшно, так страшно. Деревянные половицы веранды трещат, когда Гу спрыгивает с бедер мамы и бежит к стеклянному столику, хватая с тарелки большой персик. Сладкий сок стекает по маленьким пальчикам, и Сокджин грустно усмехается, отвлекаясь от своих мыслей, когда этими же пальцами тот хватается за плотные бедра Чимина, залезая обратно. Но блеск глаз вызывает другое: как Пак мягко улыбается и прижимает крошку к своей груди, абсолютно не брезгуя. Все-таки Гу — его маленькое благословение. — Для малого хочу, — поглаживает шелковые кудри на маленькой головке. — И для себя… тоже, — неуверенно. Он молчит, но тишина эта недосказанная, с повисшими в воздухе неозвученными словами, поэтому омега продолжает: — Ты не жалкий, Джин. Мы не жалкие. У меня есть Гу. Ты видишь, как один человек смог поменять меня? И у тебя тоже есть такой человек, детка, — старший улыбается, мотая головой, но блондин настаивает: — О, и не нужно мне так улыбаться. Он любит тебя, Джинни. Намджун уже два года с ума по тебе сходит, он даже не дышит в сторону других. Пожалуйста, дай себе шанс. — Но я плохой, — разбито шепчет омега, роняя кристаллы слез, — я грязный омега. — Ты не плохой и не грязный, Джинни, — сердце Чимина сжимается и болит за друга. Пушистые медные кудри на его головке мягко касаются щек, большие губы чуть дрожат, а мягкие порцеляновые щеки покраснели, и он выглядит как ангел. — Ты удивительный. И твоя пара ждет тебя. Твоё счастливое будущее ждет тебя. Вы ведь почувствовали это, когда в первый раз встретились, правда? Старший часто-часто кивает и заплаканно-нежно улыбается, вспоминая первую встречу со своим Джуни. О, альфа тогда только перевелся к ним из соседнего небольшого городка и перепутал дома. Вместо сорок третьего дома, в котором чуть дальше по улице тогда жили двое малолетних торчил, он постучался к нему, в его тридцать четвертую дверь (как иронично). На нем тогда была черная облегающая футболка, штаны с военной раскраской (Джин до сих пор не может запомнить, как они правильно называются) и высокие берцы на грубой шнуровке. А ещё кобура, да, точно. Бо-оже. Говорить, что этот образ преследовал его во снах, думаю, смысла нет, но смутился в тот день не только омега. Широкие глаза альфы и краснеющие скулы Сокджин хочет запечатать в картине и повесить себе в спальню, потому что взгляд, которым офицер окинул его тогда, был таким… боготворящим. Словно он, в шелковом халате, бигудями на голове, размазывающий крем по рукам — самое прекрасное, что альфа только встречал в своей жизни. А ещё аромат их феромонов, дурманящий голову, подскочившее и забившееся чаще сердце в груди, и неописуемое счастье, подобное которому никто из них прежде не чувствовал. Они истинные, они предназначены друг для друга. Сокджин не обречен. А ещё он очень сильно любит своего Чимина. Они оба не обречены, и он со всем своим оставшимся теплом желает другу найти и своего избранного. На какое-то время застывает тишина. Чимин устремляет нечитаемый взгляд куда-то вверх, раскинув руки по спинке кресла. Гу удобно мостится на мягкой груди мамы и сопит, пережевывая мякоть и сжимая короткими пальчиками большой фрукт. Без зубов, наверное, хуёво. Мягкая усмешка трогает сухие губы, и омега опускает взгляд на блестящее от сока лицо ребёнка, затягиваясь. И продолжает недавнюю тему, вытаскивая мокрую салфетку из упаковки: — Радуйся, что не в Треме живем. Там уже были бы рабынями, и крутил бы ты свои самокрутки говяные для какого-нибудь черножопого, в подвале, — хрипло смеется Пак, зажимая зубами сигу, и аккуратно приподнимает лицо сына. — Фу, как ты можешь так их называть, — хихикает старший и вытирает мокрые щеки, похрюкивая в своей манере. — Половина твоих мамочек в зале были цветными и любили тебя. Шатен сбивает пепел в чашу с недопитым чаем. — Ну дак они не из Треме ведь, — Чимин закатывает глаза, вытирая мордочку недовольно мычащему альфочке. — Сиди спокойно, — строго. — Да и вообще, я тоже их люблю, ну. Уолтер и Франциско — помнишь, какие они душки? До сих пор мне пишут, спрашивают, не хочу ли пойти работать тренером в новый зал. — Да помню-помню, — хмыкает Ким, непроницаемо смотря куда-то вдаль. Пепел на конце его сигареты трещит и сгорает короткими рыжими бликами. — А ты не хочешь? — Че не хочу? Чимин сворачивает салфетку в шарик и кидает на стеклянный столик. — Ну в зал, бля. В зал новый пойти, — закатывает глаза Джин. — Неа, — отрезает. — После «Урсулы» никуда не хочу. Это был единственный омежий зал в нашем городе, а ебучим козлам из мэрии и он не угодил. И почему у некоторых альф такое хрупкое эго? Всё для них, всё для них. Мужчина устало вздыхает и прикрывает глаза. Маленькое копошение любимого щеночка привлекает внимание, и блондин опускает на него теплый взгляд. Гу обхватывает короткими ручками талию мамы и укладывает голову на большую мягкую грудь, прикрывая глазки. Перекусил и снова спать. Чимин тушит бычок в стеклянной пепельнице и подтягивает сына поближе, поглаживая спинку и целуя растрепанные волосики. Завтра у кого-то первый день в школе. Завтра кто-то станет совсем взрослым. На лице у мамочки грустная улыбка. Его Гу так быстро растет. Первый класс, потом средняя школа, старшая, колледж, университет. Чимин с самого рождения щенка откладывает деньги на его будущее. Даже если это будет не учеба — они все равно будут для него. Треск сверчков, еле слышное сопение уставшего за этот нелегкий день сына, шум рекламы на телевизоре и тишина опустившихся на землю холодных сумерек. Сокджин включает свет и кутается в своей накидочке, стряхивая с ног шлепки на каблучках и поджимая те под себя. Они живут по соседству, так что спешить особо некуда, но Чимин все равно аккуратно встает, придерживая задремавшего сына. Завтра им рано вставать, завтра школа. — Мы уже пойдем, — негромко прощается блондин, покачивая кроху. — Завтра в школу. На пухлых губах у обеих омег играют улыбки, и темноволосый кивает. — Взрослые вы уже какие, — ехидненько хихикает. — А то, — мамочка аккуратно похлопывает своего щенка по жопке, на что тот недовольненько мычит. — Ладно, мы пошли купать попы и ложиться спать. Спокойной ночи, Джин. Ким зачесывает медные кудри за ушки и подходит к семье, целуя каждого в щечку. — Спокойной ночи, мои хорошие. Ложатся спать они ровно в десять, как и планировали. Ну, как «они» — Гу. Напаренный, с красными щечками, душистой головкой и в своей пижамке сладко сопит, подмяв щечку. Чимин расцеловывает его всего, гладит по головке и спинке, и только после этого крошка засыпает. Это хорошо, что он так быстро смог расслабиться, потому что перед волнующими событиями всегда слишком много мыслей, страхов, ожиданий. Гу же эта участь обошла стороной, так что омега спокоен: его ребёнок хорошо выспится. Светлая дверь в комнату альфочки тихонько прикрывается, и Пак устало выдыхает, спускаясь в гостиную. Приглушенный свет, горячий чай на столе и небольшая картонка рядом будто приглашают к себе, и омега не может отказать. Матово-черная, с кричащим розовым неоновым текстом: «Dolls, стрип-клуб». Блондин матерится себе под нос, вспоминая тот день, когда в последний день занятия в зале один омега всунул ему в руки эту визитку и сказал, что ему всегда будут рады в их заведении. Так же щебетнул ещё что-то про хорошую зарплату, щедрые чаевые и воспитанных клиентов. Блять. В своей жизни он только стриптизером и не работал, если честно. Пухлые губы растягиваются в усмешке, и счастливая мамочка альфочки делает глоток чая и тащится на диван. Проходит пальцами по матовой поверхности, вчитывается в буквы, номер телефона. В принципе, его ничего не останавливает, потому что от прошлой тысячи на карте осталось чуть больше семисот баксов, Гу идет в школу, а там сто процентов бабки выкачивать будут как нехуй делать. Чимин вздыхает в последний раз и снимает телефон с блокировки, в очередной раз улыбнувшись из-за фотки щеночка. Цифра появляется на экране за цифрой. Гудки. Секунда, две, три, пять. Омега кусает полные губы. Сердце стучит набатом ушах, ладони потеют. Он хочет уже сбросить, но…. — Алло?

***

На разъебанном экране старого айфона у Чимина стоит малой. Ещё совсем мелкий — года три ему здесь может, — сидит в адидасовском костюме на кортонах. Пухлощекий, сладкий такой. У омеги каждый раз ебальник трещит по швам, когда он включает мобильник время посмотреть — ну такой уже забавный он там. Любит он сына сильно, очень. Гу это ведь, считай, часть него, из пизды его вывалился. А оттуда говно всякое не падает, как известно. — Ма, а с меня точно не будут смеяться? Малой неуверенно топчется перед зеркалом в своих новеньких джорданах (ух, Чимину жопу пришлось порвать ради них), серых спортивках и оверсайз футболке с Халком и явно в восторге от своего внешнего вида: мамочка полностью выполнила все-все его пожелания. Вот только Гу не обычный ребёнок. Гу… слишком взрослый. И поэтому он понимает, что даже если тебе что-то и нравится и ты чувствуешь себя в этом уверенно, это не значит, что на плохие слова других тебе будет всё равно. А он не хочет, чтобы его обижали. Каким бы противным мальчишка иногда не был, а все равно остается всего лишь маленьким ребенком, которому трудно переживать такой стресс. Гу альфочка очень-очень чувствительный, эмпатичный. — Да я им ебальники там всем набью, — буднично отвечает мамочка, вытирая влажные волосы полотенцем. — Детям? — хмурит бровки малой, смотря своими огромными глазищами на омегу через отражение в зеркале. — Не. Родителям их, которые воспитали тварей. Думаю, им полезно будет. Чимина оставляет сырое полотенце свисать с плеч и подходит к сыну, подтягивая треники и присаживаясь перед ним на корточки. Омега аккуратно берет в свои ладони крошечные ладошки альфочки и перебирает коротенькие пальчики. Пухлые губы растягиваются в ласковой улыбке, и неуверенный малыш тут же несмело улыбается в ответ, смотря исподлобья. Гу очень-очень любит свою мамочку: она у него самая лучшая. Мамочка никогда на него не кричит, никогда не обижает и не считает Гу глупеньким, наоборот — всегда слушает, пытается всё объяснить, много обнимает, покупает сладкое и всегда-всегда очень сильно старается для Гу. И поэтому он тоже будет стараться для своей мамочки. — Мама любит тебя больше всех на свете, крошечка. Ты умный, славный и добрый альфа, Чонгук-и. И у тебя будет много-много новых друзей в школе, ты обязательно всем понравишься. И твоя новая одежда тоже. Мамочка всегда на твоей стороне, малыш, ничего не бойся и делись со мной всем. Никто не должен тебя обижать, слышишь? Ты никогда не должен терпеть плохое отношение к себе. Чимин разъебет там всех, если его Гу сделают больно, если его Гу будет плакать. Дети настоящие ублюдки, о, он это как никто другой знает. Особенно богатенькие, из хороших семей, родители которых нихуя ими не занимаются, а те после вырастают отбросами, считающими себя лучше остальных. И не дай Бог его крошка столкнется с такими. И не дай, блять, Бог эти маленькие уродцы что-то сделают его сыну. — Гу тоже любит мамочку, — тихонечко отвечает маленький и обхватывает короткими ручками его шею, пряча носик в пахучем местечке. Мамочка всегда пахнет чем-то нежным и свежим. Иногда сигаретами, а иногда, как сейчас, ещё и кокосовой пахучкой, которой она мажет подмышки. Вкусная. Мальчик глубоко-глубоко втягивает родной аромат и на выдохе шепчет: — Очень-очень. На часах почти восемь, и семейка Паков уже на месте, перед большим кирпичным зданием. В чат их класса скинули сообщение о том, в каком кабинете будет находиться класс альфочки, поэтому сейчас они неторопливо поднимаются по ступенькам к прозрачным дверям. Малому, кажется, нормас. Он осматривается по сторонам, хлопает большими оленьими глазками и ахает, держа мамочку за руку. Чимин тоже как-то похуй, он спокоен. Главное, чтобы грузить не начали — у него и так башка хуево работает. А так всё нормально, переживут. — Э, а как училку зовут? — застывает перед дверью омега и чешет репу, зевая. И кто вообще придумал вставать в такую рань? — Мистер Томсон, ма, — закатывает глазки мальчуган. — Просыпайся давай. — А, точняк, — лениво тянет и дергает ручку. Кажется, вся эта лабудень уже началась, потому что всеобщее внимание резко сместилось на него с малым. Омега приподнимает бровь и осматривает помещение острым взглядом, замечая, что родители сидят впереди, когда как детки играются где-то в самом конце большого просторного помещения. Чимин закрывает за собой дверь и кивает щенку в сторону будущих одноклассников, а сам падает на свободное место, подтягивая треники. — И Вам здравствуйте, мистер Пак, — звучит знакомый шепелявый голос, и омега тут же вскидывает брови, когда замечает у доски того самого. Этого, блять… Папу Юнги? Альфа смотрит кошачьими глазами недовольно, словно ему насрали под ноги, не меньше. Кто-то явно встал не с той ноги. Потому что Чимин сомневается, что он одним своим появлением мог испортить настроение. Ну, только если особо мнительным. — Да я вроде не здоровался. Омега закидывает ногу на ногу и сгибает её, держась за грубый ботинок. Он снова зевает, откидываясь на спинку стула, и тяжко вздыхает. Мамочки по бокам от него чета шушукаются, мужик у доски (папа Юнги) чета бухтит, а Чимину хочется одного — прийти домой и завалиться спать. Он уже заебался, если честно. Поебать ему на этого нестабильного папашку: по няньке, которую он выбрал для сына, уже можно сделать вывод о его адекватности. — Ваш сын, кстати, тоже не поздоровался, — слышится откуда-то рядом, и Пак складывает руки под грудью, прикрывая глаза. Кудахтанья эти, блять. — Гуляй, — бесцветно бросает мамочка, даже не думая реагировать на подобное. За своим спиногрызом пусть следит лучше. — Да как Вы-! — И так, так как у нас есть новоприбывшие, повторюсь: классный руководитель назначил меня ответственным за все вопросы, касающиеся нашей группы. То есть все финансовые… Чимин приоткрывает глаз и окидывает взглядом альфу. Кто вообще в здравом уме будет заниматься такой хуйней? Он педик, че ли? Потому что в комитет идут либо озабоченные мамаши, желающие контролировать не только своего дитёнка, но и других матерей и их щенков, либо альфы-педики, которые дохуя волнуются за своё чадо и им по приколу заниматься всеми этими сборами денег на поездки, организацией праздников и тд. Но эти мысли он решает оставить при себе: нахуй оно нада собачиться здесь с кем-то. Сегодня, кстати, ему нужно на восемь часов в клуб — будет небольшое «собеседование». Так как некоторые омеги его знают, то испытательный срок пройдет быстрее, как и небольшое обучение. У Чимина хорошее тело, отличная гибкость, а научиться вертеться на шесте — это уже мелочи жизни. Про зарплату ему рассказали в общих чертах: ставка пять тысяч баксов, плюс чаевые и приватка. По поводу «приватных выступлений» тоже объяснили коротко и четко: просто танец, по желанию клиента — без одежды. Никаких прикосновений и траха нет — это запрещено, так что мамочка может не беспокоиться. Максимум — потереться, потрогать, попиздеть. Так что, в принципе, Чимину подходит — у него стыда нет. Это почти как в зале, только полуобнаженным, на каблуках и шесте. — Так же хочу отметить, что у нас есть дресс-код, — кошачьи глаза надменно осматривают помещение и останавливаются на одном конкретном семействе, с которым — ох, он уверен — будет очень много проблем, потому что божественная омега из его влажных снов — грубая мамочка. Очень грубая. А ещё из-за неё у него возникли небольшие проблемы вчера вечером.

***

— Юнги, постой, ну дай же мне объясниться, — хватается за темный рукав пиджака омега, смотря влажными глазами. Он уходить не намерен. — Это всё просто недоразумение, это- — Недоразумение — «что»? То, что ты возымел наглость считать себя хозяином этого дома? Поднимать руку на моего сына? — гремит мужчина, сжимая кулаки. Он в ярости. — Это, — сцепляет челюсти и шипит, — уму не постижимо, мистер Ким. — Но- — Без «но». Уходи сейчас же, иначе мне придется поступить очень и очень нехорошо, омега, — кошачьи глаза смотрят сквозь ледяной мрак с недобрым прищуром. Няня в чувствах срывается и заносит маленькую ладошку, чтобы ударить, но терпение альфы лопается, и тот хватает больно. Очень больно. Сжимает тонкое запястье, и Сону уже где-то это видел, и тащит на выход, пока угрожающий рык магмой бурлит в его груди. Как можно быть таким… наглым? Бесчувственным? Поднимать руку на ребёнка? Мин выставляет мужчину за дверь, сдерживая себя из последних сил, и глубоко дышит, прикрывая глаза. Нужно держать себя в руках, потому что у него щенок, который ждет его сейчас. Который нуждается в нем, и перед которым ему нужно ещё долго и усердно извиняться, зацеловывая маленькие пострадавшие ручки. Его Хосок, его нежный ребёнок. Так долго молчал и терпел. Господи. — Крошка, где ты? — мужчина аккуратно заглядывает в гостиную и находит альфочку на кожаном диване, тянущего носиком и смотрящего мультики. В крохотной ручке зажат банан, который щенок потихоньку кушает, и Юнги очень плохо. В глазах маленького застыли слезки, но тот старательно их сдерживает, вытираясь ручкой. Только сейчас Мин замечает небольшие синячки на них. Вот… сука. Мужчина снова глубоко вдыхает, потому что желание испортить жизнь этой наглой омеге, возомнившей себя хозяйкой дома, растет так быстро, что с этим почти невозможно бороться. Все-таки не просто ведь так он занимает такую высокую должность, верно? Везде есть свои привилегии. У такого влиятельного человека как он, например, — это полиция, много знакомых, связи. Очень много связей. Поэтому, достаточно только набрать определенных людей, чтобы… — Папа, — тихонько зовет щеночек, и отец тут же срывается к нему, присаживаясь на диван и бережно подхватывая за бочка, чтобы усадить к себе на колени. Сок-и откладывает недоеденный фрукт рядышком и прижимается к родителю, беззвучно пуская слезки. Его крохотные плечики трясутся, как и он весь, и Юнги правда думает о нехорошем. — Папа, спасибо… спасибо, папа… Детские всхлипы сотрясают всё его существо. Сердце простреливает такая сильная боль, что в голове застревает ужасный, выедающий писк. Юнги поступит очень плохо. — Хосок-и, мой дорогой, — альфа прижимается сухими губами к горячему лобику и плотно закрывает глаза, поглаживая маленькую спинку. — Папа рядом, маленький, папа больше в обиду не даст. Не даст, щеночек. Альфочка скулит и полностью забирается на бедра папы, вместе с сандаликами, чтобы спрятаться в его груди. Маленькие пальчики цепляются за рубашку, влажный носик трется о белую ткань, чувствуя безопасность в родном запахе, а губки дрожат. Сок-и любит своего папу больше всего на свете. — Вот так вот, да, — хвалит щеночка, накрывая своими большими ладонями и прижимая к себе, — мой хороший. Маленькие всхлипы звучат ещё от силы минут пять. Кроха быстро успокаивается в папиных объятиях, поэтому сейчас сидит и доедает бананчик, пока старший альфа вытирает заплаканные щечки и целует в макушечку. — Папа, — хрипенько зовет родителя малыш, промаргиваясь. Его реснички неприятно слиплись из-за слезок. — Да? — Юнги плюет на работу. Не сегодня. — Помнишь тётю Цимин? — огромные пуговки смотрят снизу вверх. У мужчины на мгновение перехватывает дыхание. О, да, он помнит. — Д-да, крошка, помню, — растерянно звучит старший. — Я хоцю, цто бы он был моей няней. Найди тётю Цимин, — безапелляционно звучит маленький голос. Юнги напряженно выдыхает и прикрывает глаза. Боже, этот омега будет ходить по его дому? Будет сидеть с его щенком? Будет своими сильными руками держать его? Ну, Хосока. Не его. Хосока. Интересно, его бедра крепкие и твердые или больше мягкие и объемные? Ну, это чтобы сыну было комфортно на них сидеть, разумеется! Чтобы там ничего не насиживалось, и вообще он мог бы сам удостовериться… Господи. Альфа чувствует себя школьником, потому что ему хватило буквально пару минут разговора с этим мужчиной (о, этот немного прокуренный сладкий голос), чуть больше — разглядываний его, и всё, пиздец. Да, он неправильный альфа! Да, блять, он небольшой и худощавый, в сравнении с другими альфами, и да, блять, он тащится по крепким омегам. По наглым крепким омегам… с большими губами, стальным прессом, татуировками и хамоватым поведением… — Папочка, ты весь класный , — хихикает щеночек, а Юнги понимает, что сегодня точно не сможет нормально заснуть.

***

— … и этот дресс-код нужно соблюдать. Потому что футболки с Халком и короткие топы — это, согласитесь, очень вульгарно. А мы не в парк на прогулку вышли, да, мистер Пак? — шипит злым котярой альфа, потому что вчера так и не смог уснуть из-за мыслей, связанных с этим омегой. Член до сих пор ноет. Чимин тяжко вздыхает и матерится себе под нос, закатывая глаза. Ну и какого хуя свет клином на нем сошелся? Здесь каждый считает своим долгом доебаться и выдрочить его, или че? Да он же, блять, просто пришел. Просто привел малого — да, чуть опоздали — и сел, блять, на стул. Всё! В чистой одежде, хорошо пахнущий, небольшим макияжем. Всё по красоте. Что. Блять. Не так? — Чета ты какой-то злой, папа Юнги. Тоже футболку с Халком хочешь? — усмехается блондин, раскачиваясь на стуле. — Или топ? Острые глаза мамочки сощуриваются, поглядывая на бледно-розовый румянец, проступивший на фарфоровых щеках. Да точно педик. Любит, когда в жопу его туда-сюда. Не, не подумайте, Чимин нормально к этому относится. Он тоже, например, в жопу любит, ну. Так че ему осуждать других? Он сам если бы альфой был, ебался во все дыры. И себя, и другого, и, блять, кого угодно. Член — это прикольно. Но его пухлая рожавшая киска все-таки вкуснее, здесь вне сравнений. Она его гордость, его трудяжка. Ну, в прошлом, конечно. Сейчас у него небольшой застой — все-таки быть мамкой тяжкий труд: он с малым своим так затрахается за целый день, что потом ни члена, ни секса не хочется. А может выебать этого додика? Острый взгляд Пака темнеет и пробегается по худощавой фигуре. Да ну, нет, он ведь не животное какое-то. Тем более Чимин догадывается, что это за накрахмаленный чудак — по телеку его видел. А таких трахать, как минимум, опасно: Гу потом точно сироткой останется, а его самого в канаве на Треме найдут. Так что нет. Ну, только если он сам попросит. Вот тогда — да, другой разговор. — Да ч-что Вы… — пыхтит альфа, поджимая губы, — что Вы несете! Ведите себя, пожалуйста, подобающе! Вы ведь не у себя дома находитесь. Мда, вот такие эти пидарасы богатые благодарные. Он вчера его малого от бешеной няньки спас, а сегодня вот такое говно хавать должен. Блондин снова закатывает глаза и складывает руки под объемной грудью. — Ну так хватит тогда моей персоне особое внимание оказывать, — дергает подбородком в агрессивном жесте, — ясно те? Я, скажи спасибо, тебя не трогаю, вот и ты веди себя адекватно, додик. Вот выдрочили его, теперь курить хочется. — Общайтесь, пожалуйста, уважительно, — цокает какая-то мамаша сзади с испанским прононсом. — А ты не лезь, слышишь, — оборачивается Пак. — Я тебя тем более не трогаю, сеньорита. Юнги снова скользит взглядом по песочной забитой спине и гулко сглатывает. Благо, во всеобщем балагане этого не слышно. Так, спокойно, вдох-выдох. Ему нужно взять ситуацию в свои руки. — Мистер Пак, Вы- — Ай! Не трогайте его! — слышится больно знакомое тявканье с другого конца класса, где играет малышня. И Чимину хватает буквально несколько секунд, чтобы вскочить со стула и с глухим топотом берцев подлететь к детскому уголку. Это голос его Гу. Цепкий взгляд быстро проходится по низким макухам и в самом центре находит свою, родную. И ещё одну знакомую, темненькую, блестящую. Ах, ну точно, Сок-и. Бедный малыш всхлипывает, обхватив короткими ручками коленки, пока его щенок в футболке с Халком прикрывает того своим корпусом. Бля, все-таки мульт про тех собак-спасателей не такая и бесполезная хуйня. Перед его Гу стоит какая-то рычащая шайка ахуевших шкетов, и омеге хватает мозгов, чтобы пораскинуть че здесь могло произойти. — Не тлогайте Гу, — всхлипывает щенок Мина, и Чимин щас, кажется, превратится в лужу. Так их собачата сдружились. Другие матери тоже уже тут как тут. Каждая хватает своего мелкого и прижимает к себе, спрашивая, что произошло. То же самое делает и Пак, только подхватывая под жопки сразу двух мелких и прижимая к груди. Ну не оставлять же ему Хосок-и, правильно? — Мама! — радостно тявкает сынишка и ткнется носиком в шею. — Я спасал Сок-и от плохих альф! — Да я вижу, — усмехается мамочка. — Ударили? — Не-е, — врет шкет, потирая небольшую шишку на лбу. Второй мальчишка заторможено промаргивается и трет кулачками мокрые глазки. Маленький нежный альфочка, ну какая прелесть. Весь в папу? Его носик дергается — принюхивается, а после большие шоколадные глазки широко-широко раскрываются, прямо как тогда, в супермаркете. — Тётя Цимин! — громкое щенячье урчание разлетается, кажется, по всему помещению. Хосок-и абсолютно влюбленно припадает к чужой маме и кладет головку на большую мягкую грудь, прикрыв глазки. Его собственный шкет делает почти то же самое, только укладывается на плечо. — Ну вы облепили, — хрипло посмеивается блондин, подкидывая две тушки, чтобы удобнее было держать. Мин в это время неловко стоял рядом, поглядывая на сына. И на чужого — красивый. На Чимина совсем не похож, значит, всё взял от мужа. Бывшего или нынешнего? Хотя чужого запаха на омеге нет, значит все-таки от бывшего. — П-простите, Вам не тяжело? — прокашливается мужчина и наблюдает за тем, с каким удовольствием собственный сын умостился на омежьей груди. Он тоже хо… — Че? А, не, не тяжело, — усмехается, а после окидывает не самую крепкую фигуру альфы в костюме: — Ещё и тебя поднять смогу, папа Юнги. Ты где-то полтос весишь, да? Альфа вспыхивает и открывает рот, чтобы возразить, но как рыба тут же его закрывает. А после негромко-смущенно поправляет мамочку: — Пятьдесят три. Усмешка на пухлых губах становится шире. Точно поднимет. — Мой сын мне сказал, что это Ваш сын начал первый, — встревает высокий омега, прижимая к себе кудрявого малого. — И че? — его Гу не мог так сделать. А даже если и мог, то не просто так. В любом случае, если есть вопросы — пожалуйста, мамочка Чимин обкашляет, без хуйни. — Твой щенок пострадал? Потому что пока что я вижу, что только у моего шишак на пол лба. Мне стоит спросить, кто это сделал?

***

— Мистер Пак! Омега останавливается и раздраженно вздыхает, жуя фильтр сигареты. Ну че, блять, такое. В классе ведь уже всё обсосали. Может сделать вид, что не услышал, и съебаться? Этот еблан ещё там успел заебать его своими выражениями заумными и каким-то дрочиловом беспонтовым. Единственное, что его спасает — его милый щенок, который сдружился с его Гу. Лан, хуй с ним. — Че? Ладошка неаккуратно скользит под резинку треников, поправляя стринги (в жопу лезут, заебали) и сталкивается уже со знакомой физиономией. Опять этот додик напомаженный. Видно бежал, запыхался весь, стоит поправляет белый воротничок и блестящие волосы. — В-вы! — альфа краснеет, а кошачьи глаза все стекают предательски вниз, к подтянутому торсу, блестящему пирсингу в пупке и забитым тазовым костям. — В-ваше по-поведение возмутительно! Вы-! Вы-! Блять, да че он хочет? Чимин щурится, пытаясь разобрать это непонятное блеяние, и выплевывает сигарету. — Че ты там мямлишь, додик? — массивный ботинок растирает тлеющую самокрутку по асфальту. Словно намекает, что ещё одна криво сказанная хуйня — и вместо неё будет его рожа бледная. — Че там возмутительно? Опять поговорить со мной хочешь? Складывает руки под объемной грудью, спрятанной под тонкой тканью топа, и приподнимает бровь. Ему, бля, по педалям нужно, потому что впереди ещё увлекательная дрочка с готовкой, уборкой и ночной сменой в клубе, перед которой нужно кроху успеть забрать и передать в руки Джину. Но время на отпиздить этого богатенького уебка найдется, пусть только рыпнется — сразу между рог словит. — Я говорю, что Ваше поведение, Ваши манеры и внешний вид просто… — альфа пыхтит, в который раз обводя взглядом крепкую фигуру омеги, и его скулы розовеют. Боже, какой же красивый. — Просто неприемлемы в н-нашем у-учебном заведении. Вы подаете ужасный пример не только своему сыну, но и другим детям. Хотя, кажется, Вашему сыну уже нечего терять, но вот другим детям… И тут у Чимина таймер подходит к концу, и он взрывается как, нахуй, ядерная бомба. — Че ты там, блять, сказал про моего сына, педик? Омега весь становится на дыбы, его колошматит прямо как ту разъебанную стиралку на тысяче оборотов у Сокджина дома. Он такой злой не был даже когда мелкий стырил у него из кошелька пять баксов на сладости. Благо, это был первый и последний раз: теперь омега старается радовать альфочку чаще, жертвуя сигаретами. Но даже тогда Чимин смог себя сдержать и нормально поговорить с Гу, потому что он правда старается для этого маленького человека. В отличие от того, что с ним происходит сейчас. Зализанного уебка типает, глаза по пять копеек, но тот стоит, смотря в глаза страху. А омега реально «страх», потому что подлетает к нему за мгновение и наматывает на кулак чистенький воротник. И дергает так, что все мозги в башке встряхивает. — Прекратите называть меня… человеком нетрадиционной ориентации! — вспыхивает, бегая кошачьими глазками по лицу напротив. — Меня привлекают только омеги! Юнги только сейчас замечает, что они, оказывается, одного роста. Он никогда не был крупным, но рядом с Чимином убеждается в этом ещё сильнее. Пак… очень сочная мамочка. Юнги приходится нервно прочистить горло, чтобы не проскрипеть и не выдать, что у него в его диоровских штанах всё звенит, блять, из-за бугрящихся бицепсов, стойкого запаха табака и кокосового дезодоранта. — «Человеком нетрадиционной ориентации»? Педиком, да? Умник хуев, — разъяренно рычит и пинает говнючеллу твердым носком берца по коленной чашечке. Тот скулит и приседает. — Может мне тебе очко разорвать, а? — Ай, Б-боже! — шипит Мин, хватаясь за колено. — Вы с ума сошли?! Да я Вас-! Да я-! Это уму непостижимо! Вы из джунглей к нам вылезли? Как Вы- Как Вы себя ведете! — задыхается от возмущения альфа. — Да Вы знаете кто Я? — Знаю. Пидор из городского совета, да? Который «Урсулу» прикрыл ещё мою. Щас точно жопу разорву тебе, гандон, — рявкает, наматывая на кулак дорогой галстук. — А ну пшли. Дергает на себя альфу Пак и тащит за собой. Вот же пидарас ебучий. Мало того, что работу из-за него проебал, так ещё теперь и на сына его рот свой поганый раскрыл. — Отпустите меня! Да что Вы с-себе позволяете?! Юнги дергается и вопит, но, блять, какой же этот омега сильный, он сейчас ёбнется просто. И даже не от злости, а из-за прострелившего внизу живота напряжения, которое теплом затопило внутренности и выбило землю из-под ног. Альфа сглатывает, плетясь на негнущихся ногах за разъяренной мамочкой, и сквозь пленку возбуждения рассматривает забитую карамельную спину, тонкую талию и… Взгляд стекает ниже и Мин поджимает губы, прикрывая глаза, потому что растянутая резинка чужих треников — самая ненадежная вещица, которую он когда-либо видел, которая абсолютно беззастенчиво открыла вид на черную верхушку этих невероятно пошлых трусиков, на которые он всегда смотрел, как на что-то сомнительное. Но, черт возьми, факт того, что мамочка Пак носит что-то подобное настолько… будоражащий. Не то чтобы он задумывался о том, какое белье может носить Чимин, и не то чтобы он думал, что такой омега будет надевать что-то по типу «омежьих боксеров», чтобы полностью соответствовать грубому образу. Но кокетливые полосочки стрингов делают с Юнги что-то страшное, потому что одних только мыслей о том, как они узко стягивают омежье великолепие меж его невероятных крепких бедер, прикрыв всё только самое сокровенное, хватает для того, чтобы с трудом сдерживать скулеж. Да, мамочка Пак хоть и самая невоспитанная и неотесанная омега в его жизни, но член у него стоит так крепко, как не стоял никогда за все тридцать лет жизни ни на кого, только от одного её вида. — Де тут твоя тачка, а? — Чимин останавливается посреди парковки и осматривается по сторонам. Белый Лексус — о, он запомнил его. Острые глаза щурятся и цепляются взглядом за блестящий джип в паре метров от них. Даже он выглядит идеально чистым, вот же богатые уебки. — Ага, вот она. — З-зачем Вам мой автомобиль? — успевает опомниться мужчина, но, к сожалению, слишком поздно. — Ну как же, — омега впечатывает альфу в дверцу, — ебать тебя щас буду. Юнги вспыхивает и застывает, уставившись на блондина. Что? — Н-но у Вас же там… Громкий хриплый смех расходится волнами по всему телу. Пак перед ним осклабливается, показывая ровные зубы и небольшие омежьи клыки, и у Мина пробегают мурашки по затылку. — А ты че так в жопу сильно хочешь, да? А говоришь не педик, — усмехается, окидывая взглядом хилое тельце в костюме. — Тачку открывай давай. — Д-да я ведь не это имел- Я-я ведь-! — мямлит альфа, заставляя Чимина закатить глаза. Че за придурок, блять? И это вот такие в горсовете сидят и беспредел в городе устраивают, да? Тяжелый пыльный ботинок впечатывается прямо между ног богатенького говноеда, и задетая мамочка давит на всю его хрупкую альфью гордость, выбивая громкий скулеж изо рта. Мин Юнги, председатель ебучего городского совета Нового Орлеана, сворачивается напополам и хрипло стонет, хватаясь за толстую подошву, прямо на парковке школы, где учится его драгоценный сынок. И Мин Юнги, председатель ебучего городского совета Нового Орлеана, почти плачет из-за того, как сильно у него поджимаются пережатые яйца в трусах из-за этого омеги. — Открывай, блять, тачку, еблан, — рычит, вдавливая берц в неожиданно напрягшуюся мягкость, твердеющую прямо под массивным носком. Хах, блять. Глаза омеги насмешливо окидывают, как оказалось, грязного председателя с трясущимися поджилками. Альфа перед ним весь багровый, еле слышно шипящий, смотрит влажными пуговицами глаз и кусает губы. Хороший вид, вот так Чимину нравится больше. Так ему идет больше. — Сейчас будешь извиняться за свой рот блядский. Будем тебе его чистить, да, председатель Мин? Знатно ты меня в классе выдрочил. Если бы не Гу — челюсть с петель полетела бы ещё там. Но знаешь… Острые глаза лукаво щурятся, и омега кусает свою ахуенно пухлую нижнюю губу, пробегаясь по его телу таким взглядом, что Юнги сейчас же хочется упасть на колени и вылизать пыльные берцы мамочки Пак. Да, возможно, теперь он понимает, почему до этого его даже бывшая жена — интеллигентная, воспитанная и образованная омега — мало возбуждала. Альфа любит силу. Не альфью — омежью. Наглую и вульгарную, как у этого мужчины. Мин долго от этого отнекивался, пытаясь быть «нормальным» альфой, но как он может продолжать казаться «нормальным», когда перед ним этот мужчина? — Пиздить тебя — херня дело, да? Ты ведь потом жить нам не дашь. А вот немного по-другому решить этот вопрос… — острые глаза недобро блестят.