Rude mommy

Чимин нормальный, честно. Ну любит альф поёбывать, ну и че? Те сами жопы будь здоров подставляют, а самое главное кому? Омеге. Вот и этот папашка походу из таких же, потому что в тачку послушно впустил, так ещё и штанишки с бельем сразу же скинул — хватило одного рыка. И сидит сейчас, кукла, бледные ножки точно бабские, вот только крупный альфий член между них выглядит… угрожающе. Тут даже хуй знает над чем шутить: над стереотипом о хилых альфах, у которых между ног всегда оказывается что-то, блять, страшное, или про худенькие ноги со сладкими синячками на бедрах. Такие почти девственные, как у совсем неуклюжего мальчишки, который вечно бьется об уголки, а после бежит к мамочке плакать. Мамочка Пак на это вскидывает брови почти насмешливо, из-за чего темноволосый перед ним застенчиво съеживается, натягивая полы рубашечки ниже. Прикрывается, ты посмотри. Ну ничего, скоро синячки будут и на заднице, Чимин обещает. Он ведь все-таки задетая мама, обиженная, да? А значит и извиняться перед ним нужно подобающе. — Чета быстро ты со штанов выпрыгнул, не педик, — лающе посмеивается блондин, сощурившись, и, на контрасте с этим, аккуратно подхватывает мужчину под жопку, усаживая на свои бедра. Ну не пиздить же с порога, правильно? Альфа перед ним только вспыхивает, задыхаясь от возмущения, но ладони на чужие крепкие плечи всё равно опускает — вставать не собирается. Чимин усмехается, резко вскинув бедра, и пододвигает вздрогнувшего Мина ближе: так, чтобы толстый ствол прижался к его торсу, зажатый между их телами. Тот каменный, кажется, ещё с того момента, как они были снаружи, поэтому сейчас выглядит предельно напряженно: покачивается и кренится чуть в сторону от тяжести, а стоит ему лечь на твердый пресс мамочки — жалко вздрагивает и течет. И Юнги дрожит вместе с ним. И без того пунцовая мордаха горит ещё ярче, длинные черные волосы выбились из зализанной укладки, трогая щеки, а большие пуговицы глаз влажно блестят, смотря загнанно. Точно кукла. — Я н-не гей, — низко хрипит и звучит совсем уж бедно, оправдываясь. И вдруг толкается. Отчаянно, сжав вспотевшими ладонями сильные плечи и вскинув таз, и прикрывает глаза, вытягиваясь струной. Пользуется положением, хитрожопый. Бархатный хнычущий стон срывается с искусанных губ, и взгляд Чимина предательски темнеет. Красивый, тут уж не отнимешь. Руки на небольшой мягкой заднице сжимаются сильнее и размашисто бьют подскакивающие половинки (приседов те давно не видели), а после скользят выше, к теплой пояснице, поглаживая и разминая вытянувшиеся мышцы. Приоткрытые губы мужчины роняют прелестный всхлип, неожиданно тонкий и сахарный, на который даже мамочка реагирует, сжав бедра. — Ну я вижу, — хриплое. И это все в горсовете такие? Может быть, стоило тогда все-таки заявиться туда (типа пропустят, ага), как наглое уебище, да и выебать все эти альфьи жопы. И «Урсулу» не закрыли бы, и на сладкие задницы посмотрел бы. Альфа же сквозь поволоку жмется ещё ближе, прижимается грудью к щеке блондина и сбито дышит, кусает губы. Сердце быстро-быстро бьется где-то там, внутри, омега чувствует пульсацию его груди и слышит стук. И это так неожиданно… интимно? Не-не, не то чтобы Чимин особо разбирался в подобных моментах, но то, как трогательно этот щенок жмется, не стесняется выпрашивать внимания, хоть и безмолвно, и колотящееся сердечко так близко — это симпатично. Мило даже. Матовая кожа трется об омежье лицо, а горькие кофейные глаза смотрят нуждаясь, просят ласки и выискивают в чужих хоть что-то, за что можно уцепиться: чуть больше тепла, нежности, восхищения. Альфа выглядит отчаянно, побито и почти как дворняга кидается на первого проявившего внимание. Даже на такого, как Чимин, — отброса отбросов, ничего из себя не представляющего. Даже им не брезгует. Выглядит жалко. Но Паку как-то похуй, если честно. У него давно не было секса, а тут такой поворот событий — сам Мин Юнги нарвался и теперь свою девственно-белую жопу подставляет, как сука в течку. Напрашивается. И не сказать, что Чимину это не нравится. — Сними эту рубашку или я её сейчас разорву нахуй, — низкий рык срывает с полных губ, пока острые глаза обжигают разомлевшее лицо мужчины кипящим мраком. И Юнги почти скулит, как щенок, виляя хвостом. — Разорви, — шепчет на выдохе председатель, забывая о том, кем является, и едва улыбается уголками губ, укладывая ладони на объёмную грудь. Кошачьи глаза смущенно опускаются на прикрытую лишь тонкой тканью мягкость, а после поднимаются обратно на лицо мамочки, которую специально разозлил, совсем как пакостный мальчишка: — М-можно? Блондин кривит губы в насмешливой улыбке и хватает альфу за выглаженный воротник. Ну че за мужик такой чудной, а? — Можно, можно, — скалится и грубо притягивает не сопротивляющегося Мина, вгрызаясь в губы. Именно вгрызается: по-другому поцелуй с мамочкой Пак назвать нельзя. Он не умеет целоваться мягко, сдержанно — в его жизни подобного никогда не было. Он жадно сминает мягкие губы, соскучившись по этим ощущениям, и дуреет от чужой отзывчивости, сплетаясь со скромным языком. Альфа принимает всё и даже не пытается конкурировать — такой он сейчас послушный. Только мелко содрогается, плотно сомкнув веки, и слепым котёнком подставляется, влажно хныкает и скулит. Кто воспитал, интересно. Мышцы на крепких руках напрягаются, вены под кожей вздуваются, и идеально-белая ткань отчаянно трещит по швам, разрываясь на части. Пуговицы отлетают в стороны, бьются о кожаную обивку салона, и Юнги всхлипывает, прижимаясь ближе, как дитёнок в поиске тепла. На него эта ситуация действует как-то по-своему, потому что альфа вдруг выпячивает жопку и капризно мычит, привлекая внимание и отрываясь от пухлых губ. Большие пуговки затуманенных глаз смотрят с немой просьбой, пока Чимин выглаживает широкую спинку и пытается отдышаться. — Че хочешь? — облизывается и низко посмеивается мамочка, сощурившись. Юнги громко сопит и пыхтит, совсем как его Гу, когда недоволен и вредничает. Но этот говнюк не его щенок, а потому вестись на такую хуйню омега не намерен. — Ну не стесняйся, кроха, — урчит, похлопывая молочную попку, и ткнется лбом в плоскую грудь, кусая пеннобелые перси по очереди, — можешь сказать маме на ушко. Давай, пока я жопу твою тощую не отодрал. Пока мама ещё добрая. Пухлые губы присасываются к небольшим бусинам сосков, и щенок громко взрыкивает и раскатисто стонет, сжимая большую грудь в ладошках. Как малолетка вцепился, ей-богу. Или он это так, для успокоения чета мягкое полапать? Прям как его Гу играется с этими ублюдскими игрушками, похожими на сопли, блять. Слаймы, сквиши, хуиши. Чета такое. Понапридумывают же. Так и этот — лапы хоть и не маленькие, а все равно обхватить не может, поэтому мягко выглаживает обе груди, ныряет под тонкий топ и дрожащими пальцами обводит соски, крупные ареолы. Чимин вскидывает брови, смотря насмешливо на то, как щенок откровенно трепещет, просто трогая его грудь, а его член ощутимо дергается, мазнув текущей головкой по его торсу. Нашел себе игрушку, ты погляди. Омега не ебет че там у этого чудака в башке — пусть дергает, хули, ему не жалко, — но видок хороший, достойный: сведенные к переносице темные бровки, припухшие мягкие губы, розовые щеки и милая кошачья морда. Ну разве не прелесть? Мамочка Пак, может быть, о нем и позаботилась бы, приласкала кроху, расцеловала синячки и отсосала хорошенько, но не после той хуйни, которую тот устроил недавно. А Чимин, вообще-то, с малым его носился, если этот говнюк вдруг забыл. Хотя Соки душка, здесь не отнять, но папашка его — неблагодарный еблан. Был бы он чуть менее сладким (хотя в его случае сладеньким) — валялся бы уже слюнявый, с красной жопой и дыркой разъёбанной. А так тут тебе, смотри, целое особое отношение: и грудь потрогать, и поцеловать, и жопку погладить. Осталось ещё молока дать пососать и спать уложить, чтобы полный комплект капризного щенка был собран. — Х-хочу чтобы Вы- ты погладил меня, — помявшись, подает негромкий голос альфа и стыдливо хлопает темными ресничками, — а потом… потом… — кусает губки и действительно склоняется, чтобы застенчивым мальчишкой посекретничать с мамочкой на ушко: — потом и сзади можно. Сильно можно. У м-меня ремень есть. Вот те на. — Сильно? — насмешливо вскидывает бровь Пак. Его голос предательски становится ниже, срывается на хриплый возбужденный рокот. Нихуя себе. — А ты не обоссышься, если я тебе сильно заеду, папа Юнги? Наглые сильные ладони оглаживают зефирную задницу, сминают, вынуждая мужчину подрагивать и смято хныкать, опустив лицо на большую мягкую грудь. Кроха зарывается носом меж ними, как малолетка, и громко сопит, когда омега заходится хриплым смехом с его очевидного щенячьего поведения. Очаровательно-наглый и бесстыдный, с милой мордахой и хорошенькой светлой жопкой — Чимин стал слишком слаб ко всякой игривой мелочи. Так ещё и нашел своё место, какой умный малыш. В груди у мамочки простреливает маленькая гордость, но она её удачно игнорирует: хуйня всё это, не собирается он на него время своё тратить. — Н-нет, — глухо отзывается Юнги. — Не обос… — краснеет из-за некрасивого слова (он так не выражается!), — не буду грязненьким. Ух ты ж ё. У Пака аж в глазах темнеет от того, насколько это было сладко. Нос трется о нежную песочную кожу, и детка жмется ближе: — П-пахнет вкусно, — оправдывается. Чимин пахнет кокосом, порошком и душистым мылом. Детским, скорее всего, которым купает своего щенка. Альфа втягивает этот аромат глубже, забивает им легкие, задерживая внутри подольше, и тепло выдыхает в мягкую ложбинку. Он тоже хочет так пахнуть… Тоже хочет, чтобы Чимин его купал. Чтобы его сильные руки скользили по его телу, трогали грудь, бедра, между ног, пока он бы лежал на его груди и был самым послушным щенком. Блять, Юнги сколько угодно готов платить, лишь бы Чимин просто заботился о нем. Давал поспать на своей груди, кормил, ругал, когда он сделает что-то не так… бил попу. Да, альфа конченный изврат, он знает, но… он ведь не делает ничего плохого? Просто хочет, чтобы сильный омега (Чимин! только Чимин!) о нем позаботился, приласкал, дал посидеть у себя на бедрах и назвал хорошим мальчиком. — Пахнет вкусно, — елейно повторяет фразочку захныкавшего щенка блондин, сюсюкает, пока поднимает явно до пизды дорогущие брюки с пола и вытаскивает со шлевок тяжелый кожаный ремень. Ну раз просит, так ещё и сильно, будет ему сильно. — Давай, кукла, на грудь, жопой к верху, — звонко шлепает молочные половинки, оставляя по горящему отпечатку на каждой, и рычит, как только низ живота простреливает возбуждением из-за хриплого капризного взвизга. Юнги трясет и он позорно всхлипывает, содрогаясь слишком сильно всего из-за пары несерьезных ударов. Но слушается. Слушается и ложится на крепкие бедра животом, подставляя сахарную задницу, пока пульсирующий член снова зажимается меж их телами. Альфа болезненно мычит и ерзает. Он уверен, что кончит сразу же, как только чужая ладонь ударит ещё раз. И ему очень-очень хочется сделать это как можно быстрее. — Чимин, — беспомощное хныканье привлекает внимание и сверху слышится низкое мычание вместе с лязгом бляшки его ремня. Он правда сделает это. Юнги стонет только от одного осознания и бесстыдно укладывает ладони на собственные ягодицы, раздвигая их и открывая вид на пульсирующую дырку. Кажется, он сошел с ума, но это так приятно — чувствовать себя таким. В его грязных маленьких мечтах ему всегда хотелось чего-то подобного. Это не унижает его альфье достоинство. — Вот. От одного только вида, как между бледных ягодиц отчетливо дрожит розовый гладковыбритый анус, у мамочки надламывается крыша, и она на мгновение застывает, жадно принюхиваясь. Окей, возможно Чимин возбужден слишком сильно, чтобы продолжать просто трепаться. — Многим дырку подставляешь? — толкает язык за щеку и громко натягивает кожаный ремень, сложив его пополам. Первый сильный, хлесткий удар приходится прямо по ней, задев и пальцы, которые альфы тут же убирает, болезненно вскрикивая. Всё его тело напрягается, а ягодицы сжимаются, закрывая горячо запульсировавшую щель. — Ч-черт возьми, Чимин, — жалобно скулит и ёрзает, даже не заметив из-за оглушающей боли, как действительно кончил, испачкав живот, чужие штаны и даже пол. — П-подожди секунду, я… — Нет. Следующий удар, ещё один и ещё безжалостно обрушиваются на мгновенно краснеющие ягодицы, дырку и несколько особо точных задевают даже яйца, вынуждая Юнги сорваться на совершенно дикие вопли, которые Паку приходилось глушить свободной рукой, зажав ему рот. — Не забывай, мы все ещё на парковке возле школы наших щенков, — возможно, прозвучало двусмысленно, но ему как-то похуй. — Так что не визжи так, блять, громко, — шипит, сжимая чужое лицо сильнее, до слабого мычания. — Где смазка? Дрожащая рука тянется к заднему карману сидения, и Мин с трудом достает оттуда пару пробников, которые у него сразу же выхватывают из рук. Блондин усмехается, рассматривает явно дорогую матовую упаковку и, кинув ещё один взгляд на содрогающегося мужчину, рвет квадратик клыками. — И часто тебя альфы дерут? — разогревает смазку в руках и, как только та теплеет, смазывает дрожащий раздраженный анус. Долго не церемонится, почти сразу же проталкивая один палец, но тот проходит с трудом, а Юнги задыхается от резкого проникновения. — Блять, какой ты тугой… Только не говори, что это твой ёбаный первый раз. Но альфа только подтверждающе кивает и всхлипывает, когда чувствует вдруг ставшую неприятной пустоту. Чимин хмурится. — Как такая сучка как ты может быть целкой, м? — ремень снова рассекает воздух и оставляет отпечаток на бледных ягодицах. Мин мычит, кусая предплечье, и всхлипывает, весь мокрый и раскрасневшийся. — Ты так просишь, словно подставляешься как минимум несколько раз в день под жирный узел. Омега клыкасто усмехается и массирует большим пальцем сокращающуюся дырочку, которой, оказывается, нужно уделить больше внимания, чем рассчитывал изначально. Не сказать, что факт того, что он забирает девственность жопы председателя греет его самолюбие, но что-то в этом грязное и подавляющее есть. Что-то, что после не даст Мину мешать его с говном, потому что в голове всякий раз будут вспыхивать картинки, связанные с тем, как он визжал и ныл на чужих бедрах, как сука. Немного притушит его амбиции. — М-мне… — заплакано, — мне н-не нравятся альфы. — Не нравятся? Дорогущая тяжелая кожа со свистом режет пропитавшийся феромонами воздух, и Юнги жалко скулит, жмурясь до белых вспышек перед глазами. Трясущиеся руки ползут вниз, прикрывают пульсирующие ягодицы, ему больно пиздец, но член крепко стоит, вжатый в низ живота, а предательские спазмы стягивают всю нижнюю часть тела до дрожащих бедер. — Так значит хочешь сказать, что отдал свою дырку первому встречному омеге? — звучит ещё унизительнее, но Мин кивает. Ему не стыдно. Почему-то не стыдно. Будто Чимин не тот, перед кем стыдно. Будто он… максимум фыркнет, скажет что-то резкое, но просто примет и забьет, потому что это не его дело, потому что ему просто плевать, потому что он другой. И омега действительно просто фыркает. Фыркает и, заехав с нахлыста ещё пару раз, откидывает ремень и неаккуратно отодвигает в сторону небольшую ягодицу под шипение и болезненное мычание. Оставшуюся смазку Пак распределяет по своим пальцам. — Терпи. Сам выделывался и жопой своей вертел передо мной. Один проходит легко — че там того пальца. Горячие стенки мгновенно сокращаются, сжимая внутри, на что мамочка недовольно шипит и бьет свободной ладонью по непослушной заднице. — Б-больно! — вскрикивает альфа и отчаянно хнычет, ёрзая и поджимая хорошенькую жопку. — Будет ещё больнее, если я сейчас тебя тарабанить начну на сухую, долбоящер, — хрипло рычит блондин. — Расслабь булки, блять. Сука, если бы у самого между ног не было влажное месиво, а от возбуждения не сводило весь низ живота — давно съебался бы уже и не возился с этим придурком, который только пыхтит и всхлипывает, неловко потираясь членом о его бедро. — Блядство, — шикает. — Не бей, — альфа закрывает ладонями мордочку и весь сжимается. Вот же герой, блять. А сам такой самоуверенный был: «Сильно хочу, сильно». — Не буду. — Правд- Ах, Г-господи! Т-ты что д-делаешь? Сильные руки приподнимают его нижнюю часть, удерживая за тазовые косточки, и длинный язык на пробу ведет по пострадавшей коже. Горячая, с пульсирующими ранами и солоноватая. Кажется, Юнги стонет ещё громче, чем до этого, закатывая глаза и дрожа всем своим слабым существом. Чимин хмыкает, бросив взгляд на взмокшие длинные волосы и симпатичное лицо, прижатое к сиденью. Нихуя толком не сделал, а тот уже слюнявый. — Лижу тебе жопу, можешь сказать «спасибо большое», — губы оставляют влажные поцелуи на красных местах, чередуясь с языком, и омега снова давит на сокращающееся колечко мышц, легко проникая внутрь. Бля, да ему награду нужно выдать за самого аккуратного и терпеливого первого встречного в мире. Палец смазывает бархатные стеночки, пока Пак мягко расцеловывает чувствительную жопку и следит за тем, как альфа завозился на месте, задыхаясь в сладких хриплых стонах. — Молодец. Юнги отзывается на похвалу очаровательным всхлипом и прячет лицо за волосами. С глухим шелестом мамочка разрывает клыками вторую упаковку и льет на дырку, проталкивая хлюпающий лубрикант внутрь. Нужно хорошенько смазать, чтобы ничего не натерло: сам знает, как это неприятно. Альфа в свою очередь понемногу привыкает, вертит бедрами и ноет из-за пустоты внутри, заставляя Чимина снова войти внутрь, но на этот раз уже двумя пальцами. — А-ах, Чимин, — протяжно стонет, уже даже не стесняясь, и выгибается навстречу. Мышцы на широкой спине мягко перекатываются под светлой кожей, поджарое тело красивое. Видно все-таки, что это альфа, даже если и подставляет жопу. Верхняя часть выглядит внушительнее, чем нижняя, но это по-своему привлекательно. — Э-это странно… — Не нравится? — усмехается, растягивая стенки, и толкается глубже. — Нравится, — хлипает. — Значит сейчас понравится ещё больше. Омега обхватывает свободной рукой дрожащий член и крепко сжимает у основания, пальцами второй нащупывая и врезаясь прямо в простату. Ох, блять, как же это приятно, он всё ещё помнит эти стреляющие ощущения. По позвоночнику бежит ток, ударяя в голову сотней игл. Юнги на мгновение теряет зрение, уши закладывает, и он не слышит собственный натужный вскрик. Весь низ будто обдает кипятком, а член готов взорваться от того, насколько это было близко и сильно. Хриплый смех сверху возвращает в реальность. Где всё тело дрожит и ломается, пока омежьи пальцы толкаются и натирают это место внутри него. — Хочу кончить, — горло пересохло, Мин едва шевелит языком и жмурится, прикусывая ребро ладони. Он так блядски близко, все ощущения собираются только между ног, Юнги даже забывает о саднящей заднице. Башка идет кругом от всего этого, альфа снова плачет из-за того, какой сейчас беспомощный, и его плечи подрагивают. — Кончай, — издевается Чимин, сжимая основание ствола только сильнее, и даже не дает толкнуться или потереться. — Давай, сучка, с пережатым членом. И он правда пытается кончить. Изгибается дугой, напрягается и правда старается выдавить хоть что-то, дергает тазом, чтобы стало легче, но только сдувается и падает обратно, загнанно дыша и разочарованно всхлипывая. Наслаждение такое точное и ошеломляющее, что Юнги даже не может собрать мысли в кучу. Это сильнее, чем он представлял. — Ч-Чимин… я б-больше не могу, правда, — заливается слезами и закрывает лицо ладонями, не прекращая отчаянно постанывать. И снова пытается толкаться, напрягаясь всем телом. — Пожалуйста, пожалуйста… Мамочка закатывает глаза. Ладно, хуй с ним уже, заебал ныть. — Щенок, — раздраженно шипит сквозь зубы и туго надрачивает у основания, выдаивая всё до последней капли.

***

Они должны были уже разойтись. Правда. Но Юнги настоял на двусторонней помощи. А Чимин просто хочет трахаться. — Чимин, — громко сглатывает, забито дыша, и не знает куда деть руки альфа. — Т-ты… Т-твои чресла… — Че бля? — горячие пышные губы жадно, мокро выцеловывают бледную шею, блондин глухо рокочет, громко всасывает пахнущую горьким цитрусом кожу и лижет, вжимаясь горячим телом в дрожащую плоскую грудь. Резко сомкнувшиеся клыки на пульсирующей жилке заставляют альфу громко жалобно проскулить. Омега усмехается, хватая розовые щеки: — Звучишь как маленькая сучка, папаша. Тебе идет. Блядский хриплый смешок вылетает из Пака. Юнги кусает губы и ощущает ярко прострелившее возбуждение, стянувшее низ живота. Сука-сука-сука. Он сейчас кончит, блять. Просто кончит, смотря на то, как сочная мамочка на его бедрах торопливо стаскивает с себя топ, объемная грудь подскакивает, агрессивные порыкивания в губы подводят к краю, пока треники с бельем падают где-то сбоку. Вспотевшие ладони вцепляются в удивительно мягкие бедра, Мина телепает как, блять, девственника, хилое молочное тело которого оседлала самка — голодная, горячая и до подорванной крыши привлекательная. Такая породистая, вкусная мамочка, которая хорошенько выдоит его гудящие яйца своей рожавшей киской. — Чимин, — голос предательски дрожит, у него башка кругом идет от подскочившего градуса в салоне. Язык скользит по сухим губам, и Юнги со свистом выдыхает, опуская замыленный взгляд на божество, придавившее всем своим великолепием его бренное тело: — Ч-Чимин… Хрипит, словно позабыл остальные слова, пока собственные ладони боязно скользят выше по пышным бедрам, обходят пухленький лобок и поднимаются к небольшому уплотнению внизу подтянутого живота. Сука, какой горячий, блять. Член болезненно дергается, и альфа плотно жмурится, чтобы сейчас не откинуться от перевозбуждения. — Течешь из-за меня, да? — наглое шипение опаляет ушную раковину, и Юнги хрипло мычит. Да, течет. Да, как малолетка. Но это сравнимо с ебучим благословением, так что он согласен побыть щенком. Не то чтобы он был кем-то другим, но всё же. Пухлые губы целуют громко, мокро, два родителя сплетаются языками, и мамочка без стеснения вылизывает чужой рот (Юнги со всем своим стыдом признаётся, что в жизни так ещё не целовался). Пальцы зарываются в длинные альфьи волосы, Чимин ездит текущей вагиной по худому бледному бедру и низко рычит, кусается, бодает носом соленый висок. — Ну че, щенок, не будешь скулить, если я тебя немного, — не церемонится, пару раз туго скользит кулаком по толстому стволу, шикая на жалобный хриплый стон под ухом, и приставляет багровую головку к своей хлюпающей дырке, — раздавлю? Бедра громко бьются друг о друга. Два высоких стона сливаются в один, и взмокшего омегу изгибает так, блять, красиво, что у Мина перед глазами плывет. Теплые ладони аккуратно оглаживают бедра, подтянутую талию, мнут объемную грудь, и его член дергается в узкой горячей влаге. — Черт возьми, — задушено тянет, откидываясь на спинку сиденья и запрокидывая голову. Кадык судорожно ходит под влажной кожей, черные волосы липнут к щекам, и Юнги дрожит как щенок под крепким телом. Глаза непроизвольно закатываются, губы сохнут — он познал кристальное блаженство. — Дави сколько угодно. Чимин не тяжелый, нет — блять, да он альфа в конце концов, он может выдержать свою мамочку, — Мина кроет из-за самой ситуации. Господь, да чего только стоят эти бедра, мышцы на которых перекатываются с очередным небольшим раскачиванием на его члене, небольшие вены внизу забитого живота, сбитое дыхание, прикрытые замыленные глаза и высокие тягучие стоны. Чимин пышет жаром, он горячий, восседает на нем, как на троне, и откидывает взмокшие блондинистые волосы назад, облизывая большие губы. Пиздецки минетные губы. Мину кажется, что он душу Богу отдаст в тот же момент, как те сожмутся на его члене и омега вскинет на него свой наглый, поддёрнутый пленкой возбуждения взгляд. Он наверняка отсасывает просто пиздец грязно. — Плохой папа, — Чимин хрипло посмеивается в полублаженное лицо и неаккуратно цепляет губы напротив в небрежный поцелуй, начиная двигаться. Блять, все-таки член — это здорово. Он хрипло стонет и жмурится, запрокидывая голову назад, и дает альфе обхватить себя обеими руками и вгрызться в шею. — Блядь, Юнги. Голова идет кругом, но мамочка цепляется за чужие широкие плечи и рассыпается в стонах. Забитый таз томно, с грубой оттяжкой проезжается по поджарым бедрам, пальцы вплетаются в длинные черные волосы, и это так пиздецки хорошо, особенно с Миновым языком и крупными клыками на чувствительной шее. Тот зарывается под самый подбородок, и жадно вылизывает, и всасывает кожу, прикусывает, и Чимин ловит вспышки перед глазами, вжимая его горячего в себя. Что-то подобное он чувствовал непозволительно давно, ещё до рождения Гу. Поэтому сейчас ощущения яркие, такие, будто в первый раз — ошеломительно сильные, громкими вспышками наслаждения поражающие всё тело. — Ты такой узкий, — низкое грудное рычание заставляет мамочку сжаться ещё сильнее и зажмуриться, отчаянно застонав. Юнги чертыхается и судорожно выдыхает сквозь зубы, чувствуя, как пальцы сжали его влажные волосы. Черт возьми, он в раю? — Давай я помогу, детка, — темные глаза сталкиваются с чужими настороженно сощуренными, и он усмехается, раздвигая бедра чуть шире и обхватывая его талию, — давай, вкусная мамочка, доверься мне. Чимин фыркает. В последний раз, когда он доверился альфе, у него вдруг материализовался щенок и ебанутый долг на несколько сотен тысяч зелени, которые кобель скинул на него, укатив в закат. — А ты не посыпешься, супергеро- А-ах, Юнги, мать твою! Омега, неожиданно даже для самого себя, взвизгивает, как сучка (поменялись местами, ну отлично, блять), и хватается за широкие влажные плечи ебучего Мина, резво подкинувшего его своими несчастными пятьюдесятью тремя килограммами. Мамочка Пак, разумеется, не танк, нахуй, неподъемный — всего на килограмм десять больше, — но это было так лихо, будто он здесь какая-то тощая кукла. — Как видишь, не посыпался, — и облизывает клыки так, будто это не его совсем недавно в жопу ебали. Темные кошачьи глаза цепко наблюдают, как пухлые зацелованные губы мягко приоткрыты, шея опасно обнажена, а длинные ресницы сладко трепещут. Красиво. — Ещё раз, — сипит Чимин и смотрит пьяно. — Что? — издевается, оглаживая большими ладонями забитую омежью спину. — Сделай так ещё раз, — блондин рычит сквозь зубы и раздраженно подскакивает самостоятельно, грубо впечатываясь в алебастровые бедра. Рыпается снова, но неожиданно сильные руки на бедрах не позволяют двинуться, сжимают округлые тренированные ягодицы, и Юнги выбивает весь дух из тела мамочки, с хриплым рокотом срываясь на точные быстрые толчки. Машину потряхивает в такт фрикциям, окна слишком двусмысленно запотели, а сбитое дыхание и громкое чавканье пузырящейся смазки заполняют весь салон. Вот уж, блять, не думал Чимин, что криво сказанная хуйня про его щенка приведет к такому. Но Мин, кажется, запомнил, что больше так делать не стоит, а значит отчаянной мамочке можно наконец-то немного отпустить себя? — Красивый, — горячо выдыхает прямо в губы тот. — Сука, Юнги, так сильно… — Пак обнимает чужую шею, вжимаясь большой грудью в пышущее жаром тело, и смазано целует, подмахивая бедрами. Пот стекает по виску, низкие стоны альфа ловит ртом, не сбиваясь с темпа, а внизу живота стягивается такой знакомый узел. Все органы приятно нагреваются, икры подрагивают, а стоны становятся всё громче и выше. — Что такое? Мамочка уже близко, да? — хрипит, сжимая шикарные бедра сильнее, и сам балансирует. — Пиздец близко, — надорвано. Губы вновь слепо сталкиваются в жадном поцелуе, почти подростково-грязном, пальцы оттягивают смольные волосы у корней, и омега буквально ездит на крупном члене, агрессивно порыкивая и подскакивая. — Быстрее, Юнги, блядь, быстрее. Председатель тяжело дышит, смахивая темную челку с лица, и усмехается: — А волшебное слово? Чимину уже просто похуй на всё. — Пожалуйста, Юнги, — хнычет и выпячивает пухлые губы, напрашиваясь на очередной влажный поцелуй, лениво и громко ласкающие друг друга языки и обещанную ускоряющуюся долбежку. — Тебе к лицу просить. Альфа сипло рычит, насаживая вкусное тело на член, и зарывается в предоставленную шею, прикусывая ключицу. Несильно, но этого хватает для того, чтобы унять зуд в клыках, и не натворить беды. Хоть и со сладкими надрывными стонами действительно трудно держать себя в руках. Они будут сниться ему ещё очень долго, как и этот обнаженный образ Чимина, искаженного в подступающем блаженстве. — Давай, детка, — густо рокочет, поднимая темный замыленный взгляд на искаженное в удовольствии лицо, — кончай только от одного моего члена. Давай, хорошая мамочка, потрудись своей узкой киской для папы. — Мин, мать твою… — всё тело пробивает дрожь. У него всегда был такой грязный язык? — Давай. Юнги сжимает челюсти и вдалбливается особенно глубоко несколькими сильными движениями, от которых тачка подскакивает вместе с ними, а омега отчаянно-громко стонет куда-то в потолок, запрокинув голову назад и плотно сжимая его внутри себя. Через силу Мин успевает выйти до образования узла и нагло берет чужую ладонь, додрачивая себе ею и заполняя салон низким рычанием. — Давай, вяжи кулак, альфа, — затраханно-нагло усмехается блондин, откинувшись на спинку сиденья спереди.

***

— Хосок хочет, чтобы ты, — Мин пытается отдышаться, осоловело хлопая мокрыми глазами, — был его новой няней. Чимин хмыкает, завязывая спортивки. — А моего малого ты мне в детдом предлагаешь сдать? Скажу: «Прости, Гу, но дядя Юнги предложил мне сидеть со своим говнюшонком за много денег, поэтому мама уходит»? Типа такого, да? — хрипло посмеивается омега, смотря на смутившегося альфу. Небольшая ладонь треплет когда-то зализанную макуху — так, совсем как соседского мальца, — а после похлопывает раздраженно-красную щеку. — Я просто поделился, даже ничего не предлагал ещё, — бурчит мужчина, развалившись в чем мать родила на кожаных сиденьях. Че это, итальянская кожа? Или какая там самая пиздатая, самая понтовая считается. И не стесняется даже больше, наоборот: ножку на ножку закидывает, поджимает под себя, устраивается комфортнее. Дел, видимо, ваще никаких нет, валить не собирается. Хотя это так-то ему валить нужно — тачка ведь не его все-таки. — Мгм, — глухо мычит мамочка, зажав сигарету в зубах, и похлопывает по карманам, отвлекаясь от темы: — бля, зажигалку не видел? — Ч-чего? — подбирается Юнги. Кошачьи глаза хлопают пару раз совсем глупенько — видимо, затраханный мозг работает совсем печально, — а после зацелованные розовые губы забавно округляются: — Н-нет, не видел. Блять, выпала, скорее всего, пока тарабанил его. Чимин шипит, кусает фильтр и, обшарив своё сиденье, поднимает взмыленный взгляд (ну как это потрахаться и не закурить) на Мина: — Под жопой твоей тощей ниче нет? «В» ней не спрашивает: он там точно нихуя не оставлял. Альфа подбирается весь, неаккуратно шарит руками вокруг, но как только смысл чужих слов доходит — тут же возмущенно вспыхивает. «Тощей»?! Да что это вообще такое! Это необоснованное оскорбление его тела и достоинства, его… его гордости! — Не оскорбляйте моё достоинство, м-мамочка Пак! — возмущается, переходя на формальщину. И стукает кулачком себе по бедру, демонстрируя всю свою обжигающую ярость. Омега не может сдержать лающий смех, пока перетаскивает надутую куклу обратно на собственные бедра с теплым «иди сюда», и прижимает к себе одной рукой. Мин, хоть и дуется, все равно жмется ближе и счастливым перевозбужденным щенком подрагивает, чувствуя желанное внимание. — Не, с достоинством у тебя как раз таки всё отлично, — усмехается, натыкаясь взглядом на забитую в шов сиденья Зиппо. Как и думал — щенок сидел на ней. Он по-доброму закатывает глаза и выравнивается, чиркая кремниевым колёсиком. Первая затяжка — самая кайфовая, самая нужная, яркая. Чимин откидывается на спинку и блаженно прикрывает глаза, выпуская с дымом всё дерьмо. И продолжает, слыша недовольное маленькое сопение и урчание задетого альфочки: — Но она милая, — пошлепывает в подтверждение небольшие мягкие округлости, которые Юнги задето-гордо подставляет, мол, вот, посмотри ещё раз на неё и оцени по достоинству, — хорошая. Просто бомба, а не жопа короче. Точнее, целых две бомбы. Щас тачка в воздух взлетит ещё не дай бог, ты следи за ними. Размашисто бьет по одной и второй половинке и кидает смятый смешок, выдыхая с уголка рта плотный дым. Острые насмешливые глаза следят за тем, как альфа застенчиво мнется, пытаясь задавить улыбку, но выходит из рук вон плохо, поэтому он тут же, как, блять, страус, зарывается в его грудь и громко сопит. — Ты ужасный грубиян. Пепел слетает с конца тлеющей сиги в приоткрытое окно, и блондин усмехается: — И у тебя на это стоит, красавица. — Отстань, — глухое. С пухлых губ слетает смешок. Ну конечно, теперь пришло время поломаться. Но Чимин отрицать не будет — это забавно. Ну, мило ещё, возможно? Прикольно в общем, да. Но трахать больше он его не будет. Определенно нет. Кого угодно, но не ебучего председателя Новоорлеанского горсовета: это ж вообще дико. И не только из-за личной неприязни к мудаку, который лишил его и его ребёнка хлеба из-за какой-то своей дерьмовой прихоти, а ещё и потому, что не положено им тереться рядом. Пак — отброс, наглая мамка, да и просто не самый лучший человек, если уж на чистоту. Ему сейчас нужно социальную реабилитацию проходить, человеком нормальным продолжать становиться, потому что у него Гу, потому что у него обязанностей по самые гланды, нахуй, — заглатывать по них приятнее, на самом деле, чем говно всё это разгребать, — и потому что он просто хочет покоя. Ходить на нормальную работу, делать малому хавчик в судочки в школу, помогать делать домашку, пить пивас по выходным с Сокджином и смотреть его сериалы, и просто ни о чем, наконец-то, не беспокоиться. Всё. Мина, ебучего-богатенького-педика, Юнги в этой истории нет и не будет. Жирнющая точка. И ещё одна — для уверенности. Хотя он и так, блять, уверен, — куда уж ещё увереннее. Тишину в салоне разбавляет едва слышный, но такой громкий сейчас треск сгорающего табака. Каждый не думает ни о чем, они просто сидят. Просто находятся «сейчас», в ситуации, слушают дыхание друг друга; альфа вслушивается, как омега выдыхает очередную струю горького дыма, как стучит его сердце. Чувствует, как мягкая, чуть шершавая ладонь поглаживает его спину — Чимин, кажется, даже не замечает, как делает это. Он дает ещё немного времени, пока сигарета не закончится — жалкие минуты. И Юнги это понимает, цепляясь за сильные плечи и прикрывая глаза. Ещё чуть-чуть. И Чимин действительно дает совсем чуть-чуть. — Ладно, — выдыхает едкий дым в окно и следом пуляет окурок, — погнал я. Ссаживает альфу со своих бедер и под внимательным кошачьим взглядом поправляет влажные стринги, раздраженно шипя, топ и треники. На треснутом экране семерки красноречивые десять утра, и Пак матерится, засуетившись. Вот же хуйня тупая, надо ж было застрять тут с этим. Юнги ёжится, снова почувствовав под собой холодную кожу, обжигающую воспаленные ягодицы. Чимин уходит. Альфа поджимает зацелованные губы, но не препятствует, прекрасно всё понимая. — Чимин, — окликает уже выбравшегося наружу омегу, протаптывающего толстой подошвой берц асфальт. Тот красивый (просто, блять, нереальный) оборачивается и приподнимает бровь. — Че? — резкое. — Прости за мои слова, я не должен был… не должен был смотреть свысока и говорить что-то такое. Это… — мужчина неловко усмехается, потирая вспотевшей ладонью затылок, — наверное, даже больше был как способ привлечь твоё внимание. Очень плохой способ, прости. Очень и очень плохой. Т-ты просто… Пак хмурится, сжав дверцу дорогущего Лексуса. Ах так вот в чем, сука, дело, оказывается. В груди вспыхивает самая сильная ярость, которая только может, блять, существовать — материнская. Омега кидается обратно в салон, уперевшись коленом в сиденье, и хватает горе-любовника за патлы, разъяренно сощурившись. Он опять газует, пропуская мимо ушей любые оправдания. — Если ты, падла, будешь доёбывать и портить жизнь моему сыну, чтобы привлечь моё внимание, — цедит сквозь зубы и хорошенько встряхивает дерьмоголового, — я твоей костлявой туше такое устрою, что ты в жизни, педик, в зеркало взглянуть не сможешь. Попробуй только рыпнуться на моего щенка, гандон. — П-подожди! Я-я не это имел ввиду! — расширенные кошачьи глаза испуганно бегают по чужому лицу с плотно сжатыми челюстями. — Я-я просто- просто сглупил… я с-сам от себя такого не ожидал! — взгляд мокнет и плывет, и альфа тянет носом. — Я даже не дум-мал делать плохо твоему ребёнку, клянусь. Острые темные глаза недобро сощуриваются, но когда Мин как малолетка всхлипывает, Чимин только раздраженно шикает: — Только попробуй ещё раз что-то такое вычудить, говнюк. Омега кидает последний обозленный рык и отпускает перепуганного папашку, пока не натворил делов и реально не кинулся на него. Потому что потом ни Джун не поможет, ни Бог: на земле бренной над такой беднотой, как он, Всевышний один — капитализм. У кого больше бабок, тот и прав, вот те и всё. У него бабла жопой жуй, он ебучий крез, который наверняка уже в утробе золотую ложку сосал. Так что если этот смазливый пидарас захочет сделать что-то очень нехорошее, то даже не задумается ни о чем. И не доведи Господь это коснется его щенка. Единственное, что останется Чимину в такой ситуации, — сесть за умышленное второй степени. — Чи-Чимин! — бесполезное завывание, которое мамочка холодно игнорирует, захлопывая дверь тачки. Ну его в жопу это всё.

***

— Джин! — толкает ногой задрипанную дверцу машинки, которую стоило бы, блять, уже к хуям выкинуть на свалку или сдать на металлолом, но не возникает — у него своей вообще нет. — Не обкурись и- да блять, — рычит, заталкивая гору засранного белья в барабан, и откидывает крашенные волосы назад, — не забудь малого уложить сегодня! Лязги и шкворчание на кухне (комната прямо по курсу, через обшарпанный коридор в задроченном провансе) режет резко включившийся индийский мотивчик. Пак усмехается, тыкая нужные кнопки. — Да помню я, помню! — кричит Сокджин, шинкуя лук. На нем как обычно легкий игривый халатик, чуть застиранный, с небольшими затяжками на черном атласе и потертой ажурной кромкой, но даже эта неряшливость выглядит на мужчине правильно, оттеняя своей неидеальностью его очевидную привлекательность. Как напоминание о том, что тот все-таки человек, несмотря на ангельскую пленительность. Золотые кольца звякают на длинных пальцах, браслеты спадают к локтям, пока омега пробует бульон из потрошков: — Ты, — дует, — лучше скажи мне почему я слышу, как твоя покрывшаяся мхом вагина вдруг резко запела, м? Чимин заходится хриплым смехом под пиликанье раздуплившейся после нескольких пинков стиралки. — О, не смейся, мамаша, — гремит алюминиевой крышкой, и глухой цокот продавливает скрипящие половицы. Сокджин, весь в золоте, шикарными шоколадными кудрями по плечи и легким дымчатым смоки выглядит удивительно неприлично, особенно в этой обстановке. Особенно в кружевных чулках на мягких песочных бедрах. — Я лично помню твой последний раз, который был… лет шесть назад, да? Когда тебя трахал тот неудачник, папаша Гу. Ты целибат принял, после того как родил, что ли? — Ой, да отъебись ты, — складывает руки под грудью мамочка и облокачивается о машинку (ща как разъебет её на восьмистах оборотов, на улицу выпрыгнет ещё), закатывая глаза. Ну вот каждый раз так. Сейчас ещё начнет рассказывать про то, как альфья сперма полезна и что её нужно наносить на лицо от морщин. Вот точно ща ляпнет. — А вот чтоб ты знал: сперма очень полезна для нашего тела, бедовый, — как в воду глядел. Сокджин стреляет глазками. — Взгляни на меня, — показательно поправляет блестящие кудри, — цвету и пахну. И гордо вскидывает миленький носик. Чимин издает смешок. — Мы тебя ток недавно вылечили, — запрыгивает на разгоняющуюся машинку и сразу же щелкает зажигалкой, подкуривая, — хватит тебе уже цвести. — Да ты…! — большие подведенные глаза расширяются, и Сокджин оскорбленно топает каблучком, задыхаясь в возмущении. — Ты-! Ты бурбон, омега, вот кто ты! — и тычет длинным пальчиком в него, злостно сощуриваясь. Но зная его игривый театральный нрав — Ким испытывает едва половину того недовольства, которое демонстрирует. — Неотёсанное, неделикатное существо, вот так вот. И-и вообще! — смущенно не позволяет втоптать в грязь всю свою гордость. — Чтоб ты знал — это было не из-за секса, понятно тебе? И Пак правда уже почти заходится в очередном, усилившемся хохоте, который стремился вырваться из недр груди, но полуразваленная стиральная машинка вдруг загудела, раскручивая барабан, ускорилась и подпрыгнула, превратив стремительный гогот в неловкий, застрявший в горле ик. — Блядь, — мамочка хватается за сердце, — помогай давай, держи, нахуй, это корыто, а то щас полетим на нем, блять, в другую часть города. — О, Господи! И все его величество срывается к дребезжащей стиралке и запрыгивает верхом, придавливая всей своей зрелой роскошностью. Шикарные бронзовые бедра, которые, разумеется, не обошла очаровательная возрастная рябь, мягко расплющились, а тонкие щиколотки скрестились. — А если она взорвется? — Сокджин хнычет, придерживая одной рукой объемную грудь. — Ну пизда нам тогда, — хрипло посмеивается Чимин и выдыхает с уголка рта дым, запрокинув голову, — жопу оторвет. — Блять, нужно продать последнюю партию и купить новую ебучую стиралку, потому что у меня уже сил никаких нет, — раздраженно пыхтит. Обилие колец звякает, когда мужчина откидывается назад, облокотившись о руку. — Давай хоть засосемся напоследок, а? Как в старые добрые. И смотрит, как закинувшая ногу на машинку мамочка клыкасто усмехается, скосив на него глубокий взгляд. Чимин отпуливает окурок в открытое окно и скользит сухим табачным языком по полным губам. — Мог бы просто сказать, что хочешь пососаться, — вальяжно седлает чужие бедра, позволяя чужим ладоням нагло скользнуть под резинку треников, чтобы сжать задницу. — Я б с порога на тебя запрыгнул. — Прям с порога? — густое терпкое возбуждение между ними напряженно пульсирует, и Сокджин хрипло посмеивается. Длинные пальцы дразняще проходятся по тонкому клочку ткани меж объемных ягодиц, плотно соприкасающемуся со сладкими дырками. О, он в своё время каждую из них опробовал. Это их небольшая дружеская шалость, не больше. Просто трахаться Чимином чуть приятнее, чем с другими омегами. — А если я хочу не только целоваться, м? — пухлые губы задевают чужие, едва ощутимо соприкасаются, пока мутные глаза смело смотрят в чужие не менее взмыленные. Пак кусает внутреннюю сторону щеки и долго смотрит в ответ. Низ живота приятно стягивает (в который за сегодня раз), дыхание тяжелеет, но блондин медлит. Ему ведь ещё похавать приготовить, убраться, забрать малого со школы. Он ведь мама, не малолетка без обязанностей. А из всего перечисленного он только без особо энтузиазма сделал уборку и вот, поставил одежку Гу стираться. Ну и свою тоже. Блондин раздраженно рычит и поднимает на Кима скуксившееся лицо. — Бля, да мне дрочева ещё столько нужно… — Я помогу, — не дает договорить старший, блестя глазами. Снова эта фраза. Пухлые губы припадают к шее мокрыми поцелуями, Сокджин не отрывает взгляда от подставившейся, прикрывшей глаза мамочки. — Помогу, детка. Удели мне немного внимания. Пожалуйста, мамочка. Перед глазами неожиданно вспыхивает покрасневшее, мокрое лицо председателя, который всего несколько часов назад плакал на нём и… Чимин раздраженно взрыкивает и мотает головой, чувствуя, как предательски прострелило низ живота в тугом возбуждении. Этот богатенький говнюк. — Хуй с тобой, — стягивает в кулаке холеные локоны и заставляет старшего сдавлено пискнуть от неожиданности, — только быстро. Ким несдержанно кивает, и горячие губы тут же сталкиваются в развязном поцелуе, языки мокро сплетаются, а слюна грязно пузырится, пока полуразваленная стиралка под ними снова набирает обороты, громко содрогаясь. И че за день сегодня такой насыщенный. Они как-то оказываются на кухне. Как — хуй его знает. Но сейчас Сокджин на столе с широко разведенными бедрами, вцепился в блондинистую макушку и сладко стонет, кусая пухлые губы. Подкрашенные глаза глубоко закатываются, он едва не задыхается, когда умелый язык долго дразнит клитор, пухлые губы всасывают его и доводят до дрожащих ног, а после резко переключается на отчаянно текущую и сокращающуюся дырочку. Чимин буквально лакает его сок, смотрит взмыленно исподлобья своими дикими глазами и порыкивает, сжимая сильными руками безумно мягкие бедра, и Ким почти плачет из-за этого, запрокидывая голову к потолку и отчаянно хныча. Рядом на медленном огне тихо бурлит бульон, тело обдувает прохладный ветерок из распахнутого окна со старыми потрескавшимися рамами. Пахнет сентябрьским теплом, ласковыми запахами двух омег, табаком и приторными духами старшего. — Бля-ядь, Чимин, — отчаянно тянет, сжимая в ладони оголенную грудь, и судорожно облизывает сохнущие губы, — твой язык — ебучее восьмое чудо света. Давай, ещё чуть-чуть. Сокджин вскидывает таз и учащенно дышит. Немного, ещё немного и… — Я смотрю у вас здесь весело. Такой до боли знакомый бас ошпаривает всё тело, и омега тут же кончает. Сразу же, будто по сигналу всё тело красиво изгибает, заходится в дрожи, и он сдавленно пищит под тяжелым голодным взглядом, смущенный и раззадоренный одновременно. Чимин только усмехается и облизывается, лукаво поглядывая на обессиленно развалившегося на столешнице старшего, такого по-блядски готового и открытого ко всему. Особенно рядом с истинным. — Ну а ты думал, чем ещё могут заниматься две свободные омеги? — мамочка выравнивается, переводя шельмоватый взгляд на взмыленного офицера, неотрывно следящего за тем, как вздымается чужая шикарная голая грудь. — Да, действительно, чего это я, — голос альфы предательски хрипит. Тяжелые берцы давят скрипящие половицы, Намджун подходит ближе, пока драконьи глаза собственнически скользят по сладким обнаженным формам. Это всё его. Всегда было его, как только он явился в этот мир за своим омегой. Он ждал его всю жизнь — подождет ещё столько же, если понадобится. — Помочь? Не касается, хоть и ломает всего изнутри от желания провести по песочной бархатной коже. Где-то сбоку слышно, как включается кран, Чимин моет руки, но всё внимание только одному определенному мужчине в этом доме. — Джуни, — несмело шепчет ангел, смущенно прикрываясь. В этот же момент тяжелые ботинки топают по старым половицам в сторону входа, и Пак сваливает, чтобы не мешать, кинув напоследок громкое: — Белье развесите! Какая-то сегодня сексуальная лихорадка, хуй его знает.

***

— И вот Крепыш выпрыгнул вперед и- Мамочка! Встречать малого со школы оказалось ещё приятнее, чем он себе представлял. А ещё он уже успел соскучиться. — Кроха, — улыбка рот рвет, бляха. Чимин зарывается носом в душистые детские волосы и глубоко вдыхает родной сладкий аромат. Его щенок. Что бы он щас без него делал, если бы тогда все-таки решился на аборт, он даже представить не может. — Как первый день, герой? Маленькие ручки обхватывают шею, а молочная щечка прижимается к маминой, и мальчишка урчит, наслаждаясь таким нужным присутствием. Он тоже соскучился, сильно-сильно. Гу — счастье. — Мы с Соки почти всё время были вместе, я рассказывал ему про щеночков из мультика, — загибает крошечные пальчики, — а ещё кушали печеньки из моего бокса, фруктики и бутербродики. Спасибо, мамочка, — крохотный чмок прилетает в щеку, и Чимин ощущает абсолютное счастье. — И киви, киви ещё! Ты обрезал ему волосики, да? — Да, обрезал, — мягко усмехается и поглаживает маленькую спинку. — А где сам шкет-то? Омега взглядом сканирует хуеву тучу малышни, в поисках нужной макухи, — даже прищуривается, — как вдруг чувствует, как что-то тянет его за штанину. Острые глаза опускаются вниз и сталкиваются с блестящими пуговками дитёнка Мина, высоко задравшего головку. Снова в славненьком вылизанном холёном нарядике, белых носочках, кедиках и маленьким рюкзачком с машинками за спинкой. — О, микроб. И этого тоже не обделяет вниманием, подхватывает под жопку и забирает себе, теперь снова в окружении двух малых. Ну не кидать же кроху. Тем более тот такой хорошенький. Да и всё равно скоро папаша его приедет, так что, считай, снова доброе дело делает. — Тётя Цимин! — Мин младший, кажется, никогда не перестанет так сильно радоваться его присутствию и влюблённо прижиматься ближе, уткнувшись носиком в шею. — И тебе привет, мелочь, — идет в сторону свежевыкрашенных лавок, не выходя за территорию школы, и падает на ближайшую. Оба щенка тут же усаживаются поудобнее, укладывают головки на мягкую грудь и дергают носиками. Пухлые губы растягиваются в мягкой улыбке, и Чимин аккуратно поглаживает обе головки. — А тебе как первый день в школе, Соки? Бля, так прикольно, что с такими мелкими уже можно о чем-то общаться, они понимают тебя, могут ответить. — Мы с Гу кусали, выблали место вместе, где будем сидеть, и делзались за луцьки… — Нет! — малой вдруг резко вспыхивает, маленькие щечки розовеют, но щенок выглядит серьезным. — Мы не держались! Соки выдумывает! Я держал за руку омегу! Огромные ореховые пуговки испугавшегося альфочки тут же мокнут, а подбородочек дрожит. Ух ёптвою, че за драмы в шесть лет. — Н-но Гу, ты ведь делзал м-меня… — малютка икает, быстро вытирая влажные глазки рукавчиком. — Нет! Альфы не держатся за руки! — упирается Чонгук-и, краснея ещё сильнее. Пиздец. И откуда в нем эти мысли вообще? Для сексуального образования (ну или как там это говно называется) ещё рановато вроде как — только недавно жопу подтирать сам начал. Хотя, блять, этж Гу, мало ли де он там лазит. Пенал с членами как-то ж заказал себе, говнюк мелкий. — Так… — Хосок! Знакомый хриплый голос и торопливые движения, и мелкого мягко забирают у него прямо из-под носа сильные (о, он теперь точно знает) руки. Чимин чуть жмурится, смотря на овитого солнечным светом альфу, на этот раз в обычной человеческой одежде, вместо идеально выглаженного костюма, и завязанными волосами. На нем обычные синие джинсы, футболка и кроссовки, но даже не разбираясь можно сказать, что стоит это всё дохуя. Омега хмыкает и поднимается, поглаживая своего разнервничавшегося мальчугана к груди. Нужно будет потом поговорить с ним об этом. — Папочка… — прячет заплаканную мордочку у отца в шее. — Что произошло? — внимательный взгляд кошачьих глаз напрягает. Особенно после их недавнего прощания. Смотрит, блять, будто он или Гу реально могли сделать что-то его сыну плохое. Вот же уёбок зажратый. Мамочка сжимает челюсти и обходит семейство Минов, потрепав напоследок головку расстроенного альфочки. — Детские заёбы, — больше ему сказать нечего. Но разозленный самец богомола догоняет и, выглаживая маленькую спинку, почти рычит: — Почему тогда мой сын плачет? Если не верит, то пусть тогда подключает всё своё влияние и начинает портить ему жизнь, за то что «обидел» его сына. Похуй. Это знакомство изначально было хуёвейшей идеей на свете, блять. — Я тебе уже ответил, — сухое. — Вали лучше домой и успокаивай его, а не меня доёбывай. Юнги обнимает и прячет своего ребёнка, сощуриваясь. — Если ты решил отомстить мне и… Блядь, ну вот опять: не сделал нихуя плохого, а всё равно всё говно в его сторону. А всё из-за чего? Потому что от них воняет, блять, бедностью? Потому что футболка не за пятьсот евро? Потому что, блять, Чимин выглядит как-то не так, как-то «странно, ненормально»? Что, блять, не так? — Да какого хуя вообще? — взрывается омега, разворачиваясь к ёбаному богатенькому ублюдку, который успел заебать его (сука, во всех смыслах, гандон) всего за один день. Тот останавливается и молчит. — Ты серьезно думаешь, что если я хуёво выгляжу, — недостаточно хорошо для человека, которому можно доверять, — то я сразу отброс, всем портящий жизнь? — прячет Гу в своей груди, чтобы тот сильно не вникал. Всё-таки он не виноват, что ему не так повезло, как его другу. Чимину правда жаль, что именно он его мама. — Да я, блять, даже знать вас всех не хотел, говнюки. Держишь возле себя только хорошо одетых красоток, которые пиздят твоего щенка, и даже не замечаешь этого, но как только, блять, Пак Чимин неправильно подышал рядом с ним — тут же бежишь обвинять во всех грехах, просто потому что он беднота и выглядит недостаточно презентабельно, да? Омега поджимает полные губы, тяжело дыша. Тяжелое молчание, пропитанное одновременно так многим, но в то же время ничем конкретным и действительно значащим, виснет в теплом пахучем воздухе. — Просто отъебись от меня, Мин, — выплевывает. — Забудь, нахуй, как страшный сон. Вот тебе и первый школьный день. Вокруг зелено, пёстро. Новый Орлеан только отходит от яркого лета, громких фестивалей. Кованые балконы, древние здания, много джаза, много истории, много людей. Французская колониальная архитектура, испанский колорит — грациозный, старинный, выцветший — и американская энергичность. Чимин пытается отвлечься. Сжимает маленькие пальчики своего щеночка, вслушивается в гул машин, смех из небольших закусочных, кидает старый песо (пару дней назад подкинули в сдачу в каком-то бульварном магазинчике) в шляпу уличному музыканту и слышит в спину ругань на какой-то смеси испанского и французского. Пытается, но… — Мамочка, у тебя что-то болит? — Гу быстро перебирает ножками, обеспокоенно поглядывая на него. — Нет, кроха, с чего ты взял? — Чимин ласково поглаживает большим пальцем крошечную ладошку. — Но ты плачешь. Блять.

***

— Джин, ровно в девять на боковую, ты ведь не забыл? — блондин заглядывает в ванную комнату (и когда старший уже поставит себе дверь или хотя бы ткань какую-то повесит), размазывая по губам красную помаду. У него на глазах уже стрелки и накрашены ресницы. Чимин и вспомнить не может, когда вообще в последний раз красился, если честно. — А кто это у нас здесь такой маленький красненький щеночек? — омега щекочет беленькие бочка громко хихикающего мальчишки и закатывает глаза на очередное напоминание Пака: — Да помню, блять, помню, мамаша. Сейчас мы докупаемся и пойдем пить с тётей Нини какао, да? — Да! — Гу радостно кивает головкой и встает, поднимая ручки, чтобы тётя Джин достала его. — Мамочка, а ты надолго? Ты за часик не справишься? Мамочка только застегивает мастерку, пряча короткий топ, и подходит к крошке, аккуратно целуя распаренную щечку и большим пальцем стирая помаду. — Ты почти как в лихие выглядишь, — с усмешкой подмечает Сокджин, задерживая взгляд на коротеньких джинсовых шортах. Блондин обменивается с ним быстрыми взглядами. — Мамочка ненадолго, Гу, — мягко улыбается, со всем своим родительским трепетом рассматривая собственного щенка, — я лягу с тобой рядом, когда приду. А завтра приготовлю вкусный обед и отведу тебя в школу, договорились? А потом можем сходить в парк за мороженым, на качели. Как и все остальные это делают, да? Куплю тебе игрушку или… что ты захочешь. Улыбка на накрашенных губах подрагивает, и Чимин проглатывает ком в горле. Он не позволит так с ними поступать, просто не позволит. Они не отбросы, его Гу так точно. — Правда? — беззубенькая улыбка широкая-широкая, а большие оленьи глазки счастливо блестят. Чонгук заслуживает всего самого лучшего, и мамочка ему это даст. — Правда, — поглаживает нежную детскую щечку и ловит своего маленького в объятия. — Ты самая-самая лучшая мама на свете. Только ради этих слов омега согласен на любую работу. Даже вертеться полуголым на шесте, лишь бы хорошо платили и лишь бы его сына всякое говно не смело за грязь считать. Он ведь, всё-таки, самая лучшая мама на свете.