Я люблю тебя, я убью тебя

      Красота Хёнджина болезненна. Он выглядит, будто сбежал из психиатрической больницы, где его долго лечили пытками. Уставший, но безумный взгляд коротит искрами. Феликс ловит выброшенную на ходу рубиновую рубашку, и только держа в руках замечает, что она не была рубиновой изначально. Хёнджин криво ухмыляется, услышав его испуганный вскрик.       — Иди сюда.       Феликс качает головой — всё, что ниже, застыло от страха. Руки лижет липкая влага чьей-то убитой жизни.       — Откуда столько крови?       — Я рисовал. Не бойся, ты не станешь полотном. Делай, что я сказал.       Вьющиеся розы на столбах-опорах кровати кровавыми сгустками разбавляют темноту — шипы на их ветвях особо длинные и острые. Феликс смиренно ложится рядом с Хёнджином, заграбастанный длинными руками. Ничего не происходит. Кажется, что Хёнджин спит, прижимая его к своей груди, как любимую игрушку. Пахнет розами, гранатом и густой засохшей кровью. Сердце жмётся в комочек, неспособное успокоится.       — Ты часто плачешь?       Голос поднимается как со дна океана, вибрирует за грудной клеткой, звенит в ухе. Феликс сглатывает, тихонько молчит, чувствуя, как руки вампира скользят по нему, переплетаясь по-змеиному. Изучают, ищут уязвимости. Бесшумно ползут в темноте.       — Что мне сделать, чтобы увидеть твои слёзы? — Хёнджин нависает над ним, как выскочивший из засады хищник. Феликс загипнотизирован его требовательным правящим взглядом, не может зажмуриться даже когда чужие пальцы проходятся по скуле и подбородку, обводя нежные контуры. — Морить тебя голодом? Посадить в узкий аквариум с грязной водой? Убивать на твоих глазах золотых рыбок? Душить пластиковым пакетом? Выдирать зубы?       С губ сорвался тяжёлый выдох, а напряжённые плечи наконец опустились на холодный атлас простыней — Феликс смотрел в одну точку, понимая, что ему не сбежать.       — Вы можете делать со мной, что захотите. Мне всё равно.       Хёнджин удивлённо нахмурился и пригвоздил его запястья к кровати. Даже наклонившись ближе, ничего не может прочесть по лицу.       — Так не интересно.       Отпускает, укладываясь рядом. Феликс смотрит в засасывающую тьму под балдахином. Светлей не стало.       — Мне идти в ванну?       — Нет, останься здесь.       Хёнджин дёргает за запястье, подтягивая вплотную.       — Расскажи о себе.       — Я не знаю, что интересно узнать Вашему Высочеству.       — Расскажи почему я не могу использовать тебя, как хочу. Почему ты такой неправильный.       — Неправильный?       — Совсем не кажешься опасным. И не умеешь соблазнять. И не кажешься свободолюбивым, слишком покорный.       — Я любил свободу. Я хотел свободы, и я её получил. Но мне пришлось очень дорого за неё заплатить. Я не готов проходить через это снова.       — Не понимаю, о чём ты.       — А мне кажется, понимаете. Вы знаете, что такое ограничения, Вы знаете, что такое жить по правилам, жертвуя собой, своими желаниями и интересами. И Вы знаете, что нужно сделать, чтобы стать свободным. И сколько заплатить за это.       Удлинившиеся когти всцарапнули кожу на лопатке, порвав ткань кружевной блузки.       — Ты ни черта не знаешь обо мне. Не делай вид, что мы похожи, — прорычал Хёнджин, глядя исподлобья и удерживая за плечо, чтобы не сбежал.       — Простите.       Феликс жмурится в ожидании страшного. Рана на спине ощущается ударом плети.       — Сними рубашку, я слижу кровь.       Феликс стягивает с себя тонкую ткань и переворачивается на живот, открыв спину. Прикосновения влажного языка к царапинам должно быть будто зализыванием раны, но ощущалось как распарывание. Феликс терпел, уткнув лицо в сгиб левого локтя, что подложил под голову. Закончив, Хёнджин долго водил пальцем по ранам, втирая слюну в кожу, будто краску в полотно. Движения медленные, задумчивые, останавливающиеся.       — Ты знаешь какую-нибудь колыбельную?       Феликс удивлённо взглянул через плечо. Получилось разглядеть только силуэт опущенной головы, подчёркнутый ночными красками.       — Я попробую. Вы не против, если это будут русалочьи напевы?       Хёнджин утопил голову в подушках и прикрыл глаза. Долго ёрзал, не в силах найти удобное положение, переворачивался резкими скачками, будто корчился в судорогах. Он так устал, что не сможет уснуть. Феликс не может оставить его одного наедине с выматывающей бессонницей. Неизвестно какие у этого могут быть последствия.       — Если хотите, могу сделать Вам массаж. У меня хорошо получается.       — Сделай.       Феликс прикасается к жёсткому гладкому телу, продвигается по нужным линиям, то усиливая, то ослабляя нажатие. Холодная ледяная кожа, ярко выделяющаяся из темноты. Будто трогает лунный камень. Хёнджин не дышит и не говорит. Всё равно что играть с манекеном. Вдруг — неровность, шероховатость на идеально гладкой мраморной поверхности. Феликс удивлённо прощупывает грубую линию — похоже на шрам.       — Что это?       Хёнджин перехватывает его пальцы с такой скоростью, будто на ходу ловит смертельно разящую стрелу. Глаза, переполненные яростью, алеют.       — Это тоже Ваши родители сделали? — сглатывая спрашивает Феликс. — Вы поэтому не регенерируете?       — Заткнись. Не смей. Ко мне. Прикасаться.       Хёнджин зол, очень зол. Ярость бурлит во всём его теле, оно не может выдержать эту силу и дрожит, как при зверском холоде. Он медленно сходит с ума, лишаясь рассудка.       Как эта гниль морская посмела притронуться к запретному? Запятнать своим прикосновением единственное, что дорого сердцу и памяти. Единственное, что осталось, единственное, что он бережёт. Единственное, за что может отдать жизнь.       Хёнджин кусает максимально глубоко, вспарывая кожу, мышцы, разрывая плоть. Кусает не чтобы пить — чтобы причинить боль. Как можно больше боли. Феликс пытается остановить, упираясь тонкими грязными руками — они хрустят, пойманные.       Ручьи крови алой паутиной облепляют всё трепыхающееся тело. Недостаточно, всё ещё недостаточно. Невосполнимая пустота внутри гложет, воспоминания взрывают голову болезненными вспышками, слёзы застилают ослепшие глаза.       Никто не смеет притрагиваться к его боли.       Не трогай мою боль, не трогай, нетрогайнетрогайнетрогай.

♱♱♱

      Чанбин накрывает лицо ладонями и пытается не выдавить себе глаза. Целые сутки он впахивал как проклятый, работая охотничьим псом, — разбирался в произошедшем в замке убийстве, формировал следственные группы, раздавал обязанности, просматривал работу камер, отсмотрел несколько часов видеозаписи. Мозг напоминал разжиженный холодец, перенапряжённое нервы натянуты на все струны, стержни и тетиву, только бы не пропустить что-то важное. Он не имеет права на сон. Не когда королевская стража допустила страшнейшую ошибку, а произошедшее убийство имело следы волчьей натуры и веяло дикостью, властью и вседозволенностью. Убийца даже не дождался ночи — сделал всё напоказ средь бела дня. Сейчас все оборотни ходят, поджав хвосты и бренча цепями. Грок, вожак стаи и руководитель охраны, очень долго избивал Чанбина в подземелье, но сейчас все раны уже прошли. Может, получится вздремнуть чуток. Его разбитое состояние на пределе возможностей вряд ли поможет расследованию.       Скрипнула дверь, но Чанбин и ухом не повёл, не учуяв признаков чужого присутствия.       — Етить колотить!       Он схватился за сердце, напуганный появлением призрака, знамения, предсказывающего недоброе. Заработался. Не смог почувствовать даже запах.       — Забери его, — Минхо слепыми глазами смотрит прямо в душу.       — Кого?       — Кровавый дессерт из раненого малька.       — Вы ели мальков?       — Боже, — Минхо по-королевски морщится. — Феликс сбежал от Хёнджина. Уполз. Я его нашёл, но не могу подойти, сложно сдержаться. Забери, пока его не нашёл кто-то другой.       Чанбин вылетает из комнаты и мчится в сопровождении бледной тени. Кадки с высокими растениями скрывают тело, покрытое кровавым пазлом множественных укусов. Будто напала бешенная псина, жаждущая разорвать в клочки. Феликс забился в самый дальний угол, в самую тёмную тень, но прятаться бессмысленно — к нему ведут ковровые дорожки, выстланные кровью, широкими алыми мазками из-под кисти маляра-убийцы.       — Ликс!       От подступившего к горлу страха свело все внутренности, тело цепенеет и Чанбин поначалу не знает, что ему делать. Насколько долго он оставил Феликса одного? Что так сильно взбесило Хёнджина? Он никогда не пил кровь как вандал, ко всем относился как к хрупким сосудам и ни один не разбивал вдребезги. Бывало, перебарщивал, но ему никогда полностью не сносило голову, он мог себя контролировать.       Чанбин падает на подогнувшиеся колени, в груди взрывается целый детонатор, и вспыхнувшая злость дрожит на кончиках пальцев. За Феликса хочется перегрызть горло любому, даже самому королевскому отбросу. Но, возможно, Минхо что-то попутал, возможно, это не Хёнджин, это так не похоже на него.       Кто виноват — сейчас не имеет значения. Чанбин осторожно разворачивает Феликса за плечо и видит, что тот буквально одет в кровавые ручьи, как в одежду из сетки. На обнажённом торсе полно глубочайших укусов, тело прошито ими как бисером, некоторые укусы из точек превратились в борозды, будто клыки застряли в плоти и, не сумев их вытащить, истязатель рвал, пока не освободился. Кровь хлюпает, когда Чанбин осторожно приподнимает Феликса, поддерживая голову.       — Давай без драм, он ещё жив, — Минхо стоит поодаль, зажав руками нос.       — На нём практически не осталось живого места!       — Я чувствую. Отнеси его в ванну.       — Что? Чем может помочь ванна?!       — Ему поможет. Быстрей, Чанбин. Иначе он умрёт у тебя на руках.       Слова Минхо непробиваемее бронежилета, увесистей бетона: каким-то образом удаётся ему подчиниться и сделать хоть что-то. Феликс невесомый, как пёрышко, оставшееся после улетевшей птицы. Чанбин прижимает к себе его тело, с головой, повисшей на тонкой ниточке ослабевшей шеи. Кровь капает с рук, пачкает одежду, оставляет следы на полу. Чанбин борется с желанием изо всех сил вжать в себя Феликса, будто пытаясь вживить в себя, отдав на вольное использование собственное тело. Он бы правда сделал это, если бы мог. Только бы малыш выжил.       — Здесь его никто не найдёт.       Минхо пропускает в очень узкую и тёмную ванную комнату, в которой есть только небольшая ванна и предбанник с ковриком. Чанбин опускает Феликса, работая на пределе своих сил, чтобы сделать это плавно и соприкосновение с жёсткой мраморной поверхностью было совсем неощутимым. Казалось, Феликсу может мигом переломать все кости, если допустить хоть одно неловкое движение.       — Наполни ванну, — Минхо оставался голосом, на время заменяющим внутренний: руководил действиями, направлял, отвлекал от панических мыслей. — Лучше прохладную. И не включай свет.       Чанбин смотрел как вода заполняет пространство ванны, скрывая изрубленное кровавыми полосами тело. Будто хоронил в воде труп. Чанбин поспешно схватил Феликса за руку, испугавшись, что если не удержать, то потеряет навсегда под толщей воды.       — Сиди с ним и не позволяй ему почувствовать себя брошенным.       — Разве его не надо в больницу?       Минхо цокнул языком.       — Нельзя, если о нём узнают, будет хуже. Он выживет. Просто будь с ним.       И, взмахнув краем накидки-плаща, удалился.       Держать за руку было недостаточно. Чанбин поднялся с колен, с трудом глядя на воду. Он мылся только стоя в душе и ненавидел ванны. Сердце билось, но не из-за страха воды — сейчас важнее всего была жизнь Феликса. Нужно было чувствовать его, держать близко к себе, вплотную, чтобы не пропустить ни одного изменения в дыхании или в пульсе. Набрав в грудь больше воздуха, Чанбин перелез через бортик и, придержав Феликса за спину, забрался в ванну, сев за ним. Опустив на себя, расположил запрокинутую голову на своём плече, и лишь тогда выдохнул. Уткнувшись носом в чужую шею, принялся контролировать дыхание, дыша на счёт, и наконец услышал слабое биение пульса. Прикоснулся губами к жилке и обхватил руками за талию крепче. Холодная вода обволакивала, противно прилипая к одежде, но это было так не важно.       Он ещё не узнал ничего нового о Ликсе, совсем не сблизился с ним, не узнал, как он жил раньше, что он любит, чего не любит, о чём мечтает, чем нравится заниматься. Не увидел его самую счастливую улыбку, не помог облегчить жизнь во дворце. И не спас от Хёнджина. Зубы сцепились друг с другом. Он не сделал ни черта.       — Прости меня, — губы виновато прижимаются к солоноватой коже, выпрашивая прощение, умоляя очнуться. — Прости, малыш. Я не выполнил обещание. Прости, я виноват. Только не умирай, ладно? Я буду стараться, обещаю. Этого больше не повторится. Я помогу тебе найти место, где ты сможешь танцевать, я помогу тебе собрать нужную сумму. Я разрешу тебе всё, что ты захочешь. Только очнись. Прошу тебя.       Отчаянье глушилось в чужом плече. Чанбин прятал лицо в густых волосах Феликса и безостановочно шептал извинения, целовал в висок, в плечо, в скулу, проверял губами пульс, сжимал ослабевшие ладони. Каждым прикосновением умолял, каждой мыслью молился. Сейчас было совершенно неважно, что он ведёт себя вопиюще, что предаёт Хёнджина, будто они никогда и не были соулмейтами. То, что он чувствует сейчас, страшнее всего, что он испытывал. Он не помнит, чтобы когда-либо настолько сильно боялся за чью-то жизнь.

♱♱♱

      — Больно, мама! Мне больно!       Между чешуйками хвоста воткнуты семнадцать белоснежных гребешков и ещё четыре лежат в корзинке. Королева русалок натирала оставшийся участок хвоста соком из устриц.       — Неженка похуже креветок, — процедила она и воткнула самую большую ракушку особенно глубоко. — Терпи. Красота требует жертв. На своё совершеннолетие ты должен представлять собой воплощение идеала чистой красоты. Не смей трогать жемчужный венок!       — Но он тяжёлый, от него болит голова!       Королева вздохнула.       — Хорошо, что тебя не слышат отец и братья. Ради всего морского, потерпи чуток. Ты сильнее, чем ты думаешь. Ты достоин короны больше, чем все остальные. Ты награждён красотой, данной богами.       — Я не хочу быть королём.       — Ты мой самый любимый сын. Я сделаю всё, чтобы ты занял трон.       — Но я не хочу быть королём!       — Вздор! Это всё из-за твоей молодости и глупости. Ты не понимаешь, отчего отказываешься.       Феликс поджал губы. Последняя ракушка пронзила хвост, венок из крупных серебряных жемчужин и белоснежных коралл давил на голову, как упавший свод пещеры. Как только он выплывет на поверхность, обязательно скинет всё с себя, когда никто не будет видеть.       — До завтра, мама!       — Постарайся не попасть в неприятности!       Пока солнце сияло высоко над головой, Феликс носился у самой поверхности воды, играя в догонялки с дельфинами, а затем соревнуясь с ними в высоте и красоте прыжков над поверхностью. Отдыхая, он расположился на высоком камне, выступающим из воды. Небо было удивительной красоты, будто разрисованное розовыми и золотыми кораллами, солнце казалось раскалённым и сияло так ярко, будто в последний раз. Феликс помахал ему ладонью, когда оно спускалось в море, готовясь ко сну. Ещё какое-то время он пролежал на камне, вдыхая мягкий свежий воздух и наблюдая как в небе одна за другой зажигаются крохотные жемчужинки.       Когда вдали показался корабль, Феликс поспешно нырнул в воду. Но корабль был слишком большой, в таком не бывает рыбаков. Сияющая громада с пышными парусами насыщенного алого цвета величественно рассекала море, вода под мощным напором киля разлеталась в стороны высокими пенными крыльями. Никогда прежде Феликс таких не видел. Он подплыл ближе, чтобы разглядеть скульптуру крылатой девушки, украшающей нос корабля. Затем ещё ближе. Взорвавшиеся над самой головой огни напугали, заставив нырнуть на глубину, но сквозь толщу было видно, что огни образуют самые разные замысловатые фигуры, а некоторые напоминают его любимые цветы в тайном садике. Настоящее колдовство. Феликс подплыл к окошку каюты в надежде, что волны смогут поднять его достаточно высоко, чтобы получилось разглядеть кто же путешествует на таком роскошном корабле и любит огненные цветы. Там было множество нарядно одетых людей — Феликс с трудом разбирал их разговоры и не понимал, почему некоторых шатает. Смеющиеся, гогочущие, кривляющиеся люди в основном стоят на месте, кто-то танцует, кто-то сидит за столом — Феликс разглядывает каждого, но никто из них не цепляет взгляд. Двое людей — коренастый парень в защитных одеяниях и высокий статный юноша с короной на голове плетутся к выходу. Принц и воин. Феликс не был уверен, что правильно определяет род занятий — может, у людей всё по-другому, но пока он мало знает о людях и будет мыслить в своих категориях. Корона принца съехала набок, его шаги заплетаются, и воин поддерживает его за талию, помогая идти. Принц, явно недовольный таким положением дел, упирается, отпихивается, высказывает недовольство всеми возможными способами, но воин упорно продолжает утаскивать его за собой, прочь с людских глаз. Феликса поразило насколько заботливо он это делает — даже получая удары и увечья, слабенькие, но ощутимые, он не злился и очень бережно подхватывал, ловил за руки и обнимал за талию. Будто искусно танцевал, а не успокаивал буйную королевскую особу. Над Феликсом однажды поиздевались братья, накормив его забродившими устрицами, и он какое-то время вёл себя также неадекватно, но его за дерзкое непокорное поведение только избили — никакой заботы не было и в помине. Всем было плевать, что он может себе навредить, и также плевать было на утро, когда у него болел живот и сильно мутило.       Двое заинтересовавших людей исчезли из поля зрения, и Феликс поспешил подплыть к той части корабля, куда они, предположительно, могли уйти. Дальше шла нижняя палуба, на боку которой крепились спасательные шлюпки. Феликс очень рисковал, но забрался на одну из них. Очень хотелось снова увидеть этого доброго воина.       Они стояли очень близко — если наклонятся через перила, увидят, где он прячется. Феликс задержал дыхание, чтобы никак не выдать себя.       — Да ты совсем в щи, — воин говорит с упрёком, но продолжает обнимать и смотрит так нежно, что совсем не верится, что ругает он не наигранно. — Завтра будешь сидеть на воде вместо крови, чтобы прийти в себя. Если вообще сможешь проснуться. Явно планировал себя убить количеством алкоголя.       — Не твоё дело! — принц пихает его в живот и морщится, поглаживая свой локоть, ударившийся о защитный жилет.       — Моё. Всё, что касается тебя и твоей безопасности, Хёнджин, — моё дело. Можешь сопротивляться, сколько влезет, но я не дам тебе навредить себе.       В груди что-то ёкает, подстреленное. Феликс прижимается грудью к влажным сырым доскам и вытягивает шею по максимуму. Глаза застывают на воине, переставая моргать. Хочется подплыть к нему ещё ближе, забраться на палубу — Феликс с трудом сдерживает порыв, оставаясь на месте. Впитывает в себя глазами, будто этот парень последний, кого он сможет увидеть на этом свете. Он невысокого роста, коренастый, плечистый и кажется, что своими мощными руками в одиночку способен расправиться с акулой, легко задушив её. Жил бы он в стае — был бы не заменимым членом семьи, уважаемым и с высоким статусом. Настоящий защитник — и обеспечит едой, и защитит от хищников, и не даст в обиду. Он бы не позволил себе унижать и оскорблять. Феликс не знал о нём ровным счётом ничего, но был полностью уверен, что он хороший человек и ему можно доверять, ему можно довериться. Феликс уже верил ему больше, чем себе.       Грудь сжимает всё сильней, всё тело окатывает волнами прилива, тёплыми и приятными, живот сводит и щекочет, становится трудно дышать, будто он перепутал лёгкие и жабры и вот-вот задохнётся. Возможно, это начало болезни, но Феликс чувствует себя так хорошо, как не чувствовал никогда. Будто спустя столько лет измывательств, унижений и скитаний души наконец нашёл свой дом. Он нашёл партнёра, с которым хотел бы остаться на всю жизнь. Он бы подарил ему все свои цветы из тайного садика, все до одного — это самое ценное, что у него есть, единственное, что дарит радость в жизни. Он бы вылез прямо сейчас, позволив увидеть себя, обнажился бы ровно настолько, что со всем бесстрашием и откровенностью дал бы потрогать всего себя, даже хрупкий тонкий плавник. Он бы всю жизнь провёл так, наблюдая за воином — как он спит, как ест, чем занимается, с кем общается, с кем играет, с кем дружит. Он бы умер, если б не смог больше его увидеть.       — Эй, псина блохастая! Я к тебе обращаюсь, Со Чанбин! Совсем охуел?!       — Что ни говно, то к нашему берегу. Отличный денёк, — бормочет воин себе под нос, морщась: Феликс слышит, потому что весь слух обращён к нему. — Я выполнял свою работу, Грэгори.       — И как это относится к тому, что ты позволил себе выплеснуть вино в лицо нашему вожаку?! Ты не выполнял работу, ты проявил полнейшее неуважение, лживая мразина!       — Если бы я этого не сделал, Хёнджин расцарапал бы ему лицо. Я решил проблему более безопасным способом.       Воин — абсолютное спокойствие в противовес крупному человеку-скале с лицом рыбы-хищника. Он хорошо контролирует мимику и лишь морщится, когда брызги слюны из разъярённого рта попадают ему на лицо. Железобетонное спокойствие. Феликс складывает ладони друг на дружку и кладёт на них щеку, продолжая зачарованно наблюдать.       — Ты, блять, за всё ответишь. Ты мог сколько угодно нарушать дисциплину, но сегодня ты перешёл черту.       Воин успевает перехватить пистолет, перенаправив выстрел. Но сделать больше ничего не успевает — агрессивного мужчину, как шашлык на шампуре, протыкает насквозь острое лезвие, тянущееся прямо из пальца принца. Феликс ахает и тут же прикрывает ладонями рот.       — Никто не смеет трогать моего соулмейта, — принц сопровождает свои опасные действия взглядом, полным режущей ненависти.       Шипя, раненный мужчина продвигается вперёд, насаживая себя на коготь, и всё ради того, чтобы успеть толкнуть воина. Тот не успевает ухватиться за перила и переваливается через них. Феликс не обращает внимания на последующие за этим нечеловеческие вопли, будто кого-то заживо раздирает стая акул — важнее огромный всплеск водяной перины, принявшей в себя упавшего человека.       Феликс кусает пальцы, не зная, что ему делать. Можно последовать за воином, показавшись ему, — может, тот останется с ним, захочет подружиться. Он мог бы показать ему свой сад с цветами. Он мог бы показать ему самые красивые кораллы. Они бы вместе могли наблюдать за всеми рассветами и закатами, каждый день сидя на камнях над поверхностью воды. Феликс ловил бы ему самых вкусных рыб. И каждый день носил бы тяжёлый венок и больно впивающиеся в хвост ракушки — только бы быть самым красивым для него.       Наплевав на всё, Феликс нырнул в воду.       Странно. Воин медленно падает на дно, не делая совершенно ничего, чтобы плыть. Обычно люди, попав на глубину, знают, что делать, и всегда передвигаются наверх, к поверхности воды. Они же не могут дышать под водой.       Феликс подплывает, обхватывает лицо, но глаза сомкнуты, а рот приоткрыт — люди так не плавают. Пузырей воздуха становится всё меньше, и Феликс понимает, что такой важный для него человек может умереть. В жутком страхе он обхватывает его за талию и изо всех сил работает хвостом, чтобы поднять на поверхность и дать подышать.       Он вынырнул так быстро, что теперь не мог отдышаться сам, лёгкие резало холодным воздухом. Воин не приходил в себя. Феликс приник к его губам, стараясь передать свой воздух, но это не помогло. Ему нужно на сушу. На втором дыхании Феликс доплыл до берега и опустил свою ношу на песок. Снял тяжёлый жилет, боясь, что тот мог навредить. Положив ладони на грудь, прямо на чёрную облегающую упругие мышцы ткань, снова попробовал передать воздух. Прислонил ухо к груди и вздохнул с облегчением, расслышав биение сердца.       На ресницах застыли мелкие капельки воды, мешающие хорошенько рассмотреть вблизи. Крупный нос, острый подбородок, маленький рот, множество мелких шрамов, украшающих мужественное лицо. Феликс наклоняется ещё ниже, ладони намертво приклеиваются к чужой груди — скользкая чёрная ткань холодная и кожа под ней не кажется теплей. Хочется согреть, прислонившись всем собой, но Феликс понимает, что сам такой же ледяной. Остаётся смиренно ждать пробуждения: Феликс так много скажет ему, когда он очнётся — какой красивый, какой невозможный, как сильно достоин всех морских, земных и небесных благ. Он мог бы ловить для него много-много рыбы три раза в день, приносить со дна морского самые ценные дары и сокровища. Всё блестящее из сундуков, за чем так жадно охотятся люди. Он сделает всё, что воин попросит. Он будет самым лучшим для него.       Но, как только увидел трепетание ресниц, испугался и нырнул в воду, совершенно неосторожно, всем дельфинам на смех. Сам не понял, чего испугался — точно не того, что воин увидел бы, что он русалка. Он бы точно ему ничего не сделал. Страшно было другое — не удержать в себе всех чувств, расцвести пунцовыми цветами, потеряв дар речи. Он совершенно не был готов к реакции воина. А если бы тот захотел потрогать? Он бы точно умер, ощутив прикосновение к себе — обязательно нежное и бережное, потому что воин ни за что не навредит без причины. Феликс никогда не чувствовал на себе таких прикосновений — его только били.       А если воин уйдёт прямо сейчас?! Когда они смогут увидеться вновь?!       Феликс высунул голову над поверхностью, чтобы проследить, куда уйдёт воин — тот поднялся по камням на самый верх и скрылся из виду. Возможно, он уйдёт в замок, возвышающийся далеко над поверхностью моря — принцы ведь живут в замках, а воин заботится о принце.       С тех пор Феликс каждый день приплывал к берегу в надежде увидеть вновь того, кто так тронул сердце. Приплывал, даже на последнем издыхании, даже раненный и вновь избитый. Каким бы гадким не был день, он чувствовал себя счастливым от одной только мысли, что может снова увидеть своего воина, даже если надежда была иллюзорной. Феликс проводил в камнях у берега всё свободное время, взбудоражено реагируя на каждого человека, появляющегося на берегу. Но воина всё не было.       Тогда Феликс решил искать в море. Следил за всеми большими кораблями, но ни у одного из них не было таких же алых парусов. На всякий случай Феликс проверял каждый корабль, но ни на одном не встретил того, кого так отчаянно искал.       Наступило похолодание, но долгожданной встречи так и не произошло. Скоро надо будет отправляться на зимовку, продолжать существовать только на глубине, не имея возможности всплыть на поверхность без вреда здоровью.       В один из таких тёмных мрачных дней мама заметила его подавленное состояние.       — Сынок, что случилось?       Феликс, до этого разговаривающий только со своими цветами в садике, только им доверяющий свои секреты, не выдержал и рассказал всё, как есть, — надеялся получить ценный совет. Но взгляд матери — словно разящая вспышка в чёрном грохочущем небе, не предвещал ничего хорошего.       — Ты никогда больше не всплывёшь на поверхность. Тебе запрещено даже думать о том, чтобы подниматься в ту часть океана, где видно свет.       — Но мама!       Её рука обхватила его горло.       — Не смей мне перечить. Ты — позор на всём нашем роде. Если проболтаешься хоть кому-нибудь о своём грехопадении, я убью тебя собственными руками. Все холода будешь голодать. А когда солнце наберёт силу, я выдам тебя за принцессу тёплых вод — чтоб глаза мои тебя больше не видели.       Никогда ещё мама не смотрела на него с таким отвращением. Она была единственной, кто делал ему хоть какие-то поблажки, но теперь он потерял последнюю связь с близкими. Он правда ошибка. Самый слабый в стае, самый неправильный и самый мерзкий. Он не достоин ни семьи, ни друзей.       На следующее утро Феликс сбежал, но его поймали братья и прибили ко дну, пронзив плавник острой длинной штукой, найденной на одном из затонувших кораблей. Смеялись, кидаясь в него камнями, комками грязных водорослей и битыми ракушками.       Судный день настал, когда отец узнал обо всём. Под его мощной рукой хрустнула шея. Феликса спасло лишь чудо — мимо проплыла стая акул и он бросился прямо в их эпицентр. Отец за ним не погнался, понимая, что он вряд ли выживет. Он действительно почти не выжил — когда выкинулся на берег, он больше напоминал кровавое месиво, чем прежнего себя.       — Удивительная жажда жизни, — он услышал голос сверху, переливающийся, как солнечные лучи. Возможно, с ним заговорило небо. — Только величайшая мечта способна удержать жизнь в мертвеце. Чего ты хочешь?       — Увидеть его в последний раз.       — Я приведу тебя в порядок. Мне это подвластно. Затем ты сможешь исполнить свою мечту.       Если бы Феликс знал, что это значит, если бы смог тогда понять, что нет такого существа, способного распоряжаться жизнью, как хочется, если бы понял, что чудо возможно только при сохранении баланса, возможно, его последний день в море был бы другим — не похожим на множественные кровавые закаты.       Но тогда он хотел лишь одного. Быть со своим воином, несмотря ни на что. Даже если тот не полюбит в ответ. Даже если и на суше он обречён на вечное одиночество.

♱♱♱

      Чанбин просыпается, чувствуя невесомые прикосновения к подбородку, будто лепестки щекочут. Феликс слепо тыкается губами в его кожу и, видя, что он проснулся, улыбается слабо и роняет голову ему на плечо, его веки тяжело падают вниз.       — Ты жив, ты жив, — хрипит Чанбин, тут же сжимая в объятьях до хруста костей, и Феликс болезненно стонет. — Прости, прости. Ты как? Сможешь встать? Нужно обработать твои раны.       Феликс прочищает горло.       — Не смогу. Прости.       Его руки безвольно лежат засохшими ветвями. Чанбин проводит по каждой, чувствуя под ладонями хрупкий лёд, испещрённый трещинами.       — Сможешь встать с моей помощью?       — Не знаю. Не чувствую рук и ног.       Вода вокруг чернющая, будто мазут. Пахнет застоявшейся кровью. Собачий холод проморозил все кости, но дрожал только Чанбин.       — Я отнесу тебя.       Феликс всхлипывает и вжимается носом в его шею.       — Пожалуйста. Я хочу остаться здесь. С тобой.       — Всё хорошо, — Чанбин гладит его по щеке, успокаивая. — Ты не вернёшься к Хёнджину, пока не восстановишься и пока я не буду уверен, что он не повторит с тобой такого. Не бойся. Я позабочусь о тебе.       — Ты не обязан. Я справлюсь. Мне только… надо отдохнуть.       — Хёнджин тебя не послушает. А меня может. Я могу помочь, и я помогу. Не надо строить из себя всесильного, Ликс. Ты не справишься.       Феликс прикрыл глаза и позволил себя подхватить. Чанбин с трудом удержал равновесие — несколько часов в холодной воде выбили из него все силы, но Феликс, закрыв глаза, держал голову у него на плече, полностью доверяя, и, собравшись с силами, Чанбин вышел из ванной комнаты, неся на руках свой хрупкий цветок.