Я люблю тебя, я убью тебя

            Бальный зал сиял золотом и серебром. Хоть окна были открыты, невыносимо сильно пахло цветами, украшающими лестничные перила и зеркальные стены. Бледные дамы в белоснежных пышных платьях с открытыми плечами и руками, усыпанные бриллиантами, скользили по лакированному покрытию полов, общаясь с кавалерами в под стать им белых костюмах. Всё вокруг слепило ярким блеском и светом, будто смотришь на солнце. Хёнджину очень хотелось вернуться обратно в свою комнату и спрятаться в приятную темень под балдахином. Следующее своё день рождения, своё совершеннолетие, он обязательно будет отмечать там, где темно и людей поменьше, и никакие родители ему не указ. И лучше подальше от замка. Где-нибудь в море на корабле было бы самым лучшим вариантом.       Следы от плети, попавшей на лопатки днём назад, тут же напомнили о себе — последствие непослушания, наглядно демонстрируемое отцом. Отец умел бить так, чтобы следы долго не проходили.       Губы устали улыбаться дежурной благодарной улыбкой. Все гости, дарящие подарки, слились в один бесконечный блестящий конвейер с праздничными коробками. Горы безумно дорогих и настолько же бесполезных вещиц росли всё выше, слуги только и успевали передвигать их подальше, дабы за всеми этими коробочными башнями можно было разглядеть самого принца.       Он с самого начала выделялся из толпы — вместо наскучивших коробок разных форм, цветов и видов преподнёс пышный букет алых роз. Алых, как пущенная из вены кровь, как закат, как вырванное сердце. Хёнджин с искренней благодарностью принял цветы и зашипел, почувствовав, как шипы на стеблях впились в кожу: букет был без какой-либо обёртки, а цветы — кусачими. Как и глаза незнакомца, внимательно следящие за ним. Перехватив его взгляд, мужчина учтиво улыбнулся и лишь слегка склонил плечи для поклона (в нём слишком много гордости и достоинства — сумасшедше неуважительно). Хёнджин прослушал его имя и пришлось переспросить у прислуги, когда мужчина ушёл, уступив место очередным занудным гостям.       Бан Кристофер Чан.       — Волк среди вампиров, — озвучил Минхо, внезапно объявившийся за спиной. — Достоинство, Ваше Высочество, — хихикнул он, заметив, как Хёнджин подпрыгнул, напугавшись его появлению.       — Разве он оборотень?       — Нет, конечно. Но и не такой же, как мы. Волк по своей сущности. Смотри, чтоб тебя не сожрали, как глупого хорька.       Хёнджин поджал губы, привыкший к изысканным высмеиваниям от чокнутого брата. Сейчас не время возмущаться.       — Ты зачем вообще сюда пришёл?       — Королева просила напомнить тебе, что ты открываешь бал и должен выбрать леди с высоким статусом, с которой будешь танцевать первый танец.       Точно. Хёнджин устало прикрыл глаза. Многочасовая церемония получения подарков — лишь цветочки. Настоящие мучения ещё впереди. Отец знал как много предстоит ему сегодня двигаться, но всё равно не отложил наказание. Хёнджин молился, чтобы ни тело, ни мимика не подвели сегодня. Это будет позором, если он случайно поморщится, если хотя бы чуть-чуть сведёт брови. Если допустить малейшую ошибку, следующего наказания не избежать.       Толпа раздвинулась, образуя между двумя своими рядами своеобразный проход. Ковровая дорожка низких поклонов, наполненных почтительным ужасом и благовейным отвращением. Хёнджин шёл за своим отцом, краем глаза отыскивая среди безликих гостей Бан Чана. Вот он, рядом с герцогиней Ким: эту стать, эту мощь не перепутать ни с кем. Ещё минут пятнадцать подождать, пережив церемонию объявления имён всех важных гостей, и можно будет выполнить план.       Хёнджин стоял, поглаживая перчатки, неотрывно глядя на него, облизывая глазами: он должен понять все знаки.       — Будет больно, — бросил себе под нос Минхо, наблюдая за ним.       Очередь Хёнджина выбирать. Он выбрал наказание. Отец и бровью не повёл, когда сын поклонился мужчине. Но спина уже горела в ожидании неотвратимой пытки.       Приглашение принято со снисходительной улыбкой на губах (как он смеет), винные глаза с ленивым любопытством бесстыдно рассматривают Хёнджина (совсем не в рамках этикета). Их хотелось выпить, высосать, почувствовать на языке терпкий виноградный вкус. Но перед этим необходимо вытерпеть все шипы.       — Вы не понимаете языка перчаток? — с лукавой улыбкой спрашивает Хёнджин, когда официальная показушная часть танца закончена и они слились с десятками таких же пар.       — Так делают женщины, — Чан поднимает его руку вверх, позволяя сделать поворот вокруг своей оси.       — И что? — Хёнджин делает лишь половину и опускает руку, вынудив обнять себя поперёк талии. — Вы сторонник гендерных стереотипов?       — Отнюдь, — его пальцы, понимающие намёки, танцуют под складками пояса, притрагиваясь к голой коже. Хёнджин довольно прикрывает глаза. Всё идёт по его плану.       Танец продолжается. Чан — надёжная опора, устойчивая фигура сложного танца. Хёнджин полностью отдаётся ему и в один из моментов, должных быть предсказуемыми, чувствует, что под лопатками нет руки, а он делает опасный прогиб назад. Здесь должна быть чёткая связка из движений-поддержек, но Чан намеренно её пропускает и ловит в самый последний момент.       — Расслабьтесь, Ваше Высочество.       — Я расслаблен, — Хёнджин сдувает с лица прядь, упавшую со лба вниз.       — Ни на йоту. Всё тело деревянное, как у Пиноккио, а к спине страшно притрагиваться.       Хёнджин вздрогнул, попытавшись уйти от чужой руки, но ладонь легла чётко на рубцы от плети.       — И поэтому вы решили добавить мне напряжения?       — Всего лишь хотел, чтобы вы больше внимания обратили на своё тело.       — Я прекрасно чувствую своё тело, — Хёнджин смотрит свысока, хотя разница в росте небольшая. — Вы разве не наслышаны о моём танцевальном таланте?       — Не сомневаюсь, что Вы прекрасно танцуете, Ваше Высочество. Но вы можете быть ещё лучше, если узнаете, каким может быть Ваше тело при полной свободе.       — К сожалению, полная свобода — это не про меня, — ухмыляется Хёнджин. — Даже сотая доля полной свободы — не про меня.       — Даже в Ваших условиях можно добиться большего, — Чан целует тыльную сторону ладони. Хёнджин даже не успел заметить, как прошли полчаса открывающего бал танца. — Благодарю за оказанную честь, Ваше Высочество.       Хёнджин грустно смотрит вслед, понимая, что впереди ещё множество танцев, ещё многим следует уделить своё внимание прежде, чем иметь возможность отдохнуть хотя бы пару минуток. Придётся подчиниться: он и без того сегодня нарушил слишком много правил.       Отработав первую часть бала, он вышел передохнуть на улицу, заняв самую дальнюю беседку, скрытую от посторонних глаз виноградными зарослями. Тяжёлые шаги раздались позади.       — Как сильно болит? — снова ладонь властно и без разрешения кладётся на спину, прикасаясь чётко к следам от плети, будто чувствует их сквозь одежду. Хёнджин сводит вместе лопатки, вспоминая об осанке.       — Терпимо. Я привык.       — Привыкли к боли?       — Привык к наказанию.       — Боль — это наказание?       — Конечно.       — Нет. Боль — это освобождение. А то, что вы считаете наказанием — это не про физическую боль, это про унижение, которое Вы испытываете, когда нарушают Ваши личные границы.       Его глаза переполнены вином, переливающимся через край. Терпким, пьянящим. Хёнджин чувствует, что промокает насквозь. Вино, вина, спина, игла. Всё вдруг стало таким связанным, будто его прошили прочными нитками. Откуда-то появилась уверенность, что у Чана есть ножницы. Или ещё что поострей.       — Как боль может быть освобождением?       — Всё зависит от того, как к ней относиться. Дело в чувствах. Не в боли.       — Ну, знаете ли, боль — это больно, — Хёнджин сложил руки на груди. Лопатки до сих пор тянет, но не от ноющей боли, а от какого-то странного, пока необъяснимого, предчувствия. — Что можно чувствовать, когда тебе больно? Ничего хорошего ты в этот момент не чувствуешь.       — Можно много чего чувствовать. Если научиться. Вы бы хотели?       — Я бы хотел научиться совсем её не чувствовать, — хмыкнул Хёнджин.       — Не чувствовать боль невозможно в силу инстинкта самосохранения. Однако можно поменять своё отношение и научиться терпеть. Вы вампир — это в Ваших силах, Ваши возможности гораздо больше человеческих. К тому же, Вашей ситуации это поможет. Вы обретёте власть над собой.       — У меня нет власти над собой, — Хёнджин опустил глаза. — И никогда не будет.       — Очень жаль, что Вы так думаете. Кстати, как Вам розы?       — Прекрасные, — Хёнджин с восторгом вскинул голову. — Я влюблён в этот букет.       Чан ненавязчиво смеётся сквозь сомкнутые губы. Хёнджин очарован мелкими морщинками, появившимися у его глаз от улыбки. И ямочки на щеках! Надо же. Сколько же ему лет?       — Вы…       Хёнджин сглатывает, внезапно нервничая перед тем, как полностью задать вопрос.       — Вы научите меня по-другому воспринимать боль?       Чан слишком долго и тягуче его изучает. Будто пытает, а не раздумывает над ответом. Время самовольного отдыха подходит к концу.       — Посмотрим.       — Расцениваю, как обещание! — крикнул Хёнджин, крутанувшись на бегу и послав воздушный поцелуй. Вроде как даже не так ненавистно возвращаться обратно в слепящий бальный зал, хорошего настроения хватит ещё на пару часов.

♱♱♱

      Минхо лениво восседал на кровати Хёнджина, второй час слушая как тот прихорашивается, собираясь покорить сердце очередного кавалера.       — И чем он так тебя зацепил?       — Он подарил мне розы, — невозмутимо отвечает Хёнджин, подбирая к любимой рубашке широкий ремень, который наденет как аксессуар на талию.       — И что?       — Я люблю розы.       — И это всё?       — Угу, — Хёнджин выбрал сапфировый, с золотой тесьмой.       Минхо вздыхает, чувствуя ответственность.       — Это были не просто розы, Хёнджин. Он проверял тебя.       — Угу, — промычал Хёнджин, вставляя в ухо удлинённую серьгу с крохотной подвеской-алмазом. — Очень соблазнительно.       — Не плачься мне потом.       — Отстань, — закатил глаза Хёнджин и прилип ближе к зеркалу, проверяя итог усердной работы: сложная причёска с переплетением из двух тонких косичек, идущих от висков к затылку, на котором образуют пучок, перевязанный маленькой атласной ленточкой в игривый очаровательный бантик; макияж, выгодно подчёркивающий лучшие черты лица и придающий щекам румяную свежесть взамен безжизненной мраморной серости; блеск на губах, делающий их более влажными и сочными. Любимая удлинённая рубашка с множеством завязок, переплетений и рюш идеально сочетается с узкими брюками и начищенными до блеска изящными женскими лоферами с золотыми застёжками. Он выглядел дорого, он выглядел соблазнительно, он выглядел по-взрослому.       Последний штрих — лишние две расстёгнутые пуговицы у воротника шёлковой рубашки (которая будет так красиво смотреться на теле полностью раскрытая), чтобы было видно соблазнительный разворот острых ключиц, и два пшика духов с букетом ароматов из медового яблока, цитрусов, жасмина, амбры и ванили. Водрузив на макушку маленькую корону, Хёнджин выскользнул из комнаты и по тайным проходам добрался до поджидающего его лимузина.       Кабинет владельца клуба напоминал пещеру. Чан отказался от искусственных светильников, предпочитая свечи в канделябрах, из-за чего всё вокруг погружено во тьму и виден только стол из тёмного дерева и кожаное кресло люксовой выделки. В животе кольнула бабочка: очередное доказательство, что они хорошо подходят друг другу — Хёнджин тоже любит приятную полутемень и свечи.       Он лизнул губы, прежде чем выпалить многозначительное:       — Я позволю тебе переспать со мной.       Чан сужает глаза. Его пальцы стискивает перьевую ручку, которой он что-то подписывал. Тёмно-красные чернила капают на стол. Пауза неприлично затягивается. Прошло несколько секунд, а казалось, вечность. Чан, наконец, отмирает и в комнате раздаётся тихий ледяной полушёпот:       — Ты? Позволишь?       Винные глаза поменяли цвет на замороженную бруснику — та же глубина, но изморозь во взгляде, - и губы, сжатые в узкую полосу. Хёнджин вскинул подбородок, недоумевая откуда такое пренебрежение. Чан взял себя в руки, проявив достойную выдержку. Сила его воли поражает.       — Я думаю Вы кое-что не понимаете, Ваше Высочество, — отчеканил он. Каждое слово звучит как пощёчина. — Я не подчиняюсь авторитетам. Я не подчиняюсь никому. Мне не нужны позволения. Особенно от щенков.       — Щенков? — Хёнджин нахмурился, убрав недоумённую улыбку.       — Щенков. Декоративных, незрелых и напомаженных. С милым детским бантиком на голове. С такими сюсюкаются богатенькие дамочки. Я похож на того, кто будет с тобой сюсюкаться и вытирать сопельки платочком?       Лента в волосах, ранее воспринимаемая как изысканный аксессуар, романтичное дополнение к образу, теперь показалась до жути нелепой. Как и все его сегодняшние приготовления. Язык прилип к нёбу. С ним впервые такое. Как же отреагировать?       — Я жду ответа, Хёнджин.       Хёнджин не может больше выдержать холод во взгляде. Лёгкие, скованные толстым слоем льда, отяжелели, но продолжали отчаянно искать воздух, который будто бы выкачали из кабинета.       — Как ты смеешь так со мной говорить?       — Смею, — абсолютно равнодушно.       Руки Хёнджина задрожали. Больше не холодно. Его лихорадит.       — Если это всё, что ты хотел сказать, будь добр, выйди и закрой за собой дверь.       Губы дрогнули и поджались от бессилия. Он бы сказал, он бы много чего сказал, много всего гневного, едкого и недостойного. Но это после того, как расплачется, а расплакаться прямо сейчас будет отличным доказательством правдивости чужих уничижительных слов, поэтому Хёнджин позорно сбегает, хлопая дверью. По пути звонит Чанбину, еле удерживая айфон в трясущихся руках. Тот приезжает тут же, будто был совсем рядом. Впрочем, вряд ли это было далеко от правды. Чанбин всегда с ним, где бы он ни был. В каком бы дерьме он бы ни был.       — Почему ты ещё ничего не сделал?! Нужно закрыть этот чёртов клуб к херам!       Чанбин облизывает губы и ударяет безразличным спокойствием.       — Минхо предупредил меня, что ты будешь перегибать палку.       — Я приказываю!       — Хорошо. Но давай сначала ты придёшь в себя.       Хёнджин выпил предложенный кровавый коктейль и утёр испачканные губы. Чанбин забрал бутылку, усадил в машину, помассировал плечи, поцеловал в висок, успокаивая.       — А теперь послушай. Ты хоть что-нибудь о нём знаешь? Тебе ничего не показалось подозрительным?       — Он из врагов отца?       Чанбин отвёл взгляд почти смущённо.       — Нет, но… его вид деятельности очень… необычный. И характер соответствующий. Я всё изучил для тебя. Не могу сказать, что он опасен. Он не нарушает закон. И он не психопат. Но… ты не в его вкусе, если проще говорить.       — Кто ему нравится? Как мне ему понравиться?       — Хёнджин…       — Я всё равно узнаю!       Чанбин сильно закусил губу, прежде чем ответить:       — Он садист, Джин-и. Он любит послушных.       Хёнджин затыкается. Нить, прошивающая тело, завязалась в последний узел и перекрыла дыхание.       Он ведь понимал. Чувствовал что-то такое. Все эти разговоры о боли, зрение, будто рентгеновское, видящее насквозь все его слабые места. Розы с шипами.       Всё оказалось так просто.       — Хёнджин? — рука Чанбина требовательно легла на плечо.       — Я всё понял.       До дома они доехали в молчании.

♱♱♱

      Хёнджин лежал щекой на подушке, вытянув перед собой запястье. Надолго задерживал дыхание, пытаясь заставить мозг отключиться, но тот упорно работал, раз за разом подкидывая в пищу размышлений все самые неподходящие ингредиенты. В голове давно уже несъедобная каша, и кажется его скоро вытошнит своими же мозгами.       Собственное запястье, лежащее прямо перед глазами, показалось чужим. Ему всегда нравилась его чистейшая мраморная кожа. Но именно сейчас эта чистота раздражала. Чистота — это невинность, неопытность. Трусость.       Научиться чувствовать боль? Что ж.       Засунув руку под подушку, он достал маленький прозрачный пакетик с канцелярскими резинками. Вытащил одну, повертел в руках, попробовал на упругость, растянул, рванул на себя. Надел на руку, как браслет, и, дёрнув, получил очень короткий, мимолётный выстрел, полоснувший кожу. Второй удар в то же место обжёг ощутимей. Больно лишь в моменте. Всё ещё непонятно. Высыпав из упаковки все резинки, нацепил на руку ещё одну и, подумав немного, добавил ещё пять, заполнив пространство руки до локтя. Закрыв глаза, прошёлся по всем резинкам, как по струнам арфы. Дыхание сбилось от семи прозвучавших нот жгучей симфонии. Жжётся, но терпимо. Кнут отца всё ещё болезненней.       На руке остались следы, по ощущениям больше напоминающие ожоги. Потревоженная кожа зудела, но за всем этим напрягшиеся до этого мышцы, получившие усиление кровотока, сейчас расслабились и по всей руке растекалось приятное расслабляющее чувство. Словно сходил на массаж. Хёнджин закусил губу, пытаясь вчувствоваться в эти ощущения. Он не помнил, чтоб после наказаний отца было что-то подобное: он ведь не всегда бил с полной силой, бывали и слабые наказания за небольшие проступки, но они будто бы ничем и не отличались. Возможно, он не обращал внимания, слишком поглощённый своими эмоциями. А возможно он просто сходит с ума. Терпеть боль, чтобы потом получить расслабление, — такая себе затея. Но ведь люди как-то ходят на болезненный массаж.       Хёнджин перевернулся на спину, натянуто улыбаясь. Отлично, он на полном серьёзе сравнивает мазохистские практики с массажем.       Но ведь Чану… нравится такое. Он впился пальцами в простыни, пытаясь удержать себя.       Сколько он сможет вытерпеть, чтобы просто понравиться? У него достаточно в жизни унижений, чтобы добровольно нарываться на ещё одно.       Может с этими мыслями стоит переспать, чтобы успокоиться и забыть. В конце концов сколько уже у него было мимолётных быстро проходящих интересов. Завтра можно будет попросить Чанбина оттрахать его хорошенько, чтобы выбило из головы все навязчивые мысли. Должно помочь.       Не помогло. Сидя на экономике, он не мог сосредоточиться на цифрах. На географии запутался в королевствах-экспортёрах. Во время верховой езды завис, вслушиваясь в свист хлыста: раньше этот звук не казался настолько мелодичным.       Сославшись на головную боль, вместо урока игры на виолончели, он спускается в подвал отца. Сколько раз он был здесь, не помня себя от страха, — мешок с мясом и костями, одетый в вину, стыд и унижение. Впервые он посмотрел на стены — такие же, как и во всём остальном замке. Впервые почувствовал, насколько же здесь темно и холодно. Взгляд с трудом смог подняться к стене, где висели все плети и кнуты отца, все жёсткие, гибкие или подвижные инструменты для пыток. Может ли быть такое, что используются они не для того, чтобы пытать?       Хёнджин снял с крепления стек с витой рукояткой. Недлинный, кожаный, тонкий и так напоминающий тот, которым бьют лошадей. Губы поджались, вспоминая, что он ничем не отличается от животного, от которого требуют идеального подчинения. В горле застрял ком, и он отбросил от себя ненавистную вещь.       Если Чан сможет заставить его по-другому ощутить себя, может, он наконец поймёт, что эти чувства его не определяют. Может, он сможет заставить себя перестать зависеть от отца. Может, ему удастся освободиться от этих эмоций, тянущих на дно и мешающих дышать свободно.       Может, если он попробует, просто попробует, всё изменится. Или не изменится ничего. Но может он хотя бы перестанет везде, в любое время суток, грезить о невозможном, и его наконец перестанет преследовать мысль вновь оказаться под взглядом винных глаз — смущённым, разложенным, униженным — не важно. Искупаться в винном послевкусии, опьянеть от подчинения чужой воле — уже звучит гораздо лучше, чем всё то, что он переживает в этом подвале.       А ещё ему чертовски хочется увидеть Чана ещё хотя бы раз.

♱♱♱

      Его привели со связанными за спиной руками. В собственный клуб. Хёнджин мог лишь догадываться в каком он сейчас гневе. Лишь напоровшись на взгляд, полыхающий всполохами багровых языков яростного пламени, ощутил, что сгорает заживо.       — Ты подобрал неправильный метод.       — Я знаю.       Чан массирует запястья, хрустит суставами (будто разминается перед тем, как пустить в ход кулаки), опускается в своё директорское кресло, кладёт руку на подлокотник и барабанит пальцами. Контролирует дыхание, хотя он сейчас хуже разъярённого зверя. Хёнджин чувствует, как нить, давным-давно связавшая всё тело, становится туже, стягивает внутри органы, сжимая их в невыносимую тесноту. Во рту нестерпимо сухо. Кажется, его сейчас вырвет. Он делает шаг, ещё один. И опускается на колени, чувствуя на себе удивлённый взгляд. Ладони — смиренно на коленях, взгляд — скромно в пол. У него хорошо получается.       — Прошу меня простить за это. Я приму любое наказание.       Дыхание Чана срывается. Несколько секунд ничего не происходит.       — Ты понимаешь, во что ввязываешься?       Хёнджин сглатывает.       — Вы обещали научить меня. Я хочу научиться работать с болью. Хочу лучше знать своё тело. Я хочу попробовать. Пожалуйста, Чан.       Он встаёт с кресла. Хёнджин кусает изнутри губы, но чувствует, что ему не надо прикладывать усилий, чтобы усидеть на месте. Даже если над ним нависают, смотря сверху вниз. Даже если очень хочется узнать, с каким выражением лица на него сейчас смотрят.       — Раздевайся. Всё с себя снимай. Украшения тоже.       Голова закружилась. Разве это так должно быть?       Он всё равно поднимается, расстёгивает пуговицы рубашки, но, прежде чем снять с себя чёрную ткань, тянет время, вытаскивая из ушей серьги. Он давно не чувствовал такой силы смущения, даже в свой первый раз ему не было настолько дискомфортно. Расстёгивая и снимая ремень, он бросил исподтишка взгляд на Чана — тот смотрел на него с оглушительным спокойствием. Пальцы нерешительно зависли. Дышать стало больно.       — Не благодари, — Чан резко стягивает с него брюки вместе с бельём. Из лёгких выбивается воздух, которым Хёнджин резко давится. Пуговица, отлетевшая от ширинки, закатывается куда-то под стол.       Чан не даёт опомниться и прийти в себя, отходит к двери и открывает замок. Хёнджин тут же прикрывается.       — Никто тебя не увидит, — Чан молниеносно реагирует на его действия, хотя стоит к нему спиной, доставая что-то из шкафа рядом с дверью. — Иди сюда.       Хёнджин подходит и даёт одеть на себя плотную алую повязку, полностью закрывающую глаза, лишая зрения.       — Куда мы пойдём?       — С чего ты взял, что можешь задавать вопросы? Говорить что-либо можно, только отвечая на мои вопросы. Это ясно?       Хёнджин кивает. Язык тут же кажется лишним во рту. Запястья, заведённые за спину, окольцовывают наручники, громко защёлкнувшиеся. Спокойно, Чан знает, что делает. Ему можно доверять.       Чан вывел в коридор, лизнувший обнажённую кожу ледяным сквозняком. Каменный пол обжигал холодом босые ступни. По пути они никого не встретили: Хёнджин точно мог это сказать, удивлённый тем, как сильно обострились обоняние и слух, когда не было возможности пользоваться глазами. Теперь стало проще понять как Минхо может передвигаться, будто бы всё видит.       — Ложись.       Чан давит на поясницу, наклоняя вперёд, и Хёнджин почти валится на жёсткую узкую кожаную поверхность. Он не привык лежать на столь неприятном и шершавом покрытии. Уже можно представить сколько на нежной коже будет натёртостей от соприкосновения с ней. Но сейчас не пожалуешься. Сейчас он может лишь терпеть. Терпеть всё, что ему дадут.       Пару щелчков наручниками и руки зафиксированы вытянутыми над головой, затем ноги. Нереально двинуться. Странно, что по мере того, как на теле появляются материальные оковы, внутренние постепенно развязываются, узлом за узлом, сантиметр за сантиметром. Тело больше не связано невидимыми нитями, о их существовании в прошлом напоминает только странное мучительное покалывание то ли вожделения, то ли страха.       — Если станет невозможно терпеть, ты имеешь право остановить меня. Я наказываю, но не пытаю. Я слежу за твоим состоянием, и, если увижу, что ты попытаешься обмануть, я не остановлюсь и буду бить сильнее. Если всё понял, отвечай «Да, Хозяин».       — Да, Хозяин.       — Розы. Это твоё стоп-слово. Запомнил?       — Да, Хозяин.       Руки прошлись по спине, скользнули по пояснице, ощупали бёдра. Хёнджин вздрогнул от неожиданности и не смог расслабиться. Чан продолжал его гладить, слегка массируя. Это… странно. Так и должно быть? У него крепкие руки, кожа на ладонях достаточно жёсткая, но прикосновения кажутся такими нежными, даже заботливыми, почти… любящими? Хёнджин закусил губу, прогоняя из головы ненужные мысли. Чан знает, что делает. Но так сложно было контролировать себя и рой мурашек, сопровождающий каждое движение по его коже. Жарко, но Чан продолжал разогревать.       А затем ушёл. Хёнджин жадно вслушивался в его движения, пытаясь предугадать, что его ждёт. Где-то совсем рядом раздался отчётливый звук удара кожаного изделия о ладонь.       — Дыши, Хёнджин. Ты в безопасности. На тебе не останется следов. Но будет больней, если ты будешь бояться. Даю время успокоиться.       Его ладонь снова легла на спину. Прикосновения на этот раз будто разглаживали мышечное напряжение. Хёнджин протяжно выдохнул, в действительности ощутив, как расслабляется спина.       Когда прилетел первый удар, он дёрнулся, попытавшись сжаться, насколько это возможно. Но боли не было. Не было и во второй раз, просто мурашки и лёгкое покалывание кожи. Хёнджин выдохнул, отпуская тело, пресс перестал сжиматься в камень. Терпимо. Можно попытаться вчувствоваться в эти ощущения, а заодно попробовать угадать что сейчас на нём используют. Что-то, похожее на веник, с множеством узких кожаных полосочек.       Но так продолжалось недолго. Внезапный удар обжёг пол спины, заставив шумно выдохнуть. Уже не тепло, а горячо, а покалывающее ощущение дольше задерживается на теле. Но всё ещё можно сдерживать голос. Он хорошо справляется?       Через какое-то время ударов посыпалось множество, вообще без перерывов на замах. Дышать стало тяжело, терпеть стало трудно. Тело жгло как раскалённым металлом. На нём расцветал целый пожар.       Вскоре он перестал чувствовать руки и ноги. Тело невыносимо горело, звёзды плавились под кожей. Невозможно. Хочется.       — Чан…       …хватит. Он не понял, что сказал это вслух. Недоговорил? Прохрипел? Ударов больше не было, но кожу продолжало осыпать будто падающими звёздами, пылающими и магическими.       — Хёнджин, ты меня слышишь?       Холодная ладонь Чана гуляла по спине, придавливая звёзды, принося этим действием приятную прохладу, снимающую жжение и пульсацию. Боли почему-то не было, и Хёнджин совсем потерялся в ощущениях. Хотелось большего, чего-то такого, что можно позволить только Чану, сделать что-то, что докажет ему, что он хороший, он послушный, он позволит делать с собой что угодно… Мозг почти не соображал, Хёнджин никак не мог понять, о чём он вообще думает. Да и думать не особо хотелось. Сил не было. Тело размякло.       — Чего ты хочешь, Хёнджин? Скажи мне.       — Укусите меня, — вырвалось бормотанием.       — Нет, Хёнджин, это будет слишком для тебя в таком состоянии. В другой раз.       «В другой раз». Губы разжало в свихнушейся улыбке. В животе разрывались щекочущие бомбы, в голове гудело, тело было липким и желейным. Чан зачем-то снял повязку с его глаз, но Хёнджин всё равно ничего не увидел — не смог разлепить слипшиеся мокрые ресницы.       — Ты можешь сказать примерно, сколько прошло времени?       А сколько времени нужно для целого звездопада?       Хёнджин не ответил. Он мог только улыбаться и чувствовать звёзды.       — Ты меня слышишь? Хёнджин, посмотри на меня. Чёрт.       Чан вскочил на ноги и спешно принялся освобождать руки и ноги. Хёнджин их не чувствовал, но это не имело значение.       — Всё, всё хорошо. Ты молодец, ты справился.       Хёнджин не сразу понял, что находится в руках Чана, и тот гладит его, как самого родного и любимого человека. В груди подступало какое-то сильное чувство, вот-вот готовое вырваться наружу. Опьянение или сумасшествие — не определишь. Хёнджин чувствовал себя странно. Он смеялся, хотя хотелось плакать. Или наоборот. В любом случае ему было хорошо, как никогда. Это было… освобождение? Про это говорил Чан?       — Если хочешь, можешь поспать, — тихий голос Чана звучит у самого уха, дыхание щекочет кожу. Тепло, хорошо, уютно. Полное умиротворение и идиллия.       Хёнджин закрывает глаза, не ощущая до этого, насколько же сильно он устал.

♱♱♱

      Проснулся он на кровати, которая в два раза была больше его. Отвратительные белые простыни. А рядом…       Мигом накрыло волной жгучего стыда. Чан полностью одет, а он до сих пор голый, пусть и под одеялом. Но стоит ли об этом волноваться, после того, что было вчера…       Спящий Чан выглядит по-домашнему уютно несмотря на то, что он всё в той же рабочей одежде, что был вчера. Ему настолько всё равно? Хёнджин тихонько выдохнул, придвинувшись ближе. Солнечные лучи, прорвавшиеся сквозь щель между занавесками, разрезают лицо Чана, спотыкаясь о крупный нос и дальше падая на губы, подсвечивая их персиковый цвет. Чуть приоткрытые, пухлые и сочные, как фруктовая мякоть. Если целовать такие, можно утонуть в мягкости и нежности.       Хёнджин зажмурился, стараясь перенаправить мысли. Почему он вообще думает о поцелуях? Этот мужчина бил его точно так же, как и отец. Это ненормально — хотеть поцеловать того, кто хочет тебя избить.       Откинув одеяло, Хёнджин осмотрел комнату в поисках своей одежды и нашёл её аккуратно сложенной на стуле. Все драгоценности лежали рядом на небольшом подносе. Только встав, Хёнджин ощутил насколько же сильно он вымотан. Сон ни разу не помог вновь восстановить силы и ощутить себя полноценным. Наверно он никогда уже и не ощутит себя таким, он разорван на клочки самыми разными чувствами и никакие мнимые нити уже не помогут стать единым.       Что вообще было вчера? Судя по отёкшему лицу и зудящим глазам, он много плакал. Как ребёнок. Не смог вытерпеть, не смог показать выдержку и силу воли. Действительно изнеженный, избалованный цветочек. Чего он добился? Чего доказал? Свои ощущения он плохо помнит — вряд ли вообще получилось по-другому понять боль, иначе бы в голове хоть что-то отложилось.       Он не сможет даже посмотреть в глаза Чану. Стыд был настолько резкий и удушающий, что убьёт его в ту же секунду, когда их глаза пересекутся. И он снова не сдержится и сопливо заплачет. Поэтому ни в коем случае нельзя снова встретиться с ним.       Но они встретились. На этот раз в замке. Чан пришёл сам, неизвестно как прорвавшись через охрану. Что ж, он вполне мог и убить их. Он способен на многое.       — Что ты тут делаешь? — Хёнджин замирает, не в силах оторвать взгляд. Всё его тело выключается, дышать больше не обязательно. Как и двигаться.       — Хотел увидеть тебя.       — Увидел? Можешь уходить.       Чан смотрит пронизывающе. Пытается утопить во взгляде. Спокоен, как удав. И с той же силой душит своим внезапным запредельным вниманием. Хёнджин поправляет воротник рубашки, убеждаясь, что он не пережимает горло.       — Нам нужно поговорить, Хёнджин. Ты сбежал, не сказав ни слова. Я волнуюсь о тебе.       Хёнджин смотрел на Чана, не понимая, кого видит перед собой. У него было две личности: одна с колючими волчьими глазами, властным ледяным голосом и грубыми прикосновениями, вторая — спокойная, мягкая, с вкрадчивым голосом, внимательная и чуткая. Первый Чан старался его разрушить и прорваться сквозь границы контроля и защиты. Второй Чан отнёс его до кровати после сессии, отмыл, обработал спину сильнодействующими мазями и обклеил пластырями, по максимуму облегчая процесс регенерации. Хёнджин не мог выкинуть это из головы, постоянно возвращаясь мыслями в ту ночь, когда он был без сознания и не мог полностью прочувствовать на себе чужую заботу. Она казалась иллюзорной. А вот фантомные боли, посещающие спину время от времени — вполне себе реальными.       — Не стоит. Я в порядке.       Волчьи глаза сужаются. Чан подходит ближе, задавливая своим присутствием.       — Непохоже.       — Я в порядке, Чан! Просто свали уже!       Самым пугающим было то, что Хёнджину всё равно какая личность перед ним. Он отдался бы любому. Он принадлежит ему всем сердцем и телом. Он пропал, он больше себя не контролирует. И в целом и прочем совсем не против такого расклада. Поэтому не может сейчас заставить себя уйти. Поэтому все дни раннее не мог перестать думать о том, что хочет ещё — хотя бы потому, что в тот вечер он действительно забыл обо всём, о всех своих страхах и проблемах, забыл кто он и сколько всего кому обязан. Потому что Чан был с ним.       — Ты злишься на меня за то, что я с тобой сделал?       Ему показалось, или голос Чана странно дрогнул? Хёнджин выдохнул, пытаясь сосредоточиться и начать адекватно воспринимать реальность. Достоинство, выдержка. Он проводит по лицу ладонями, будто пытается смыть с себя своё замешательство, и откидывает со лба щекочущие кожу пряди.       — Нет. Ты тут ни при чём.       — Тогда в чём дело?       Хёнджин опускает руки, забивая на достоинство и осанку. Он не может себя контролировать. Чан словно почувствовал ослабление его защиты — тут же сделал выпад, прикоснувшись к спине. Хёнджин закрыл глаза, позволяя чужой ладони проникнуть теплом сквозь одежду к телу. Ему так этого не хватало — руки, что могла так спокойно и уверенно к нему прикасаться, поддержки, на которую можно полностью положиться. Всё это можно было получить и от Чанбина, но только с Чаном он чувствовал правильность происходящего. Несмотря на то, что всё происходящее было абсолютно неправильным, выходило за любые рамки, нормы и приличия. Поэтому он отвечает.       — Я влюбился в тебя. Я думал, то, что ты сделаешь со мной, отрезвит меня, и я перестану чувствовать всё это… но мои чувства стали лишь сильней. Я знаю, что ты их никогда не примешь, и не собираюсь…       — С чего ты взял?       — Что? — Хёнджин поднял расфокусированный взгляд.       — С чего ты взял, что я не приму твои чувства?       — Потому что я… щенок? — Хёнджин опускает взгляд, но не иметь возможность видеть Чана не избавляет от мощного ощущения его присутствия. — А ты не тот, кто сюсюкается с щенками.       — Ты изменил моё мнение о себе.       Хёнджин вздрагивает, но не смеет поднять головы.       — Это не имеет значения. Тебе не нужны отношения. Ты не сторонник романтики. А мне нужна романтика. Все эти… сюсюканья. Вот.       Ладонь Чана вжимается в спину ощутимей.       — Это правда. Я не сторонник романтики. Но это не значит, что я совсем бесчувственный и не смогу позаботиться о тебе. Я уже забочусь о тебе.       — Интересные у тебя представления о заботе. Помочь мне стать твоей игрушкой для садистских развлечений — это, по-твоему, забота? — Хёнджин отпрянул от прикосновения и сложил руки на груди.       — Мне напомнить, что ты сам захотел участвовать?       Хёнджин стиснул зубы, нервно крутя кольцо на пальце. Внезапно напомнивший о себе стыд крутил внутренности, поджаривая их, как в микроволновке.       — Я не думаю, что подхожу тебе.       — Это не тебе решать.       Хёнджин закусил губу, вздрогнув от властности тона. Чан подошёл совсем близко и, взяв за подбородок, аккуратно поднял голову, заставив посмотреть в глаза.       — Мне кажется, ты всё ещё не понимаешь, чего хочешь. Если бы тебе пришлось выбирать между так называемой романтикой и тем, что тебе удалось испытать благодаря мне, что бы ты выбрал?       Хёнджин сглотнул и зажмурился. Ответ — почти на поверхности. И всё же.       — Я не готов на такие отношения.       Чужие пальцы тотчас отпускают подбородок.       — Я тебя услышал.       Задержав ладонь на его щеке, Чан коротко поцеловал в лоб, и тут же развернулся, не медля ни секунды. Вот и всё.       Хёнджин смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди поднимается лавина. Он не может остановить себя. Он не может так это оставить.       — Что ты делаешь? — Чан удивлённо смотрит как он расстёгивает воротник, остановившись прямо перед ним, переградив путь.       — Укуси меня, — Хёнджин поднимает влажно блестящие глаза. — Сейчас я в сознании, ты можешь.       Губы Чана приоткрылись, не скрывая удлинившихся клыков, но он плотно сжал рот.       — Нет, Хёнджин. Я не знаю, что это может сделать с тобой.       — Ты никогда не кусал до этого?       — Кусал. Но ты слишком чувствительный.       — Это просто отмазка.       — Нет. Ты улетел от простого разогрева, Хёнджин. Это удивительно, но также опасно для тебя. А укус — это гораздо болезненней, к тому же подразумевает действие яда. Боль будет очень сильной. И накроет тебя соответствующе.       — Но ты же позаботишься обо мне.       Чан моргнул и завис, вчитываясь в его эмоции. Наконец в его глазах отразилось понимание. Хёнджин, посчитав за согласие, подался вперёд, врезаясь губами, заставляя приоткрыть рот.       — Укусите меня, Хозяин.       Чан прорычал ему в рот. Толкнув в плечи, откинул на пол. Боль в затылке и лопатках отвлекла на время. Клыки стремительно вонзились в плоть.       Сначала Хёнджин ничего не почувствовал, кроме проникающей острой боли. А затем всё тело окутало теплом, с каждой секундой становящимся всё жарче. Стало трудно дышать, ощущения оказались запредельными, накрыли его мощью, сравнимой с неконтролируемой смертельной стихией. Его всего затрясло, он изогнулся, не в силах даже вдохнуть — тело выворачивало наизнанку от боли, но вместе с тем он чувствовал себя невозможно, невыносимо прекрасно, каждая клетка вопила от удовольствия, а руки Чана, сжимающиеся вокруг, уводили в полное ощущение безопасности и защищённости. Хёнджин наклонил голову, позволяя клыкам войти ещё глубже. Он горел, он жаждал, он отдавался, он был готов ко всему. Он умирал и перерождался одновременно. Это было лучше, чем секс, убивало лучше любого оргазма.       — Хёнджин?       Чан испуганно водил ладонями по его лицу, пытаясь заставить посмотреть на себя. Глаза Хёнджина закатились, губы блестели от слюны, щёки налились ярким цветом. Он бормотал что-то в бреду.       — Хорошо, — услышал Чан, наклонившись. — Мне так… хорошо.       Чан глупо заморгал, не веря своим глазам. Хёнджин улыбался. Совершенно искренне улыбался - улыбкой, полной эйфории на грани с безумством.       Когда он готов был подхватить на руки и побежать искать комнату королевского врача, наплевав, что с ним сделают за нарушение табу, Хёнджин сам потянулся к нему, обхватив за шею.       — Я люблю тебя, Кристофер.       Он глубоко дышал, приходя в себя, и смотрел уже вполне осознанно.       — Я тоже люблю тебя, — выдохнул Чан, заключая в самые крепкие объятья.       — Хочу ещё, — Хёнджин потёрся носом о его шею.       — На первый раз хватит.       — Чан!       — Я сказал: тебе хватит.       Хёнджин провёл пальцами по его губам, протолкнул внутрь указательный и зацепил клыки. Чан убрал его руку, но тот уже принялся упрашивать поцелуями.       — Разрушь меня, — горячо выдохнул прямо в рот.       — Хватит, Хёнджин, — Чан стиснул зубы. — Не надо умолять меня быть с тобой. Я уже с тобой, я люблю тебя. Позволь мне позаботиться о тебе.       Хёнджин улыбнулся удовлетворённо, а в следующий миг рухнул без сил, повиснув в объятьях.

♱♱♱

      Поцелуи перед сессией ужасно заводили, оказываясь лучшей прелюдией, дарящей расслабление, возбуждение и вожделение. Чан учитывал его желания, но только он один контролировал процесс и время, проведённое с ним. Хёнджин наконец мог полностью расслабиться, полноценно погрузившись в эмоции. Он отдыхал, отпуская себя и позволяя другому управлять собой. Он позволял боли завладеть телом, а затем разумом. Это было воистину наслаждением.       Пальцы Чана, гладящие спину, замирают, а зубы больно смыкаются на нижней губе Хёнджина, прокусывая до крови.       — Что это?       Глаза, поменявшие цвет на тёмный мак, опоили злостью. Хёнджин напрягся, не понимая в чём дело.       — Ты бил себя?       — Что? Нет! Конечно, нет!       — Тогда что это? — Чан больно впивается ногтями в участок кожи на боку сзади.       — Я не знаю, — Хёнджин давится своим непонимающим изумлением.       — Оно не зажило, Хёнджин. Кто ещё прикасался к тебе? Это не твой отец — он действует по-другому.       — Я не понимаю… Я не понимаю, почему оно не зажило…       Схватившись за волосы на загривке, Чан заставил смотреть прямо в глаза. Хёнджин не отводил взгляда, позволяя увидеть все свои чувства, не стесняясь быть открытой книгой.       Чан отпустил его волосы, нахмурившись. Успокоился. Пальцы задумчиво поглаживали шрамы на спине. Хёнджин не чувствовал, что там что-то есть, как не пытался.       — Интересно, — наконец произнёс Чан многозначительно. — В первый раз вижу такое. Это место, где я в первые к тебе прикоснулся. Ты подсознательно запретил себе регенерировать.       Он редко улыбался широко, и сейчас позволил себе только лёгкую улыбку в уголках губ, которая, в сочетании с мягким массированием волос на затылке, буквально плавила, заставляя чувствовать себя по-настоящему счастливым.       — Я не знал, что так бывает.       — Я слышал о таких случаях, но никогда не видел вживую, — Чан провёл пальцем по его нижней губе. — Ты действительно… особенный. И ты мой.       Воздух выбивается из лёгких. Хёнджин пытается утихомирить вырывающееся из груди наружу окрылённое ощущение. Чан лишь посмеивается, массируя ему плечи, позволяя расчувствоваться и прийти в себя. С удовольствием рассматривает его лицо, целуя в лоб. И отходит, беря в руки плётку.

♱♱♱

      Чан опустил на поднос, лежащий на кровати, очередную порцию бананового брауни.       — Ты с удивительной скоростью поглощаешь все мои запасы. Аппетиты у тебя действительно королевские.       Хёнджин, лежащий рядом с подносом, никак не прокомментировал колкость, пережёвывая очередное пирожное. Выглядел отсутствующим. И вряд ли даже чувствовал вкус. Чан вздохнул.       — Рассказывай, что тебя так волнует.       Хёнджин дёрнулся, как слетевшая с дерева перепуганная птица. С трудом проглотил пережёванные остатки брауни, и нахохлился от уныния.       — Ты не обязан выслушивать моё нытьё, — пробормотал, безуспешно пытаясь сделать из лица что-то приемлемое и непроницаемое.       — Мне важно услышать твоё нытьё.       — Ты говорил, что тебе не нравятся щенки, с которыми надо возиться.       — И это моё осознанное решение — выбрать себе в партнёры щенка. Всё в порядке, Хёнджин, не старайся во всём угождать мне. Я люблю тебя и это не изменится. Говори.       — За что ты меня любишь? — Хёнджин дырявил взглядом пирожное, будто ответ прятался внутри вместо начинки. — Можешь не отвечать, если это наглый вопрос, — добавил поспешно. — Чёрт, прости, я не имел в виду…       — Я отвечу, успокойся, - Чан стискивает его ладонь. - Мне нравятся твои контрасты: ты гордый, но умеешь переступать через себя и быть покладистым; ты чувствительный, но терпеливый; ты импульсивный, но в то же время можешь быть вдумчивым. Ты пытаешься быть сдержанным, но на самом деле ты гиперэмоциональный. Мне нравится тот шторм, что можно в тебе пробудить. И мне нравится, что ты позволяешь мне управлять им. Можешь не пытаться скрывать улыбку за пирожным, я всё вижу. Я говорю тебе комплимент — это приятно, не скрывай чувств.       Хёнджин кивнул и замедлил спешное пережёвывание очередного куска брауни. Не выдержав накала смущения, спрятал лицо у Чана на шее. Тот принял спокойно, придержав за голову и массируя пальцами затылок, легонько почёсывая ногтями.       — Я хочу остаться с тобой. Стать полностью свободным. Сбежать от всего, — выдохнул Хёнджин ему в шею, жмурясь от удовольствия.       — Так сбеги.       — Не могу. Я боюсь за Минхо. Что будет с ним, если я сбегу? Он не согласится уйти со мной. Он любит жить в замке, и Джисона, а меня не очень… я не знаю, что с ним могут сделать.       Чан тихо засмеялся, обнимая.       — Ничего с ним не случится. Такой древний вампир может за себя постоять.       — Древний? — удивлённо поднимает голову Хёнджин. — Минхо младше меня.       — Нет, он гораздо старше. Может, на сотню лет. А может на несколько веков.       — Как такое может быть? Он приёмный? Верней… мои родители приёмные?       Чан рассмеялся громче.       — Дурачок. Не знаю, станет ли тебе от этого легче, но по факту вы все друг другу неродные. Твои родственники, если они вообще живы, где-то среди людей.       — О чём ты? — Хёнджин отстранился, недоумённо глядя.       — Вампиры не размножаются. Они — бывшие люди. Яд при укусе попадает в кровь, запуская необратимые изменения в организме. Был человек, стал — вампир.       — Не может такого быть. Я бы тогда помнил свою прежнюю жизнь.       — А ты не помнишь?       Хёнджин прикусил кожу на указательном пальце, задумавшись.       — Вообще я плохо помню себя в детстве.       Чан кивнул, слегка погладив его по затылку.       — Яд по-разному влияет на людей. У кого-то страдает мозг, нарушаются когнитивные функции, в том числе память. Не каждый организм выдержит такую перестройку. Тебе повезло.       — Но я точно помню Минхо в детстве… он уже в детстве был слепым…       — Это мог быть другой ребёнок, у которого при превращении пострадал орган зрения.       — А ты откуда знаешь?       — Я достаточно древний, чтобы разбираться в этом. Я многое застал, многое пережил.       На лице Хёнджина отпечаталась сложная мыслительная деятельность, в разбитом состоянии явно дающаяся очень сложно.       — Бред какой-то, — в конце концов он сдался, повалившись обратно на кровать. — Мне надо это переварить.       — Конечно.       Чан лёг рядом и обнял бережно. Руки бесконечно оглаживали спину, будто боясь остановиться.       — Я помню, что ты хотел сегодня вечером уйти рисовать, — сказал он спустя какое-то время. — Но я хочу, чтобы ты остался. Пожалуйста.       — Пожалуйста? — фыркнул Хёнджин. — О, ну если ты говоришь «пожалуйста», значит ты очень сильно этого хочешь.       Чан остался серьёзным. Даже слишком.       — Ладно, — Хёнджин придвинулся ближе, положив ладони ему на грудь. — Что-то случилось?       Чан заставляет себя улыбнуться.       — Не знаю. Не думаю. Просто настроение не очень. Наверно накрыло после сегодняшней сессии. Она была очень хорошей. Спасибо тебе.       Хёнджин улыбается довольно, пристраиваясь у него на груди, и закрывает глаза.

♱♱♱

      Хёнджин уже давно сладко спал, а Чан оставался лежать без сна, вслушиваясь в чужое присутствие вне спальни. Устав сопротивляться, мягко переместил Хёнджина на подушки и ушёл босиком, не надев тапочек и не накинув ничего на голые плечи.       В красной комнате горел ночник, абажур которого напоминал блёклое крыло насекомого. Множество теней плясали вокруг. Но — ни шороха, ни звука. Чан внимательно оглядел окружающие гардины из алого тюля — ни одна не трепыхнулась, ни одна не пропустила сквозь себя затаившийся силуэт. Но он здесь был. Кто-то точно здесь был — Чан ощущал его поднявшимися дыбом волосками на коже и неприятным тянущим ощущением в желудке. Страх. Давно такого не было.       — Выходите уже, — не выдержал.       Чан так и не смог определить откуда появился Минхо. Он будто мог контролировать восприятие другими своего присутствия. Чан был уверен в своих органах чувств и даже в интуиции, поэтому не мог поверить в материальность подобного сверхсущества: он его видел, но не чувствовал. Даже цепи, свисающие с потолка и звенящие от любого мимолётного движения рядом с ними, на него не среагировали.       Минхо смотрел сквозь. Чан не сразу понял, что это из-за того, что его глаза слепы. В это трудно было поверить, наблюдая за тем, как он передвигается: для него не существовало препятствий, он легко мог определить, где какой находится предмет мебели. Он опустился на низкую тахту — самое мягкое, что здесь было.       — Как давно Вы ослепли, что стали настолько чувствительным к окружающему миру?       Минхо пожимает плечами.       — Этого я не помню. Я помню причину, но время уже давно перестало иметь смысл.       — Почему Хёнджин считает, что видел Вас ребёнком?       — Не он один так считает. У них правда был ребёнок. Но ты видел, что случается, если превратить детей и подростков в вампиров. Редко они выживают. Тот ребёнок уже давно мёртв.       Чан кивает сам себе, удовлетворённый ответом. Опускает руки в карманы штанов. Обнажённый торс совсем не мёрзнет. Странное спокойствие для того, кто предчувствует смерть.       — Итак, какова моя роль в Вашем грандиозном спектакле?       Минхо удивлённо приподнимает брови.       — Как давно ты понял? Я где-то допустил ошибку?       — Нет, скорее я ошибся. Я не должен был подпускать к себе Хёнджина. Тогда Вы бы не обратили на него внимание, а я бы не стал соучастником. Мы все рано или поздно умрём, но, кажется, я приблизил неминуемое.       — Да, ты прав. Теперь ты должен переродиться. Стать… вдохновением. Вдохновением для кровавого принца.       — Могу я узнать в чём конечная цель?       Минхо пожимает плечами.       — Просто хочу исправить свою самую главную ошибку. Я всё это начал, я и закончу. Исполняю долг перед вселенной, не более. Ты же понимаешь, что сопротивление бесполезно?       Чан кивает, склоняя голову.