Я люблю тебя, я убью тебя

      Джисон поднимает голову, ощущая давление силы вожака ещё до того, как он появился перед его камерой.       — Ну как ты поживаешь?       Вопрос — будто встретил давнего приятеля на автобусной остановке. Ухмылка — будто хищник настиг раненную белку.       — Нормально.       Джисон неоднозначно ведёт плечом, отводя взгляд. Он не подаст виду, что ему тяжело, он и без того в уязвимом положении — руки скованы в наручниках над головой, он подвешен, как люстра на цепях, ноги еле достают до земли.       — Как ты думаешь, насколько ты тут? — Грок продолжает стрелять явно издевательскими вопросами.       — Не знаю. Дня на два.       — Сомневаюсь, — толстые губы ухмыляются совсем уж гадливо.       Джисон поднимает на него глаза, хмурясь. Долго выдержать взгляд не может — у него слишком низкий статус в иерархии стаи.       — Если вы думаете, что я имею какое-то отношение к убийствам, вы ошибаетесь.       — Мне на самом деле без разницы. Это очень удобно — держать тебя тут. Впрочем, ты тут не безосновательно. Всё-таки — пособник убийцы. Не последний человек в запланированной серии преступлений против королевского двора.       — Что вы собираетесь на меня повесить? — скалится Джисон. — Сделаете это и лишь сильней запутаете расследование.       — Да там и нечего распутывать. Я не знаю чем там занимается эта тупорылая шавка Со Чанбин, он ещё долго будет додумываться до происходящего на самом деле. Но я уверен, что почти у цели. Осталось только подловить твоего Хозяина на мокром месте.       Организм среагировал быстрей, чем Джисон успел обдумать свои действия.       — Не смей трогать его, — яростный рык эхом прокатился по всему подземелью. — Что ты задумал?       — Король давно опасается неподконтрольности Ли Минхо, — спокойно отвечает Грок, с удовольствием наблюдая как Джисона размазывает из-за рикошета силы, дерзко направленной на вожака, и продолжает, когда его взгляд фокусируется. — Чётких доказательств и улик пока нет, но Его Высочество явно не чист. Впрочем, одно доказательство, весьма весомое, имеется — сумасшедшие склонны к преступлениям. В твоих интересах сотрудничать. Расклад простой: либо ты помогаешь вывести его на чистую воду, либо никто не сможет тебя отмазать от казни. Я найду что на тебя повесить.       Джисон ощеривается, дёргая руками в кандалах. Цепи звенят по всей камере.       — Ты — единственный, кто здесь сумасшедший. Минхо тут ни при чём — ему нет дела до дворцовых интриг, его не интересует власть, ему нет смысла убивать. И как вообще можно додуматься предложить соулмейту пойти против своего хозяина?       Грок расслабленно почёсывает живот под широкой мантией из медвежьей шкуры. Скучающе зевает и трёт нос.       — Ты прекрасно знаешь, что ваша связь искусственна, — говорит наконец, придавливая тяжёлым взглядом. — И ты можешь разрушить её, если поднапряжёшься. На кону твоя жизнь. Может, ты ещё не осознал, но, если не согласишься, через два дня для тебя всё будет кончено. Даю сутки на размышления.       Не желая продолжать разговор, вожак развернулся, но остановился, медля уходить. Воздух потяжелел, сгущаясь.       — Ах да, ещё кое-что.       Стоя спиной к Джисону, он опускает руку куда-то под мантию. Джисон видит, как вожак разворачивается, а в следующую секунду хлопок выстрела с глушителем рассекает воздух. Боль взрывается внутри живота.       Грок опускает руку с пистолетом.       — Это напоминание, чтоб ты вдруг не забыл о моём предложении, — ухмыляется без тени сожаления. — Боль будет адской, но ты справишься. Надеюсь, что ты примешь правильное решение.       Джисон яростно смотрел на него, тяжело дыша.       — Пошёл нахуй, конченный ублюдок.       Грок чудом сдержал эмоции. Презрительно усмехнулся.       — Тебе мало, что ли?       В живот попадает ещё одна пуля, пропитанная переработанным вампирским ядом. Джисон закусывает губу и до предела запрокидывает голову, повисая на цепях.       — Обращайся, если захочешь ещё одну дырку в пузе.       Только когда шаги полностью стихли, Джисон позволил себе громкий несдержанный стон, наполненный болью.

♱♱♱

      Яркая лазурная подсветка ложится на белые волосы ровными волнами, огибает силуэт белоснежной одежды, прячет тени в её складках. Край разрезанной юбки из прозрачного воздушного фатина взлетает от любого движения, резкого или плавного. Сегодня в баре друга Чанбина особенно людно, несмотря на ранний час, поскольку выступление Феликса магнитом притягивает к себе зрителей всех возрастов и полов. Никто не танцевал так, как он, его танцевальный стиль, техника, талант, харизма — непередаваемы человеческим языком. Чанбин пытался понять, в чём именно скрыт секрет такой неотразимости, и пришёл к выводу, что это — контрасты. Мягкие плавные движения сочетаются с жёсткими, будто балет соединили с техниками из боевых искусств. Одухотворённое расслабленное выражение лица легко сменяется на воинственное и суровое. Феликсу удивительным образом удавалось сочетать несочетаемое — юбка и брюки, нежность и воля, беззащитность и воинственность, красота и сила. И всё это не входит в противоречие, а сами контрасты так плотно переплетаются друг с другом, что становятся единым целым, сливаются в одну завершённую историю. От получающихся комбинаций захватывает дух: это притягивает и увлекает, манит и держит в напряжении. Это не под силу обычному человеку.       После очередного поворота с левого плеча спадает пиджак, обнажая маленький участок светлой кожи, засиявшей под софитами. Незапланированная случайность, но Феликс пользуется моментом, тотчас меняя настроение. Кончик языка вскользь обводит губы, голова опрокидывается, тело выгибается дугой, а рука скользит по горлу и вниз по груди к животу. Узкие бёдра томно двигаются, и Чанбин поспешно отводит взгляд. Во рту накапливается слюна. Теперь у него нет никаких сомнений почему вдруг Хёнджин захотел себе этого простого невинного мальчишку. На сцене Феликс совершенно другой.       Уён протирает пустой бокал, бок которого искрит под одним из узких столпов искусственного света, льющегося из круглой подсветки над барной стойкой. Убирает бокал к стройным рядам остальных таких же и нагибается вперёд, опираясь на локти. Глаза хитро сужаются, вперившись в Чанбина.       — Хочешь его трахнуть?       Чанбин дёргается, разливая виски из стакана на лакированную тёмно-ореховую столешницу.       — Следи, блять, за языком, — острый взгляд исподлобья угрожает. — Он ребёнок.       — Давно уже нет. Но ты не отрицаешь, что хочешь его.       — Не твоё дело.       Уён ухмыляется, поднимая за ножку очередной бокал и наливая мартини подошедшему клиенту. Вновь опирается на локти, возвращаясь к Чанбину.       — Что, Хёнджин запрещает смотреть на кого-либо кроме него?       — Хёнджин мой соулмейт, — без секунды промедления отрезает Чанбин. — Я не могу смотреть на кого-либо кроме него.       — «Не могу» и «не хочу» — разные вещи, — многозначительно подчёркивает бармен.       — Хватит, — Чанбин не даёт себе и секунды на раздумья. — Феликс в любом случае не достоин упоминаться в каком-либо похотливом контексте. Он не кусок мяса, к нему и его телу можно относиться только с уважением.       — Оу, — Уён поджимает уголки губ, вздыхая. — Как всё запущено.       Феликс, закончив выступление и откланявшись под нескончаемые аплодисменты, вспархивает со сцены и приземляется на соседнюю табуретку. Стройные ноги в белых кедах не достают до пола и повисают в воздухе, игнорируя опору из перекладин. Горящий заинтересованный взгляд направлен на Чанбина.       — Тебе понравилось?       Уён, делающий проверку остатков молока для создания коктейлей, с интересом поглядывает на Чанбина, ожидая ответа.       — Ты прекрасен.       Бармен закатывает глаза, невпечатлённый услышанным, и спрашивает Феликса о предпочтениях, на что тот отвечает, что не пьёт, и Уён демонстративно хватается за сердце, поражённый неиспорченностью клиента.       — Может тогда сока? Газировки? Святой воды? Я не знаю что пьют ангелы, слишком редко их встречаю, прошу понять и простить.       Феликс улыбается смущённо, не находя, что ответить. В итоге Уён наливает ему обычную воду, и он жадно выпивает несколько стаканов. Как бы он не любил танцевать, заметно, как много сил отнимают сорокаминутные выступления. Лоб, шея и открытые ключицы, выглядывающие из квадратного выреза майки под кремовым джинсовым пиджаком, блестят от пота. Прядь волос выбивается из-под узкого белого кружевного ободка на лбу. Чанбин тянется её поправить, и Феликс улыбается благодарно.       На соседнюю с ним табуретку падает подвыпивший мужик. Уён делает знак Чанбину, и тот успевает вовремя скрутить ещё не успевшего начать домогаться пьяницу. Тот начинает орать о своих правах, о нарушении личных границ, но Чанбин показывает удостоверение королевской охраны и тот обрывисто замолкает, оставаясь с открытым ртом. Бросает последний масляный взгляд на Феликса и уходит без желаемого.       — Пойдём отсюда, — Чанбин видит, как Феликс сжимается, чувствуя себя неуютно из-за очередной попытки приставаний. Таких мерзких мужиков, чувствующих себя до фига самцами, каждый вечер набиралось с десяток, и Чанбину приходилось уводить Феликса в безопасное место, не давая толком отдохнуть. Гримёрной в баре не было, как и закулисья в целом, зато это заведение было единственным, где Феликс мог развернуть свою не совсем легальную деятельность, сбегая из дворца. Уён точно не сдал бы — ему, как старому проверенному другу, можно доверять.       — Можем пока не возвращаться в замок. Время ещё есть. Хочешь, дойдём до пляжа и погуляем там? По берегу, к обрыву я тебя не подпущу.       Феликс издаёт неловкий смешок, отдающий чувством вины, и соглашается. По мере приближения к морю его энтузиазм растёт, произошедшее в баре забывается, а стоит только выйти к воде, как лицо парня озаряется ярчайшей улыбкой. Чанбин удовлетворённо улыбается, тайком наблюдая за ним.       Рассыпчатый бежевый песок мягко расходится под ногами. Слегка колышущаяся поверхность моря отдаёт лавандовым, сливаясь с чистым розово-синим небом, на котором солнце готовится к закату. Сливочные волны тихонько накрывают песочный берег. Цвета вокруг очень приятные, сладкие. Белоснежный Феликс отлично вписывается в окружающее пространство, дополняя его своей красотой. Будто они сейчас не где-то на бренной земле, бродят по какому-то пляжу, а поднялись высоко в рай. Чанбин опускает взгляд в песок, чувствуя, как теплеют щёки. Ему никогда не была свойственна сентиментальность, но Феликс творит с ним что-то невообразимое.       Тот тем временем носится вдоль кромки берега, играясь на перегонки с волнами, с воплями убегая от настигающих его и в шутливой форме топая ногами, мстя тем волнам, которые его опередили и настигли. Его белые кроссовки промокли насквозь и облепились мокрым песком, как зарытые на дне ракушки. Белые волосы заполучили себе все окружающие мягкие оттенки розового, малинового и рыжего, сияя, будто призма. Он сам светился лёгким воздушным счастьем одного момента, в котором жил здесь и сейчас. Чанбин тоже хотел бы уметь так. От этого веяло пьянящим чувством свободы.       Феликс подбегает к нему, мчась и не желая тормозить. Чанбин не сразу понял, что тот действительно не собирается останавливаться, и еле успел отойти подальше, чтобы хотя бы немного смягчить столкновение. Феликса не смутило врезание в его жёсткое тело, он тут же обвил его руками.       — Спасибо, — объявил, довольно жмурясь.       — За что?       — За то, что привёл меня сюда. И в целом. За всё. И за то, что помогаешь мне зарабатывать для благотворительности.       — Я всё ещё не поддерживаю эту идею. Но я доверяю тебе.       Живой взгляд Феликса замирает на секунду, но он улыбается благодарно. Чанбин чувствует, что надо что-то сделать, чтобы перестать пялиться, и придумывает задать первый попавший в голову вопрос. Это было не трудно, таких вопросов в голове миллионы, и на каждый есть особый тайничок для подробнейшей записи ответа. Потому что о Феликсе. Потому что важней, чем помнить рабочее расписание, расположение камер, какие отчёты надо заполнить и какие духи просил купить Хёнджин.       — Как ты научился танцевать?       — Я не учился, — Феликс пожимает плечами. — Просто будто бы всегда умел. Я по-другому ощущаю музыку и звуки, мне легко подстроить под них своё тело. Именно это я и делаю. Позволяю музыке управлять собой.       — А когда станцевал в первый раз?       Феликс опускает голову, задумываясь. Водит ногой по песку, оставляя дуги.       — После того, как оказался далеко от моря, чувствовал себя не очень. Мне было плохо, я не знал куда идти и что делать дальше. Забрёл на какую-то площадь в центре города, увидел танцующих людей. И просто присоединился к ним. Это было захватывающе. А потом меня нашёл директор клуба «Аврора».       — Он шантажировал тебя? — Чанбин сжал его плечи, требовательно заглядывая в глаза. — Воспользовался твоим уязвимым положением? Почему ты жил в подвале клуба?       — Нет, я благодарен ему, — Феликс поднимает руки и снимает с плеч ладони Чанбина, сжимая их успокаивающе. — Он прятал меня. Он был первым вампиром на суше, кто не пытался напасть. Работать на него — было малой платой за то, что он для меня сделал.       — Он не был хорошим, — Чанбин замечает грусть в его глазах. — Но я рад, что он к тебе хорошо относился. К тебе нельзя по-другому, — в голосе появляется нежность. — Ты чудесный.       Феликс поднимает удивлённый взгляд. В нём — энергия падающих звёзд, сыплющих блестящую пыль на веснушчатые щёки, сияющие в закате. Чанбин забыл в какой момент перестал игнорировать всю сказочность его внешности, превратившись чуть ли не в поэта, любующегося своей музой. Это он то, ни разу в жизни не читавший стихов и вообще каких-либо книг, помимо учебников и брошюр, важных для работы телохранителей?       — А ты когда-нибудь танцевал? — Феликс с любопытством заглядывает ему в глаза.       — Нет, конечно. Я похож на кого-то, у кого это получилось бы?       В глазах Феликса зажигаются крохотные искры-лампочки, оповещающие о приходе какой-то хитрой идеи. Чанбин отходит назад, но маленькие ладошки уже припечатываются к телу, не давая увернуться.       — А пробовал? — требовательные глаза близко-близко, приковывают к себе.       — Н-нет, — Чанбин нервничает непонятно отчего. — Танцы не для меня.       Феликс смеётся переливчато и наклоняет голову набок, дразня его тёплым хитрым взглядом.       — Давай попробуем. Вместе. Прямо сейчас.       — Здесь нет музыки, — Чанбин из последних сил пытается сопротивляться.       — Здесь есть море. Чем тебе не музыка? Слушай волны, в них есть ритм.       — Ничего я не слышу. Это не музыка.       — Потому что ты не расслаблен, — ладони Феликса проходятся по его бицепсам, прощупывая твёрдость напряжённых мышц.       — Я не могу быть расслаблен. Мне нельзя расслабляться.       — Сейчас можно, — Феликс улыбается мягко. — Ты не на работе. Тебе не нужно никого защищать. Ничего не случится, если снимешь контроль на пару минут. Давай, посмотри на меня.       Чанбин поднимает взгляд и сразу пропадает в океане глаз напротив. Он не умеет плавать, но эта глубина не пугает. Полнейший штиль и сияющие искры на поверхности. В этих глазах хочется тонуть вечно, отпуская себя и забывая всё на свете.       — Закрой глаза.       Чанбин слушается.       — Услышь шум прибоя.       Чанбин нехотя сосредотачивается на однообразном звуке накатывающего на берег моря. Звук становится то тише, то громче, в зависимости от разбега очередной волны.       — Глубоко вдохни. Чувствуешь, как солёный воздух наполняет каждую клеточку тела? — голос Феликса сменил тембр, став более глубоким, вкрадчивым и обволакивающим. Этот голос хотелось слушать, хотелось впитывать вместе со словами. — Ещё раз вдох. И выдох.       Чанбин послушно подстраивает дыхание. Поток мыслей в голове останавливается, организм переходит в какой-то энергосберегающий режим, поддавшись чужому размеренному голосу. Количество звуков и запахов сокращается, он сосредотачивается только на шуме волн и солоноватом запахе воздуха. Это внезапно даёт облегчение — так просто держать в фокусе внимания только что-то одно, а не всё сразу.       — Напряги кисти рук, — ладони скользнули к его рукам, лаская кожу нежнейшими прикосновениями. — Теперь расслабь. Хорошо. Теперь руки. Ощути расслабленность в руках. Теперь плечи. Шея.       Чанбин следовал за голосом и прикосновениями, каким-то магическим образом снимающими с него напряжение. Он полностью отдал контроль над собой другому человеку и это внезапно не вызвало сопротивления, наоборот, будто дышать стало легче.       — Расслабь лицо, — маленькие пальцы прикоснулись к щекам. — Чтобы ни одной морщинки не осталось. Теперь ноги. И всё тело. Телу приятно, никакого напряжения. Твоё дыхание выравнивается, становится спокойным, ритмичным и глубоким, как шум волн. Ты дышишь вместе с морем. Море — это ты сам. Вы — одно целое. В тебе течёт такая же бескрайняя чистая энергия свободы. Прислушайся к своим ощущениям: сейчас ты полностью расслаблен и по-настоящему отдыхаешь.       В голове никаких лишних мыслей. Он чувствует всё своё тело одновременно, в каждой мышце нет и намёка на напряжение. Ему так хорошо и комфортно, и так легко дышится. Чанбин падает вперёд, позволяя чужим рукам обхватить себя. По телу разливается нежащая истома.       — Насчёт три открывай глаза.       Чанбин чувствует на веках приятное тепло закатного солнца. Он слегка приоткрывает глаза, вдыхая полной грудью. Вставать обратно совсем не хочется, он позволяет Феликсу обнимать его, удерживая на себе. Оказывается, Ликс вовсе не хрупкий и спокойно может выдерживать его вес, не прилагая особых усилий. На него можно опереться, на него можно положиться. Чанбин закрывает глаза обратно.       — Можно постоять так ещё немного?       — Конечно.       Шум волн ласкает уши. В чужих объятьях так спокойно. Тепло. Чуть-чуть сонливо. Чанбин с трудом возвращается в реальность, забирая контроль над собой и прогоняя сонливость.       — Где ты этому научился? — спросил, отстранившись.       — А? — Феликс теряется, будто сам не знает ответа. — Оно само как-то… Это странно?       — Нет, вовсе нет. Я никогда такого не чувствовал. Спасибо. Ты удивительный.       Феликс улыбается смущённо и, опустившись на колени, копошится в песке, вытаскивая маленькую пустующую раковину рапана.       — Я поищу ещё таких в море, ладно?       — На заплыв нет времени, поэтому не уходи далеко от берега, — Чанбин щурится, глядя на то, что осталось от малинового заката. — Я слежу за тобой.       Феликс кивает, улыбаясь, и убегает к морю. Скидывает кроссовки и ходит по щиколотку в воде, периодически наклоняясь и доставая интересующие ракушки. Ветер треплет светлые локоны, надувает фатиновую юбку, надетую поверх брюк. Издалека он напоминает выбравшуюся из воды нимфу. Глаза Чанбина сосредоточены только на нём — не только из-за страха не уследить. Смотреть на Феликса просто приятно.       Феликс возвращается, сложив ракушки в подол майки. Улыбается довольно.       — Зачем они тебе вообще? — Чанбин забирает ракушки, перекладывая в свою поясную барсетку рядом с кобурой.       — Это сюрприз, — Феликс улыбается загадкой и убегает вперёд, к мраморным ступенькам набережной. Поднимается по ним босяком, держа мокрые кроссовки в руках.       Чанбин провожает его тревожным взглядом. Очередной вечер отдыха вот-вот закончится: в замке Феликс уже не будет таким лёгким и окрылённым. Он продолжит улыбаться, но улыбка будет глиняной и пересушенной, способной треснуть от любого насильственного действия извне. Это всё, что он может — подарить Феликсу хотя бы несколько часов спокойствия и комфорта в день. Понимание, что именно он отводит Ликса обратно в золотую клетку, каждый раз скручивает кишки. Волк внутри выл и царапался, требуя защитить то, что стало таким важным для него. Но Чанбин упрямо игнорировал свои чувства, понимая, что у него есть обязанности и нет выбора. Он делает всё, что может. Этого недостаточно, но попытки предпринять что-то сверх максимально безопасных действий могут привести к стремительному ухудшению ситуации. Феликсу будет гораздо хуже, если он попробует и не сумеет. Поэтому Чанбин отводит в замок, провожает до одного из тайных ходов внутри башни, позволяющих быстро и незаметно добраться до покоев принца, целует в лоб на прощанье и отпускает.

♱♱♱

      Хёнджин предвкушающе сжимает в руках дебильно выглядящую плюшевую акулку, в которую в их первую встречу так отчаянно цеплялся Феликс — словно застенчивый пугливый ребёнок за свою любимую игрушку. Хёнджин забрал Феликса из клуба, а игрушка так и осталась лежать на диванчике в гримёрной. Феликс обрадуется, если он принесёт её. Может даже наконец-то перестанет шарахаться от него и играть в сдохшего суслика, имитируя внезапное омертвление каждый раз, когда Хёнджин приближается к нему. Такое его поведение Хёнджину надоело, и он всё-таки решил воспользоваться советом Чанбина и извиниться, на время прикинувшись предсказуемым и безобидным. Вспомнил об этой дурацкой акуле, заказал суши премиум-класса, приказав убрать из их состава всю икру (вдруг Феликс не ест невинно убитых рыбьих детишек), купил роскошное колье с голубыми бриллиантами в цвет русалочьих глаз. О да, он умеет извиняться и быть конформным.       Последним из списка дел осталось сходить на пляж и набрать каких-нибудь симпатичных ракушек, чтобы украсить ими стол. Можно конечно было отправить за этим прислугу, но не хотелось привлекать излишнее внимание к своим планам. Феликса надо тщательно оберегать и прятать, поэтому ему не убудет самостоятельно потрудиться на благо улучшения взаимоотношений.       Море выглядело успокаивающе. Можно, в принципе, арендовать какой-нибудь ресторан на берегу, только для них двоих, и поставить стол прямо на пляж под навесом, чтобы есть и смотреть на море. Русалке точно понравится.       Довольный собой, Хёнджин спускается по ступенькам набережной, слушая как звонко цокают каблуки ботинок, ударяясь о мрамор. И вдруг застыл на пол пути.       Феликс почему-то был на пляже. А не в замке. И Чанбин с ним. И они обнимаются, будто парочка из дорамного ромкома.       Горло покрывается тонкой ледяной коркой. Его тело стабильно прохладное и не выдаёт перепады температур, но сейчас организм будто погрузился в ледяную ванну с кусками льда. От холода заломило зубы, губы треснули, лицо застыло. И одновременно с поверхностным оледенением, в груди, - там, где на месте чего-то важного и давно украденного зияла дыра, - зарождался пожар, заставляющий мёртвое ожить и чувствовать боль.       Он думал, с того дня, как его сердце похоронили вместе с единственной любовью, у него больше нет чувств, помимо того засасывающего вакуума равнодушия и абсолютного безвкусия к жизни. Однако он ошибался.       Когти застряли в ватном брюхе игрушечной акулы. Терпи. Принцы не имеют права показывать чувства. Принцы сдержанные и хладнокровные, они никогда не действуют импульсивно и никогда не истеричат. Принцы гордые. Никогда не покажут свою слабость.       Программируя себя на безразличие, Хёнджин донёс своё обледеневшее тело до спальни, и там, за закрытой дверью, лёд треснул, взорвавшись тысячами мелких осколков, вспоровших кожу будто острые края стекла. Это чувство было столь всеобъемлющим и поглощающим, что съедало заживо. Гимн слабости. Вопль унижения. Рык ярости. Лезть на стенку и биться головой о потолок, разбиваться об пол.       Когти вытягиваются по максимуму, прошивая пространство во всех направлениях. Становится невыносимо жарко. В горле бурлит вулканическая изжога, лава жжёт глаза и горло, стремясь вытечь наружу. Хёнджин сдерживается, вместо извержения выбирая крушение. Мир вокруг рушится, рвётся, словно ткань искусственного полотна. Упорядоченность сменяется хаосом, как зеркало отражающим то месиво кровоточащих чувств внутри. От балдахина, когда-то дающего полную тишину, темноту, покой и защиту, остались извивающиеся жалкие лохмотья, мягкие брюшки пуфиков и кресел вспороты, ватные внутренности вычищены и раскиданы по полу, вся жёсткая тяжёлая мебель перевёрнута — дверцы-крылья вырваны из сухожилий-петель и разбросаны во все стороны. Хёнджин не останавливается, видя, как много чего ещё можно уничтожить. Жар, плавящий органы, работает нескончаемым топливом, подпитывая ярость.       Наконец силы покидают, и Хёнджин оседает на пол у кровати, давит собой хрустящие осколки чего-то в прошлом цельного и кажущегося надёжным и незыблемым. Хочется провалиться сквозь пол, сквозь все этажи, прямо в сырую гнилую землю, засыпаться булыжниками и так остаться навсегда. Позволить раздавленному телу сгнить, а личинкам насекомых сожрать разлагающиеся мягкие ткани. Чанбину потом придётся эксгумировать труп, устанавливать причины смерти и рвать на себе волосы, от страшнейшего осознания кто именно и в чём виноват. Горячая лава течёт по щекам тонкими струйками, обжигая кожу.       Наивный, он думал, что после смерти Кристофера он перестал чувствовать боль — что физическую, что эмоциональную. Думал, что ничто не может потревожить притворяющийся живым труп, был уверен, что у него больше нет беззащитных мест. Оказалось — есть, и удар туда заставил вновь ощутить отчаянье и беспомощность, будто он без рук и ног, инвалид-обрубок, брошенный тонуть в чёрные ледяные воды океана. Ему никто не поможет. Он совсем один в этой мгле, и он ничего не может сделать.       Чанбин обещал! Быть с ним. Быть с ним в горе. Быть с ним в радости. Быть с ним до конца. Быть его защитой, быть его любовью, быть его рабом. Быть его солнцем, его тенью, его кровью, его воздухом. Быть его смыслом. И чего стоили все эти обещания?       Хёнджин поднял голову, вглядываясь в стену напротив. В голове зазвучала знакомая мелодия — тёмная, беспокойная, ненасытная, вызывающая голод. Ода мести, гимн справедливости. Ведь он не беспомощен. У него есть цель. Он дал клятву на могиле Криса. План не сильно усложнится, если добавить в него пару человек.       Чанбин тоже почувствует это. Узнает каково на вкус окровавленное сердце, окунувшееся в густую липкую грязь. Узнает, что потрясение от предательства ощущается как погружение в ледяную воду без вздоха, и как потом корёжит от контраста горячей ненависти, выплёскивающейся на обожжённую холодом кожу.       Когда пришёл Феликс, он курил посреди хаоса. Маленького ублюдка поразило искажённое пространство. Будто никогда не попадал в турбулентность или центрифугу. Стоит, весь в девственно белом и нежно-безешном, ошарашенно оглядывает комнату. Невинный ангел посреди апокалипсиса.       — Что случилось, Ваше Высочество?       Садится рядом на колени, заглядывает в лицо как солнце за тучи. Откуда в нём взялась эта заново проснувшаяся смелость?       Хёнджин выдыхает дым, витками затмевающий воздух. Феликс вдыхает земляничный ароматизатор и давится кашлем. Если б его можно было травануть, как таракана. Русалка встаёт, спасая своё здоровье, но Хёнджин хватает за запястье. Пальцы смыкаются на нежной коже словно лезвия капкана. Феликс пытается не дышать, когда его лицо погружается в дым, но всё равно глотает пары. Его глаза слезятся. Не имея возможности вырваться, другой рукой пытается отобрать сигарету.       — Насколько же ты обнаглевшая тварь, — выплёвывает Хёнджин.       В глазах Феликса наконец-то пробегает испуг. Лицо искажается нехваткой воздуха, когда рука сжимается на его горле, которое переломится, как хрупкая вафельная трубочка, если сдавить чуть сильней. В ладонь требовательно бьётся жилка. Не сейчас. Хёнджин оттаскивает его к перевёрнутому дивану, подминает под себя, заставляя перегнуться через хвойную фанеру.       — Попробуешь сопротивляться, и я вспорю твой позвоночник и буду вытаскивать из тебя все позвонки один за другим, пока ты будешь захлёбываться кровью, — шепчет в аккуратную ушную раковину, чутко улавливающую все металлические вибрации в голосе.       Феликс зажмуривается, хватая зубами задрожавшие губы.       — Я сделал что-то не так? — выталкивает полумёртвые слова.       — О нет, ты всего лишь забрал мой последний смысл жизни. Как ты думаешь, кто я теперь?       — Я не знал…       Потрескавшаяся речь глушится в скрипе хрипа, когда ладонь вновь настигает горло.       — То, что у меня отняли, уже невозможно вернуть. Но вы все заплатите. Все. Неважно, чего мне это будет стоить.       Феликс благоразумно молчит, отдавая себя в анабиоз смирения. Он не дёргается, лишаясь брюк и белья, однако бедренные мышцы немедленно напрягаются, ощущая на себе грубые ладони. Руки, упирающиеся в мягкую часть дивана и пытающиеся удержать на себе вес согнутого тела, перекинутого через каркас, сжимаются в кулаки. Хёнджин обеими руками раздвигает ягодицы пошире, всовывает пальцы, раздвигая стенки, обдающие жаром.       Первым делом — забрать и присвоить. Феликс невинен физически, но его душа полна грязи и эгоистичного дерьма. Такова сущность русалок. Глупо было думать, что он безобиден. Глупо было не присматривать за ним, полагаясь на преданность Чанбина. Тот не смог противостоять чарам в обманчиво чистых кристальных глазах. И, если Феликс настоящая русалка, он не переживёт оторванности от своего истинного. Пусть думает, что с него хватит одной лишь нынешней пытки. Это только начало.       Хёнджин засаживает одним махом, натягивая на себя хрупкое тело. Феликс сипло вскрикивает, его позвоночник вздымается, но вскоре обмякает. Он быстро становится подобен поломанной фарфоровой кукле, из-за чего хочется сломать его и в физической реальности, проломить фарфоровые рёбра, увидеть там такую же полость, какую Хёнджин ощущал в себе на протяжении долгого года, а затем заполнить эту пустоту черепками-осколками, выломанными из хрупкого тела. Сломать его изнутри и снаружи.       Тело набирает силу, погружаясь в эмоции, достигающие апогея. Он почти не чувствует себя физически, его сжирает огонь ненависти. Гореть больно, во рту противный привкус гари. Но остановить пожар можно только одним способом — передать его, как передают огонь во время эстафеты. Твоя очередь, Феликс. Вряд ли тот будет способен принять этот огонь, так пусть хотя бы на время потушит.       В ушах продолжают трещать языки пламени, поглощающие кости, но от полноценного пожара осталась только покрытая испариной кожа, от которой несло жаром. По дрожащей от напряжения спине тёк пот. Чувства на время улеглись, припорошённые пеплом, но где-то между всё равно искрят угольки, готовые вот-вот взорваться новым взрывом стихии, стоит только о них вспомнить.       Феликс валялся под ногами, полностью обессиленный. Высушенный до капли. Испачканный потом и спермой. Хёнджин присел на корточки, грубо схватил на подбородок и осмотрел лицо с тусклыми глазами, подёрнутыми бессознательной поволокой. Слёзы пропитали веки и щёки, но жемчужных — как ни бывало.       — Да что тебе надо, тварь, — разочарованно шипит Хёнджин. — Ты отобрал последнее дорогое, что у меня осталось, отдай хоть что-то взамен.       Он пинает в живот, отшвыривая от себя, как обиженный истеричный ребёнок пинает сломавшуюся игрушку. Берёт новую сигарету, раздумывая.       Докурив, насквозь пропитанный землянично-пепельным ароматом, стаскивает с Феликса остатки одежды и поднимает на руки немощное юное тело. Время следующего театрального акта.

♱♱♱

      — Так что ты хотел?       Хёнджин молчит, глаза прищурены.       — Тридцать две минуты.       — Что?       — Тридцать две минуты тебе понадобилось, чтобы прийти ко мне. С каких это пор я у тебя не в приоритете?       Чанбин вздыхает, услышав очередное капризное обвинение, вызванное, очевидно, плохим настроением.       — Хёнджин, ты же знаешь: у меня работа, я не могу всегда быть на близком от тебя расстоянии. Соответственно не могу прийти секунда в секунду.       — А если бы это был Феликс?       — К нему я бы тоже добрался за то же самое время. Это физика, Хёнджин, я не могу преодолеть время и пространство.       — С каких это пор ты прибегаешь к нему по первому зову? Нового хозяина себе нашёл?       — Ты сам приказал защищать его, — терпеливо объясняет Чанбин. — Говорил, он слишком лакомый кусочек для вампиров, и что я не должен кого-либо подпускать к нему ближе, чем на километр.       — А с каких пор защищать его — означает виснуть в его объятьях?       Чанбин теряется на миг, ошарашенно распахивая глаза, но берёт себя в руки и прикрывает веки, готовясь к неминуемому. Рано или поздно это должно было произойти.       — Хёнджин, я верен только тебе.       — Не сомневаюсь. Просто переживаю за тебя.       Голос слишком ехидный, чтобы слова звучали как правда. Чанбин напрягается, не понимая, какое наказание для него подготовили.       — Надеюсь, ты не влюбился в него, поддавшись чарам? — Хёнджин склоняет голову набок, глядя озабоченно и почти что ласково. — Чарующий голос русалок может околдовать, как и прекрасные обольстительные глаза. Они мастера манипуляций, настоящие демоны-искусители. Даже такие крепкие орешки, как ты, не могут устоять.       Чанбин недоумённо хмурится.       — О чём ты?       Хёнджин фыркает и одаривает снисходительным взглядом.       — Как ты думаешь, почему я приказал тебе охранять его? Почему никто не должен о нём узнать? Почему его так жаждет любой вампир?       Чанбин отвёл взгляд, начиная что-то понимать. Действительно, Феликс всего лишь обычный человек, пусть и очень красивый, так почему…       — Иди за мной.       Хёнджин толкает дверь в подвал, которую подпирал спиной, и проходит внутрь в тёмное прохладное помещение с высоким каменным потолком. Здесь пусто, никакой мебели и приборов, из-за чего шаги гулко отдаются от каменных стен. По центру помещения высится двухметровый широкий аквариум, наполненный водой. Хёнджин забирается на помост со ступенями, ведущими к крышке аквариума. Всё вокруг погружено во тьму, а свет факелов, расставленных по периметру стеклянной ёмкости, отражается в стекле, подсвечивая содержание, находящееся внутри. Там, в воде, сидит рыба-мутант с человеческим торсом. Длинные серые волосы окутывают опущенное вниз лицо. Хёнджин постучал по стеклу, и русалка подняла голову, а затем увидела Чанбина. Бирюзовые глаза распахнулись в ужасе.       Чанбин застывает на месте, вглядываясь в знакомое лицо. Так похоже на Феликса.       — Что происходит? — он недоумённо смотрит на Хёнджина, а тот раскатисто смеётся в ответ, глядя на него сверху вниз.       Русалка резко подрывается с места, подплывая к краю открытой крышки аквариума, но Хёнджин успевает схватить его за шею ухватом, взятым в руки, и притопить обратно.       — Сидеть, сука, — шипит, обнажив клыки.       Русалка пытается сопротивляться, прикладывает усилия, чтобы всплыть, мощный хвост напрягается на пределе своих возможностей, но ошейник-рогатка душит, а Хёнджин умело удерживает на месте, обеими руками обхватывая длинный черенок орудия. Взбаламученная резкими движениями вода выплёскивается через край аквариума.       — Что? Не узнаёшь своего ненаглядного? — скалится Хёнджин, пялясь на Чанбина.       Тот недоумённо переводит взгляд с него обратно на русалку. Внизу живота зарождается нехорошее предчувствие. Он сглатывает, пытаясь прогнать появившийся во рту кислый привкус. Кончики пальцев леденеют.       — Нет, не может быть.       Хёнджин зло смеётся, запрокинув голову. Русалка делает очередную попытку, вложив все силы, и почти вышибает ухват из рук Хёнджина, но тот успевает перехватить рукоять и делает рывок на себя, заставляя русалку ударится головой о стекло. Чанбин видит, как скривившиеся пухлые губы русалки обнажают маленькие острые зубки. Недооборотень временно теряется в пространстве, хвост обвисает.       Феликс. У этой русалки действительно лицо Феликса.       Теперь понятно, что имел в виду Хёнджин.       Феликс никогда не был тем, за кого себя выдавал.       По рёбрам будто долбанули молотком, расхерачив их в мелкий порошок. Острые крошки застряли в горле, мешая дышать. Кислый привкус во рту раздавался всё отчётливей, сердце заколотилось, появившаяся тошнота поднималась из желудка.       Чанбин скривился в отвращении.       Его одурачили. Он влюбился в мерзкого подводного монстра, прикидывающегося человеком. Влюбился как глупый наивный подросток. От резкого приступа стыда бросило в жар. Только конченный идиот мог не замечать очевидного: Феликс был странным, был подозрительным — появился откуда ни возьмись, ничего не рассказывал о своём прошлом, но при этом не скрывал своей любви и привязанности к морю, предпочитал рыбу и морские продукты, любил дурацкие ракушки, хорошо плавал. Чанбин почувствовал неладное ещё в самую первую встречу — вспомнил, как в нём зарождались те странные чувства, будто его околдовали. Он ведь чувствовал, понимал, но привык полагаться на волчью интуицию, которая молчала в тот момент. Феликс ловко им манипулировал, глуша его волчьи инстинкты. Ёбанная русалка.       Тот тем временем не предпринимал больше попыток всплыть на поверхность. Ошейник всё ещё сжимал шею, а Хёнджин держал рукоять, но ему не надо было больше прикладывать усилий, чтобы удерживать русалку на месте. Чанбину было плевать с каким ужасом и отчаяньем на него смотрит прекрасное лицо мерзкого монстра. Если бы не эти тяжесть и подавленность во всём теле, он бы кинулся к аквариуму и голыми руками придушил бы к чертям собачьим эту мерзость, смеющую прикидываться человеком.       — Что? Так ничего и не скажешь?       Чанбин сглатывает и молча разворачивается. За спиной раздаются мощные всплески воды и глухие удары о стекло.       Хёнджин с довольной ухмылкой наблюдает, как Феликс всем телом бьётся в прозрачную прочную стену, долбит маленькими сжатыми кулаками по поверхности, и как затем его надежда постепенно затухает, а движения замедляются, и руки виснут вдоль тела. Маленькое кукольное личико изрезано вдоль и поперёк острыми болезненными эмоциями. Он резко разворачивается и бросается на дно, утыкаясь лицом в сложенные друг на друга руки. Плечи с лопатками мелко трясутся.       — Око за око, — Хёнджин удовлетворённо отряхивает руки и спускается с помоста вниз. — Думай над своим поведением.