Я люблю тебя, я убью тебя

            Жёсткость и шершавость неотполированных досок чётко ощущаются спиной, несмотря на плотную простынь, согретую теплом тела. Чанбин всю ночь пролежал на автопилоте, неспособный заснуть даже на свой минимум полудрёмы. Он чувствовал себя оплёванным. Всё тело будто били камнями на протяжении долго времени. И на самом деле он бы предпочёл тысячу синяков от побоев, чем это заполняющее грудь мерзкое чувство, похожее на тошноту.       Он старался не думать. Вообще ни о чём. Затем думал о расследовании, зашедшем в тупик, пытался нащупать новые нити из клубка, которого попросту не существовало: между жертвами не было связи, не было никаких общих черт, кроме самых очевидных, таких как дворянская кровь и вампирское происхождение. Единственной зацепкой было лишь извращённый тип убийств, сделанных будто напоказ и с целью эпатажа.       На утро он встал с горечью во рту. Тяжёлая голова почти не соображала. Тело чувствовало сильную усталость, словно накануне он пробегал десятки часов в волчьем обличии, попутно участвуя в смертельных схватках. Из груди будто вырвали что-то очень важное, без чего сердце не на месте и тяжело бьётся в вакуумной пустоте. Тело неповоротливо, как от глубокой старости.       Пропустив завтрак, Чанбин направился в подземелье, чтобы увидеть предателя, о котором говорил Грок. Если вожак не ошибся и действительно нашёл настоящего преступника, Чанбин должен будет убить его, как и обещал Хёнджину. Но только после того, как соберёт доказательства, а пока, кто бы не был обвинённым, он будет считаться невиновным, что бы там не утверждал Грок.       Через два поворота шаг замедлился, глаза остекленели, челюсть сжалась до упора.       Феликс стоит посреди коридора, глядя на него широко распахнутыми глазами. Бледный, снова напоминает собой привидение. Синяки под глазами как растёкшийся сумрак. Заблудившийся несчастный путник, вдруг увидевший путеводную звезду.       В мозге коротит. Чанбин забывает, как управлять своим телом, куда он направлялся, что хотел сделать. Он ощущает себя камнем, гниющим внутри.       Феликс сжимает руки у груди и двигается ему навстречу.       - Хён, - подкрадывающийся тон голоса и мокрые глазки: как же это по-блядски манипулятивно.       Русалка. Грёбанная русалка. Чанбин зажмуривается, стараясь дышать ровно. Вены на сжатых кулаках вздуваются.       Не смотри ему в глаза. Не слушай. Уйди. Иначе в груди снова что-то оживёт. И будет больно.       - Хён, - русалка семенит за ним, хватает за рукав водолазки. – Пожалуйста, выслушай.       Чанбин отмирает. Дыхание ускоряется, в глазах темнеет, пульс учащается. Он меняет направление движения. Феликс ахает, впечатанный в стену. Не сопротивляется и смотрит открыто и спокойно, несмотря на локоть, давящий на горло, затрудняя дыхание.       - Не смей ко мне приближаться, тварь.       Взгляд русалки становится влажным. Он поджимает дрогнувшие губы.       - Я никогда не хотел делать тебе больно. Прости.       Чанбин стискивает зубы.       - Когда ты собирался мне сказать?       Молчит. Потому что хотел врать до последнего.       - Хён…       Чанбин хватает руку, тянущуюся к его щеке. Нервы не выдерживают, и он рявкает, выпуская волчью натуру.       - Мне насрать! Не смей говорить со мной, не смей ко мне приближаться!       Зубы клацают в сантиметре от бледного перепуганного лица с распахнувшимися глазами-океанами, брызги слюны попадают на ровную гладкую кожу. Чанбин кое-как останавливает превращение.       - Если будешь вынужден пересечься со мной или быть в одном помещении, не смей разговаривать со мной, не смей смотреть на меня - опускай глаза в пол и становись невидимкой. Если нарушишь хотя бы одно из этих правил – я перегрызу тебе горло.       Феликс понимает с первого раза - послушно смотрит вниз, пряча взгляд. Чанбин стремительно отворачивается, замечая заблестевшие в чужих уголках глаз слёзы. Видя, как русалка оседает, медленно сползая по стене, спешит уйти, чтобы не ловить рефлекторно. Эта подводная тварь специально прикидывается ранимой и беззащитной, чтобы пробудить в нём инстинкты.       Волк внутри воет. Не от бешенства или злости - внутреннее животное в раздрае с человеческими чувствами. Чанбин пробивает кулаком стену, каменные крошки сыплются на пол. Игнорируй. Ты получил то, что заслужил за свою беспечность. За своё предательство. Смирись с этой раной, терпи. Выживай. Пройдёт время, станет легче.       Сейчас самое важное – закончить расследование. Найти убийцу. Спасти королевство. Защитить Хёнджина. Ничего больше не имеет значения.

♱♱♱

      Феликс остался сидеть на полу. Всё тело колошматило глухими рыданиями. Дышать нечем. Грудь будто распорота, в неё напихали множество острых осколков.       Он до последнего верил, что Чанбин хотя бы выслушает его. Он же такой добрый, такой понимающий, такой рассудительный. У них были хорошие отношения.       Феликс бьёт себя по щеке. О чём он вообще? Он не заслуживает даже взгляда. Всё хорошее, что между ними было – иллюзия. Чанбин не знал, с кем имеет дело. Не знал, что доверился русалке, не знал, что заботится о монстре.       Феликс обнимает себя за колени, пытаясь совладать с крупной дрожью.       Он никогда не слышал, что русалки могут насилу влюблять в себя людей, но если он правда как-то приворожил Чанбина, сделал из него послушного раба? Он отдавал себе отчёт в том, что Чанбин принадлежит другому, даже думать о нём – уже было грехом, а Феликс проводил с ним время, позволял прикосновения, пользовался добротой. Околдовывал одним своим присутствием. Против его воли, против разума.       Пальцы впились в предплечья, протыкая ногтями кожу.       Он должен был остановиться, но не смог себя заставить. Ему было так хорошо. Он чувствовал себя самым счастливым рядом с Чанбином. Он бессовестно посмел забыть о том, что убийцы, обольстители и разлучники не имеют права на счастье.       Дыхание перехватило, желудок скрутился, из горла вырвался беззвучный крик. Феликс ударился головой о стену. И ещё раз. Бился, пока по виску не потекла кровь. Мало. Он всем телом бросился в стену. Разбил локоть. Больше не успел - откуда ни возьмись появились плетущиеся лианы, срослись под головой, образуя мягкую зелёную подушку, особо крепкие обвили руки, лишая возможности двинуться. Феликс дёрнулся, пытаясь освободиться, но растения держали крепко, не давая ему больше раниться.       Спустя час слёзы иссякли. Он чувствовал опустошение, несовместимое с жизнью. Горло забито пеплом, всё внутри покрыто сажей. Феликс дышит сипло и сворачивается клубком на полу, когда лианы его отпускают. Он с трудом поднимается и падает обратно. В коленях что-то щёлкает, и следующая попытка встать отдаётся ощутимой болью, но ему всё равно. На с трудом передвигающихся ногах он добирается до спальни своего хозяина. Хёнджин окидывает его ленивым взглядом.       - Что случилось, Феликс? На тебе лица нет. Не хочется больше гулять по замку? Или не с кем?       Феликс остаётся стоять, проглатывая сарказм в тоне. Ожидает приказа, вспышки гнева, голода – что угодно. Теперь он существует только для этого – быть игрушкой, грушей для битья, кормом, подневольным, пресмыкающимся. Это малое, что может послужить для него наказанием. Никакое наказание не может искупить его грехов.

♱♱♱

      Бортик ванной давит на скулу, отпечатывая на ней дискомфорт, морозящий кость. Позвоночник дребезжит, полусогнутый и раздавленный. Ледяная мутная вода окутывает разбитое тело как молоко кусочки льда в холодном коктейле.       В уши шепчут волны, глаза видят морскую безмятежность и покой. Лёгкий бриз ерошит волосы. Чанбин сидит рядом, в обычной чёрной футболке, без привычной экипировки, кобуры и поясных сумок. Он полностью расслаблен, на губах – полуулыбка. Он так притягателен, особенно когда его тяжёлые черты лица становятся мягче и все мышцы разглаживаются, отбрасывая напряжение. Феликс лезет под его руку, ластится, как кот. Скармливает Чанбину последнюю мидию и подтирает с губ соус. Чанбин ловит его пальцы, подносит к губам для поцелуя. Затем встаёт и тянет за собой к морю.       - Ты же хочешь этого?       В воде плывёт алый цветок. Его соцветие состоит из пяти небольших цветков, напоминающих лилии. Каждый цветок выпускает из своей сердцевины длинные нити окровавленной паутины тычинок, выгибающихся вверх, как клешни краба. Взгляд Феликса приковывается к нему. Цветок-рана, цвет гибели. Поселить его в груди Чанбина – будет так красиво.       - Что ты делаешь?       Улыбка Чанбина тает в лучах заката, такого же алого, как кровь из раны.       Феликс просыпается с криком. Горло охрипло от сна в холодной воде, и крик выходит полудохлым. Подносит к лицу размытые руки, на них – ни следа, будто слёзы смыли кровь. Зубы стучат, стук - не скрежет, он о страхе, а не о жестокости. Феликс закрывает глаза, пытаясь убедить себя, что сон ничего не значит. Он бы ни за что не поступил бы так с Чанбином.       Чанбин.       В груди взрываются осколки, но тело не поражает желанной контузией, приносящей временное облегчение в виде забвения. Он снова чувствует эту опустошающую боль. Чанбин никогда больше не посмотрит на него с улыбкой, не прикоснётся бережно и заботливо, не обнимет - он вопьётся в горло вгрызающимся поцелуем ненависти. Его глаза тёмного черничного оттенка, напоминающие сумеречные чернила, сейчас принимают лишь оттенок чёрных волчьих ягод. Эти глаза до отказа наполняют ядом, мутят сознание и протыкают сердце шипами. Феликс прикрывает ладонями грудь. Пусть так. Он всё равно любит, даже несмотря на боль. Воспоминания о Чанбине теперь режут острее ножа, однако нет ни минуты, когда он не режет сам себя. Остановиться невозможно. Перестать думать о Чанбине означает перестать дышать. Он продолжает жить только зная, что Чанбин где-то рядом. Знать об этом и не иметь возможности увидеть, поговорить – хуже любого наказания, придуманного Хёнджином. Это медленная смерть.       Феликс кусает губу, чтоб не всхлипнуть. Накрывает рукой рот, пытаясь удержать стучащие челюсти. Холод будто сожрал всю плоть со скелета и кости стеклянно бьются о кремовый фарфор ванны. Дрожь сотрясает всё тело, и Феликс сползает вниз в воду, притапливая себя. Слишком громко, он разбудит Хёнджина.       Изящная длинная рука хватает за горло, вытаскивая из воды. Феликс непослушными ногами переступает через ванну, спотыкаясь. Он еле стоит, сосуды превратились в тонкие хрустящие трубочки, кожа отливает снежно голубым. Тонкие брюки, насквозь пропитавшиеся водой, облепили ноги, как вторая кожа.       - Заиндевел, - цокает Хёнджин, окидывая его презрительным взглядом. – Собирался уснуть вечным сном?       Не дожидаясь ответа, тянет в сторону кровати. Феликс тут же вскакивает, чувствуя, как намокают под ним простыни. Вода стекает по груди и плечам, разрисовывая кожу влажными дорожками. Хёнджин оборачивает его в одеяло и пересаживает ближе к канделябру, стоящему на прикроватной тумбочке. Затем отходит к трюмо и какое-то время стоит, перебирая шкатулки и завалы косметических средств.       Одеяло медленно впитывает воду. Сырость сохраняет холод и сильно теплей не становится, однако зубы наконец перестают стучать.       Хёнджин возвращается и заваливает тумбочку косметикой в переливающихся сияющих упаковках.       - Ты стал тусклым. Тебе не хватает блеска.       Феликс послушно подставляет лицо под кисти. Несколько оттенков из голубой палетки теней ложится на веки. Прихлопывающими движениями кисти туда же приклеиваются глиттерные блёстки.       - Какая же у тебя потрясающая кожа, - шепчет Хёнджин, пальцами размазывая по его скулам гелевый глиттер.       Бледная кремовая кожа тяжелеет, будто измазываясь во влажном мелком песке. Феликс не любил макияж, но привык к нему пока работал в клубе, и сейчас он так же терпит, послушно выполняя роль манекена для визажиста. Не моргает и не дышит, позволяя Хёнджину делать с собой всё, что в голову взбредёт. Тот запускает в спутанные волосы расчёску-гребень и с силой дерёт клоки волос, расчёсывая тугие пряди. Скидывая с плеч одеяло, вытирает остатки влаги и обмазывает тело глиттером, заставляя кожу сверкать.       - Теперь искришься, как чистый ручеёк, - Хёнджин довольно рассматривает получившуюся работу. – Иди туда.       Он указывает пальцем на невысокий подмосток рядом с центральным большим окном, затянутым плотными гардинами, скидывает на пол мокрое одеяло и забирается на кровать, разваливаясь на ней. Устраивается полулёжа, в расслабленной вальяжной позе, согнув в колене правую ногу.       Феликс послушно передвигает ногами-шарнирами и останавливается, глядя вопросительно.       - Танцуй.       Феликс замер, не зная, что делать дальше. До этого ему удобно было быть управляемой куклой-марионеткой, но для танца нужна свобода души. Нужно быть живым.       - Танцуй, - голос Хёнджина кусается.       Феликс опускает голову, пытаясь прощупать ощущения в теле, чтобы ориентироваться хотя бы на них. Чувствует лишь обморожение и тянущую тупую боль. Тело тяжёлое и неповоротливое. Получится лишь упасть и разбиться.       - Танцуй. Или я позову Чанбина, чтобы он заставил тебя.       Феликс вытягивается, будто его резко дёрнули за позвоночник. Он с трудом мог держаться на ногах. Дыхание участилось. Нужно срочно что-то придумать.       Хёнджин со скрипом поднимается с кровати, гремит шагами. Хлёсткая пощёчина обжигает кожу. Феликс не удерживается на ногах и летит на пол.       Пол. С ним можно что-то придумать. Это не требует слишком много сил. Это отражает его сущность – пресмыкающееся, убожество. Он и должен здесь находится - ползать в ногах у хозяина. Феликс закрывает глаза, ощущая, как внутри в нём отзываются вибрации. Звук – дыхание мира, вибрации – отражение мыслей и чувств. Внутренние частоты звучат ровно. Он всё делает правильно.       Хёнджин фыркает, отходя. Смотрит сверху вниз, как король с пьедестала.       Феликс не жалеет своего тела: ползает, бьётся об пол, отталкивается от него, переворачивается и снова ударяется. Танец отнимает последние силы, он не ожидает, что это будет настолько тяжело.       В конце он встаёт, шатаясь. Чтобы потом упасть на колени, но Хёнджин удерживает приказом на месте.       - Ты хорошо постарался. Но это было скучно.       Он толкает длинную фарфоровую вазу с клюквенным лагурусом. Сухоцвет веером рассыпается по полу, его заливает вода. Осколки вазы заполняют помост.       - Продолжай, - сухо кивает Хёнджин. - Можешь стоя. Знаешь, как в сказке? Каждый шаг причиняет боль. Ты непонятно за что получил свои ноги. Рождённый плавать ходить не может, Феликс. Докажи, что заслуживаешь быть человеком. Что на всё готов, чтобы иметь возможность быть жалкой подделкой.       Феликс старается соответствовать ожиданиям. Танец начинается там, где нет осколков, но это очень маленькое пространство - на нём невозможно удерживаться долго. Голая ступня задевает первый осколок, второй. Острые края разбитого фарфора чиркают по коже, оставляя кровавые штрихи. Пока удаётся наступать так, чтобы осколки не остались в ноге. Феликс стойко переносит острые ощущения, не выходя из танца. Чем больше шагов, тем больше крови. Больше боли. Теперь он наконец-то чувствует свои ноги и может на них устоять.       Хёнджин жадно следит за каждым его движением. Феликс продолжает ещё полчаса, до тех пор, пока силы не покидают его. Хёнджин подхватывает, опускает на пол и лезет в глаза, пытаясь среди переливов искусственных блёсток разглядеть заветное сияние чистых слёз. Так и не дождавшись чуда, брезгливо вытирает ладонь, испачкавшуюся в поте, о занавеску.       - Не надевай обувь. Иди к волкам. Мне плевать, если тебя кто-то сожрёт по дороге. Когда дойдёшь до оборотней, передай Гроку, что я разрешил с тобой поразвлекаться и что он может не сдерживаться.       - Хорошо, хозяин.

♱♱♱

      Смех, жаркие беседы, скабрезные шутки и звон посуды оставались на заднем фоне, не проникая внутрь сознания. Сосредоточиться на чём-либо ощущалось как невозможная задача. Аппетита не было, хотя на столе пять видов мяса и куча гарниров. Опустошалась только большая кружка виски, но алкоголь, даже на пустой желудок, совсем не брал и никак не воздействовал на сознание. Никак не спасал от ощущения падения в бездну. Если раньше его жизнь держалась на прочных опорных столбах, устойчивых к любым передрягам, распрям и атакам, то сейчас от этих опор ничего не осталось. Он ушёл под воду, в тёмную густую пустоту, лишившись кислорода, контроля и уверенности в том, что справится и выживет. Он никогда ни на кого не надеялся, знал, что единственный, в ком можно быть уверенным – это ты сам, но сейчас Чанбин не мог верить даже самому себе.       Всю неделю легче не становилось. Сначала Феликс, теперь Джисон. Джисон, который мог оказаться предателем. Джисон, который еле выжил, проведя несколько дней с ядовитыми пулями в животе. Раны затянулись, оставив металл внутри организма, и Чанбину пришлось выковыривать пули из еле живого товарища. Джисон, сходя с ума, чуть не загрыз его, не понимая, что он помогает, а не мучает. Чанбин не мог поверить, что Грок опустился настолько низко. Что он способен на такую кровожадную жестокость. Да, предателей не жалеют, в диких стаях наказание за предательство – смерть, однако их стая относится к цивилизованным сообществам, где почитают эмоциональные связи, взаимопомощь и либеральные ориентиры, а жизнь считают высшей ценностью. Грок предал Джисона - члена своей стаи, - обвинив его без весомых доказательств. Так не поступает лидер. Так не поступает истинный вожак. Настоящий глава стаи до последнего верит в своих подопечных, как родитель безусловно любит своё чадо.       Если бы Чанбин не был в таком сильном внутреннем раздрае, он бы выяснил, что происходит. Ему хватило бы сил высказаться против, пойти против альфы. Но он не спал всю эту неделю и слишком много энергии тратил, чтобы заглушить вой внутреннего волка, до сих пор не смирившегося с предательством и утратой надежды. Ситуация с Джисоном лучше не сделала, удвоив ему забот и проблем. К ноющей боли в груди добавилась раздирающая головная боль. Он и без того презирал себя за то, что повёлся на обман, оплошал, а теперь всё повторяется, не давая времени на передышку и осваивание. Он верит в Джисона, но против него слишком весомые доказательства и слово вожака. Ещё и алиби собрать оказалось слишком сложно – во время убийств Джисон постоянно был на одиночных заданиях, пусть и вне замка, но без надёжных свидетелей, которые могли бы подтвердить его местонахождение.       Из-под стола раздаётся скулёж – Грок пинает валяющегося в его ногах щенка. Чанбин стискивает зубы и скользит взглядом по сидящим за столами оборотням, проверяя реакцию: те поджимают закатывающиеся в оскал губы, сдерживают глухое рычание и прячут горящий взгляд. Нет никого, кто одобрял бы подобное. Грок стал вожаком только из-за того, что являлся протеже короля, смог заключить с ним союз и закончить вражду между оборотнями и вампирами. Однако столь важная заслуга уже давно затмилась дичайшим злоупотреблением властью, жестокостью по отношению к членам стаи и аморальным поведением. Они не дикие оборотни, они не подчиняются авторитетам, навязанным силой, и скоро их терпение лопнет. Грок зря думает, что ему всё сойдёт с рук.       - Со Чанбин, - вожак дожидается, когда на него посмотрят. - Нарежь мясо.       Чанбин выдерживает насмешливый взгляд.       - Не обязан.       - Ты мне перечишь?       - Никто в стае не должен тебя обслуживать.       - Больно смелым стал? – угловатое широкое лицо заостряется, жирные брови грозно сходятся на переносице. - Не от того ли, что чувствуешь себя загнанным в угол? Недолго тебе осталось таскать на себе овечью шкуру, притворяясь безгрешной паинькой.       - Что на этот раз тебе вдарило в голову? – хмурится Чанбин.       Коварный оскал делает лицо вожака ещё шире. Язык скользит по верхней толстой губе, почти дотягиваясь до носа.       - Ты пожалеешь о своих словах и поведении. Знай своё место, шавка.       Чанбин устало прикрывает глаза. Подобные угрозы он слышит не впервые и догадывается, что Грок строит против него козни, используя его связь с Джисоном. Чанбин всегда был примерно равен вожаку по силе, и Грок чувствует в нём угрозу. Всегда чувствовал. Впрочем, любой адекватный оборотень был бы для него угрозой, для этого достаточно всего лишь по-настоящему заботится о членах стаи и уважать подчинённых, вне зависимости от статуса в иерархии.       - Эй, смотрите, рыбка снова приплыла, - гаркнул кто-то за спиной.       - Малыш, иди сюда, папочка тебя накормит.       - Со мной тебе не придётся больше ходить и ранить ноги, такую принцессу я буду только на руках носить.       Чанбин оборачивается через плечо и видит хромающего Феликса. Его ноги залиты кровью, за ним тянется вихляющий след из алых пятен. Он плетётся, опустив голову, доходит до стола и низко кланяется Гроку, прилюдно объявляя себя мальчиком для развлечений. Довольный оскал вожака трещит по швам, он сгоняет рядом сидящего оборотня, чтобы освободить место.       Феликс не поднимает головы, смотрит строго вниз, понимая, что Чанбин рядом – боится нарушить приказ. Его послушание даже подкупает.       - Ешь, - Грок пододвигает к нему миску с сырой говядиной, облитой кровью.       - Спасибо, я не хочу.       - Я сказал: жри.       Феликс, получив сильную затрещину, втягивает голову в плечи и нехотя откусывает маленький кусочек. Грок с ухмылкой наблюдает за тем, как он пережёвывает, явно борясь с собой. Треплет за щёки, мешая пережевать нормально.       - Хороший мальчик.       Ухватив Феликса за подбородок, вожак приближает лицо вплотную к нему, и, краем глаза наблюдая за Чанбином, вытаскивает язык и широко лижет, захватывая пространство от подбородка к виску. Феликс цепляется пальцами за столешницу, стараясь сдержаться и не наклонить голову в попытке избежать омерзительного контакта.       - Открой рот.       Феликс сжался в плечах, не открывая глаз, и слегка приоткрыл губы, но Грок грубо ворвался пальцами, изнутри ухватившись за нижнюю челюсть и силой раздвинув рот.       - Посмотрим на что ты годишься.       Два пальца, почти полностью заполняющие собой маленький рот, двинулись до конца, упираясь в глотку. Горло сжалось в спазме, Феликс попытался отпрянуть, но другой рукой Грок крепко держал его за волосы.       Чанбин, всё это время неотрывно наблюдавший за происходящим, скрипнул зубами. Феликс не сопротивлялся, позволяя делать с собой что угодно, – как и положено шлюхе, коими были все русалки. Однако он делал это не потому, что хотел. Ему было страшно, а Грок, как обычно, заводился от вида полностью подконтрольной ему жертвы, неспособной оказать сопротивление.       Звон расколовшейся посуды эхом пронёсся по всему помещению. На несколько секунд за всеми столами воцарилась тишина. Головы всех присутствующих оборотней потрясённо повернулись к окровавленному лицу вожака, о которое Чанбин разбил тарелку. Осознав произошедшее, Грок взревел, вздымаясь. Чанбин поднялся следом.       - Как ты смеешь?!       - Ты давно перешёл все границы. В тебе ни чести, ни достоинства, ни лидерских качеств. Своим поведением ты позоришь себя и всю стаю. Я хочу выяснить достоин ли ты оставаться вожаком. Я бросаю тебе вызов.       Грок превратился первым – хребет горой выломался из спины, скелет перестраивался в форму огромного животного. Он не был похож на волка, скорее что-то среднее между волком и медведем. Чанбин был поменьше, но под его гладкой чёрной шерстью виднелись крупные мускулы.       Феликс в ужасе уставился на произошедшие метаморфозы.       Грок ударил первым, мощная лапа со стальными когтями со всего маху влетела в морду чёрного волка. Чанбин отпрыгнул, тряся головой, но тут же кинулся вперёд, метя зубами в шею. Грок поднялся на задние лапы, и тяжело рухнул вниз, придавив собой, попытался укусить в загривок, но Чанбин вырвался, ударив задними лапами в его вздымающийся от яростного дыхания бок.       От мощных прыжков полутораметровых животных сотрясался пол и звенели толстые цепи огромных люстр. Искажённые прыгающим светом тени сливались в одну, дублируя ход сражения и делая его более инфернальным. Яростные рыки гремели как раскаты грома – Феликс изо всех сил сжимал ладонями уши. Это мало помогало, но он ни за что не уйдёт отсюда, даже если полностью оглохнет. Не сейчас, когда Чанбин в опасности.       За сражением невозможно было уследить. Казалось, при таких габаритах звери не могут двигаться стремительно, но каждый сокрушительный удар тяжелейших лап с выпущенными стальными когтями, каждая атака массивной челюсти сменяли друг друга секунда за секундой. Ни победителя, ни проигравшего – бой шёл на равных.       Но вот всего лишь секунда, всего лишь удачно подобранный момент – и мощные челюсти медвежьеподобного оборотня вгрызаются в бок чёрного волка, вскрывая плоть и обнажая рёбра.       - Чанбин!       Оборотни, внимательно следящие за сражением, крепко схватили Феликса за руки, не давая помешать сражению.       Чёрный волк взвыл, тяжело отталкиваясь лапами. Ему удалось освободиться, но на боку зияла огромная рана, торчали сломанные кости. Продолжить сражаться в таком состоянии – полнейшее безумие.       - Чанбин…       Слёзы брызнули из глаз. Феликс не знал, что ему сделать, чтобы остановить происходящее, не дать Чанбину умереть. Он давно оглох, уши кровоточили, звуки сражения он мог распознавать только через вибрации, от которых дребезжали внутренности.       Манёвренность Чанбина сильно пострадала. Грок замедлился, больше не спеша, массивная пасть развернулась в кровавом оскале. Красные глаза на секунду мазнули по Феликсу, предвкушая скорую награду победителя. В этот момент Чанбин бьёт сам себя, ударяя задней лапой в бок. На пол летит выломанный кусок ребра. Волк набирает скорость перед последней атакой. Грок расслабленно принимает удар, отходя в сторону. Он не ожидает, что Чанбин приземлится, проехавшись животом по полу и окажется сбоку от него. Однако при этом он заваливается набок, открытой раной кверху. Это становится роковой ошибкой. Грок победоносно ревёт, тяжёлая лапа летит вперёд – раздробить противнику ещё больше костей. Но в этот момент Чанбин отталкивается задними лапами и прыгает, извиваясь поворачивающей направо дугой, выскальзывая из-под Грока. Это помогло ему оказаться зубами над шеей и укусить огромного оборотня за холку, оставаясь зубами глубоко под шерстью. Когти Грока погружаются в развороченный бок Чанбина, и тот делает отчаянный рывок головой.       Хватка на руках ослабла, и Феликс успел прорваться вперёд, но застыл от шока, поражённый увиденным: Чанбин несколькими мощными укусами-рывками вырывал кости прямо из позвоночника, ломая скелет. Грок уже после второго укуса не представлял больше опасности, будучи парализованным. Он угасал прямо на глазах. Кровь лилась из переломанного мощного хребта, красные глаза закатились, и он рухнул, затихнув навсегда.       Колени Феликса подогнулись, и он упал прямо в лужу крови.       Волк выплюнул шерсть и остатки костей, мяса и сухожилий. Выгнулся, превращаясь обратно в человека. Нельзя, ему нельзя, это может убить его!       Феликс, до сих пор оглушённый, завозился в скользкой алой луже, пытаясь подняться, но скользя и падая вновь. С трудом ему это удалось, он подбежал к Чанбину, но тот его проигнорировал. Его горящие глаза направлены в зал – где каждый из стаи, опустившись на одно колено, приветствует нового вожака.       - Хён, - Феликс схватил его под локоть. – Позволь мне помочь. Твой перелом… я могу залечить.       Пересохшие губы еле двигались, он плохо слышал даже свои слова. Голову разрывало адской болью, доводящей до тошноты. Чанбин отмахнулся, как от назойливой мухи. Феликс облизнул губы, ощутив на них чужую кровь. Вытер запястьем, но понял, что всё лицо забрызгано. Он был слишком близко, когда другому оборотню заживо выдирали позвоночник. Голова закружилась, содержимое желудка поднялось по пищеводу.       Чанбин наконец обратил на него внимание.       - Уходи.       - Я могу вылечить тебя, - снова попытался Феликс, но стальной взгляд был беспрекословней кнута.       - Я сказал: уходи. Тебе запрещено появляться на территории оборотней. Чей бы не был приказ. Нарушишь правило и тебя загрызут.       Феликс кивнул и, шатаясь, побрёл к выходу. Чанбин проводил его хмурым взглядом.       - Проследите за ним. Не допускайте, чтоб его заметили вампиры.       Отдав последнее распоряжение, он осел на пол, чувствуя, как в глазах темнеет от боли.

♱♱♱

      Джисон сидит на холодном каменном полу темницы, обняв себя за колени. Неизвестность вымораживала: что с ним будет дальше? что решит король? как там Чанбин? в безопасности ли Минхо?       Кончик носа вздрагивает, когда он чует знакомый запах с нотками мяты и свежих цветов.       - Минхо! – Джисон вскакивает и подбегает к прутьям решётки гораздо раньше, чем видит подошедшего вампира. - Минхо, ты в порядке? Тебе никто ничего не сделал?       - Со мной всё в порядке.       Он говорит без улыбки, но Джисон прекрасно разбирается во всех оттенках его голоса и понимает, что тот не врёт.       - Грок хочет повесить на тебя все убийства! Скажи ему, что это неправда!       Слепые глаза Минхо смотрят прямо на него.       - А если это правда?       - Что? – Джисон на секунду теряется. – Нет, этого не может быть. Определённо точно не может быть. Ты не смог бы нарисовать такие узоры из крови. При всех твоих навыках, это невозможно.       - Ты прав, - Минхо слегка дёргает уголками губ. - Но это не значит, что я полностью непричастен. Что будешь делать?       Джисон сжимает в кулаках ледяные прутья решётки.       - Я никогда не пойду против тебя.       Глаза Минхо тускнеют.       - Очень жаль. Тогда я ничем не смогу тебе помочь.       Джисон кусает губы, теряясь в догадках из-за нового непредсказуемого поведения Минхо. Тот ведёт себя очень странно. И Джисон готов был покляться, что ему очень больно. Больно уже очень-очень давно, но только сейчас он слегка приоткрывает маску, случайно или специально показывая то, что скрывается за ней.       - Зачем тебе это? Зачем ты пытаешься настроить меня против тебя?       - Потому что ты должен будешь убить меня, когда всё это закончится.       Лицо Джисона вытягивается. Сердце проваливается куда-то под желудок. Руки соскальзывают с металлических прутьев.       - Что ты несёшь?       - Ты был нужен мне только для этого.       Джисон жмурится, пытаясь собрать мысли воедино. Неправда. Минхо зачем-то пытается манипулировать.       - Я не знаю что там происходит в твоей башке, но ты ошибаешься, думая, что я буду играть по твоим правилам, - он вновь хватается за прутья решётки и смотрит исподлобья. - Ты не сможешь использовать меня. Но я люблю тебя, я верен тебе в любых обстоятельствах, поэтому я убью любого, Минхо, только скажи. Я всё ради тебя сделаю, даже себе в ущерб! Но я никогда и ни за что не посмею навредить тебе.       Минхо остаётся невозмутимым. Его маска снова на месте. Отлично, значит, Джисон угадал с направлением.       - А другого ты найти не сможешь, не так ли? Ты слишком древний, ты по-настоящему бессмертен, твои инстинкты не позволят кому-либо приблизиться к тебе. Кроме меня. Я единственный, кому ты можешь доверять, я единственный, рядом с кем ты можешь быть слабым.       Минхо молчит, проглатывая его слова. Даже его дыхание остановилось, он будто впал в анабиоз. Джисон улыбается, продолжая.       - Благодарю, что рассказал о конечной цели своего плана. Теперь я буду тебя защищать. Я не позволю тебе умереть.       Минхо сжимает челюсть, отмирая.       - Я приказываю…       - Не, не сработает, - гордо скалится Джисон. – Я не пил Прозрение. В ту ночь, как тебя увидел, решил, что хочу быть трезвым. Для приличия сделал вид, что пью, но потом всё выплюнул. Это хорошо вы конечно придумали тогда – травануть оборотней через их любимое бухло.       Минхо отшатывается, глядя широко распахнутыми глазами. Промаргивается, пытаясь прийти в себя. От шока молчит с минуту, не в силах ответить что-либо.       - Просто иди сюда и обними меня, - Джисон понижает голос до шёпота. - Я буду с тобой до конца. Слышишь?       Минхо загипнотизировано двигается вперёд. Без труда находит и ломает замок. Неуверенно тянет вперёд руки, то ли слишком сбитый с толку и неспособный самостоятельно найти Джисона, то ли желающий, чтобы тот сам сделал первый шаг. Когда Джисон обнимает его, он утыкается носом ему в шею, рвано выдыхая. Чёрная длинная мантия, повисшая на плечах Минхо, наполовину накрывает их обоих.       - Ты – моя самая большая ошибка, - выдыхает Минхо в плечо Джисону. - Я не знаю, что мне с тобой делать.       - Неа, - Джисон качает головой и ерошит его волосы. - Я – лучшее, что случалось в твоей жизни. Я и есть твоя жизнь.       Минхо вздыхает, обнимая крепче на несколько секунд, и отстраняется.       - Уходи отсюда. Я не смог уговорить короля оставить тебя в покое. Прости. Из-за меня у тебя проблемы.       - Эй, нет, - Джисон берёт его за руки. – Я преодолею всё вместе с тобой. Ради тебя.       Минхо закрывает глаза, разрешая поцеловать себя в веки, - самое доверительное и интимное, что может позволить слепой вампир.

♱♱♱

      - Уберись тут, - Хёнджин встречает на пороге своей спальни.       Чанбин входит внутрь, осматривая комнату и не замечая никакого беспорядка.       - Что именно убрать?       Хёнджин кивает головой в сторону кровати, вытирая мокрые руки бархатным полотенцем. Чанбин обходит высокую пышную кровать с балдахином и видит лежащего на полу Феликса. Сначала не понимает, замечая на нём странные узоры, которые выглядят так, будто всё тело покрыли татуировками. Подойдя ближе, Чанбин поперхнулся, осознав наконец, что на бледной коже тонкими иглами были вырезаны множество слов неприличного содержания. Во рту пересыхает, сердце бьётся тревожно.       - Хёнджин, это переходит все границы. Что он тебе сделал?       Хёнджин, стоящий у зеркала, стягивает волосы в хвост и оборачивается к нему.       - Он всё это заслуживает. Предатель и убийца, как никак.       Чанбин прикладывает пальцы к сморщившемуся лбу. В висках пульсирует тупая боль. Кого убил Феликс, будучи русалкой? Мог ли он убить кого-то важного для Хёнджина? Или же?..       - Это был Феликс? Феликс убивал вампиров?       Хёнджин смотрит на него оскроблённо, держа в руках диадему, что собирался надеть на голову.       - Ты сам-то понял, что ляпнул? Этот малыш силён лишь в своей русалочьей форме, а будучи человеком он и против щенка не выстоит.       - Тогда за что ты так с ним?       Глаза Хёнджина сужаются.       - Все русалки – убийцы, Чанбин. Ты же это хорошо знаешь.       Чанбин поджал губы, проглатывая болезненный комок в горле. Закончив марафет, Хёнжин направляется к двери спальни.       - Чтобы к моему возвращению тут всё было чисто. Русалку положи в ванну и насыпь соль.       Чанбин несколько секунд стоял в тишине, не решаясь перевести взгляд вниз. Он впервые за долгое время остался с Феликсом наедине. Волчьи инстинкты, троекратно усилившиеся после его смены статуса, душили, заставляя позаботиться о том, кто так дорог сердцу. В конце концов он может себе это позволить – это приказ Хёнджина.       Стискивая зубы, Чанбин опускается на колени рядом с лежащим без сознания парнем. Нежная гладкая кожа опорочена страшными надписями. Хёнджин наносил их беспорядочно, соблюдая только расстояние между ними, чтобы слово не слилось с другим. «Убийца», «омерзительный», «испорченный», «подделка», «шлюха». Что Феликс сделал, чтобы заслужить всё это?       Грудь сжимается, будто резко перестаёт хватать воздуха. Чанбин зажмуривается и хватается за покрывало, тяжело дыша. Волк требует рвать и метать. Феликс предал его, нанёс рану, которую он никогда не забудет, однако Чанбин никогда бы не посмел поднять на него руку. Никогда бы не изуродовал его тело.       Он приносит тазик с прохладной водой и несколько полотенец. Дрожащие руки мешают приступить к обработке ран. Чанбин несколько раз сжимает и разжимает кулаки, пытаясь вернуть полный контроль над мышцами. Мокрое полотенце наконец прикасается к чужому телу, смывая кровь. Однако вырезанные буквы тут же переполняются новой и приходилось промывать раны снова и снова.       Спустя какое-то время Чанбин вздрогнул, услышав сиплый стон, и замер, боясь вновь прикоснуться. Сейчас, когда Феликс в сознании, обработка ран будет приносить ему ощутимую боль. Перенеся всё напряжение в челюсть, Чанбин продолжил выполнять свой приказ. Феликс выдыхал сквозь зубы, не открывая глаз, и его мышцы каменели каждый раз, стоило полотенцу снова приложиться к израненной коже. Чанбину хотелось поскорее закончить, вены на ладонях вздулись от прикладываемых усилий – он изо всех сил старался сделать прикосновения неощущаемыми. Под смывшимися скоплениями крови проступали новые страшные слова.       Закончив, Чанбин утёр пот со лба.       - Мне надо положить тебя в ванну. Не сопротивляйся.       За последнюю неделю Чанбин успел забыть насколько лёгкий Феликс и на секунду испугался, что прикасается к призраку. Феликс не открывал глаз – то ли не было сил, то ли до сих пор старательно выполнял приказ ни в коем случае не пересекаться взглядом.       Чанбин взял в руки большую прозрачную банку с кристаллами морской соли. Закусив губу, опустил обратно на бортик ванны. Пусть сначала хотя бы немного придёт в себя.       Спустя двадцать минут ресницы Феликса вздрагивают. Он ворочается в ванне, меняя позу. Всплеск мутной воды брызжет ему в лицо, заставив сморщиться. Чанбин снова берёт банку. Останавливается, видя, как взгляд русалки припечатывается к содержимому под стеклом.       - Да. Будет больно.       Чанбин открывает крышку. Руки тяжелеют, будто банка весит не пятьсот грамм. В последний момент рука дёргается и кристаллы попадают Феликсу на руку. Тот дёргается, шипя.       - Если больно, вылезай. Ты не обязан это терпеть. Я знаю, что к тебе вернулись силы, ты долгое время провёл в воде и, если очнулся, значит, тебе уже лучше.       - Ты нарушишь приказ, если дашь мне выбраться.       - Приказа удерживать тебя в воде не было.       Феликс никак не реагирует. Чанбин стискивает зубы и высыпает всю банку в воду. Феликс лежит неподвижно, будто ничего не случилось. Затем дёргает ногой, рукой. Губы приоткрываются, рот втягивает воздух. Тонкие вены напрягаются на лбу и на шее. Он запрокидывает голову, жмурясь, кадык резко дёргается и застывает. На глазах выступают слёзы, но он не издаёт ни звука, проявляя сумасшедшую выдержку.       Чанбин чертыхается и вытаскивает его из воды. Выносит из спальни в ванную комнату, опускает в ванну и поливает водой из душа, смывая соль. Феликс не прекращает дрожать, его искусанные губы кровоточат. Он пытается что-то сказать, отталкивая его руку с душевой насадкой.       - Не надо. Верни меня.       - Ты не заслуживаешь всего этого.       - Заслуживаю.       Чанбин поворачивает кран, заглушая шум воды.       - Хватит строить из себя жертву! Это не сработает, я не буду спасать тебя. Всё это бесполезно, Феликс.       Феликс стеклянными глазами куклы смотрит перед собой.       - Я не хочу, чтобы меня спасали. Верни меня в ванну, Хёнджин разозлится.       Чанбин отбрасывает ручной душ и тот с грохотом падает, ударяясь о край ванны.       - Я не понимаю, почему Хёнджин так жесток.       - У него разбито сердце, - тихо отвечает Феликс.       - У меня тоже, но я же не…       Лицо Феликса вытягивается, ресницы вздрагивают. Он втягивает голову в плечи, скрючивается, обнимая себя за колени и пряча лицо.       - Тебе лучше уйти. Я сам дойду до ванны.       Чанбин смотрит на него сверху вниз, тяжело сглатывая. Из него будто заживо вырывали сердце. Феликс прав: ему стоит уйти, пока ещё он может соображать адекватно. Иначе внутренний волк, не выдержав сложные мучительные эмоции, накапливающиеся на протяжении длительного времени, вырвется наружу и наделает много ошибок.       Выйдя в коридор, Чанбин остановился, приложив руку к груди, где бесновалось сердце. Нельзя больше встречаться с Феликсом, это может свести его с ума.       - Осмысляешь своё жестокое отношение к тому, кто спас тебе жизнь?       - Твою луну!       Чанбин резко выпрямляется, видя рядом с собой Минхо. Тот поворачивает к нему голову, пугая слепым взглядом белёсых глаз, направленным точно на него, как самонаводящийся прицел.       - Так что надумал? К каким выводам пришёл?       - Не понимаю о чём Вы.       - Этот мальчик спас тебе жизнь, а ты ведёшь себя так, будто это вообще ничего не значит.       - Я всё ещё не понимаю о чём Вы.       - Феликс вытащил тебя из моря, когда ты тонул, упав с корабля. Это было на Дне рождения Хёнджина.       Чанбин хмурится недоверчиво и громко фыркает.       - Русалка, спасающая жизни? Не смешите, Ваше Высочество.       - Он влюбился в тебя в тот вечер. С первого взгляда. - Невозмутимо продолжил Минхо. – Нет никого преданней и покорней, чем влюблённая русалка. Он готов отдать за тебя жизнь. А ты так с ним поступаешь. Совсем не ценишь того, что имеешь.       - Русалки не влюбляются. Они влюбляют в себя и убивают.       - Русалки убивали людей, оборотней и вампиров лишь по одной причине – в целях самозащиты. Король распустил лживые слухи о русалках в целях пропаганды. Чтобы вы, оборотни, не подозревали о том, что, вылавливая русалок и отправляя контейнеры с ними королю, способствуете изготовлению оружия против самих же себя. Русалочьи слёзы – важный ингредиент Прозрения, опасного яда, подчиняющего волю оборотней.       - А, это те сказки, которые повторяет Джисон? – хмыкает Чанбин. - Не знал, что Вы, Ваше Высочество, тоже в них верите. Оборотней невозможно подчинить.       - Но ты же подчиняешься.       - Потому что я люблю Хёнджина.       - Неужели? – щурится Минхо. - Может, ещё скажешь, что ни разу не сомневался в своих чувствах? Что никогда не ощущал будто душа скована в цепях? Будто никогда не сбегал на крыши, ближе к небу, чтоб хотя бы на час ощутить иллюзию свободы?       Взгляд Чанбина тяжелеет.       - Что Вам от меня надо?       - Я многим обязан Феликсу. И я не могу смотреть, как он страдает. Он и без того слишком много страдал за всю свою жизнь. Он заслуживает счастья. И ты тоже заслуживаешь, каким конченным бы ты не был.       Чанбин сглатывает.       - Моё счастье – быть с Хёнджином. И обеспечить его счастье.       Минхо ухмыляется.       - Тогда ты сильно оплошал. Хёнжин никогда больше не будет счастлив. Ты даже не заметил, когда он перешёл точку невозврата. А всё почему? Ты не чувствуешь его. Вы не связаны сердцами и душами. Поэтому ты многого не знаешь и не замечаешь. В том числе не знаешь зачем Хёнджину нужен Феликс. Узнать это было бы неплохо. Может, хотя бы расследование сдвинулось бы с мёртвой точки.       - На что Вы намекаете?       Минхо проигнорировал и продолжил говорить, склонив голову набок и продолжая прожигать своим слепым взглядом насквозь.       - Зато ты чувствуешь Феликса. Ты не спишь по ночам, потому что он не спит. Ты не можешь обрести покоя, потому что он не может. Ты продолжаешь заботиться о нём, даже проклиная. Потому что любишь.       Дыхание Чанбина участилось.       - Потому что он околдовал меня.       - Сам же говорил, что это невозможно. Оборотни никому не подчиняются. Их воля непокорна. Они подчиняются только в одном случае – если встречают своего истинного. Интересно получается, не так ли?       Чанбин сдерживает едкие оскорбления, что рвутся наружу. Минхо сумасшедший, не стоит его слушать. Впрочем, тот сам обрывает разговор.       - Я устал вести беседу с тупым бревном. Не думал, что ты настолько тормоз. Что ж, ты волен мне не верить. Я знаю, что ты склонен верить поступкам больше, чем словам. Проверь Феликса. Устрой ему ловушку. Сделай вид, что нападаешь. И увидишь – он не будет защищаться. От тебя он будет готов принять, что угодно.       Минхо разворачивается, взмахивая плащом, но останавливается на пол пути.       - Ах да. Не знаю насколько это для тебя важно, но Джисон сбежал из тюрьмы.       Чанбин провожал его опешившим взглядом, не веря своим ушам. Почему Джисон сбежал? Если он невиновен, его бы отпустили. Он не верил, что Чанбину удастся убедить короля?       Или же он действительно был предателем.       В глазах стремительно темнеет. Этого не может быть, но это похоже на правду. Иначе Минхо не стал бы сообщать, он помог бы Джисону скрыться и благополучно уйти за территорию замка. Кровь закипает в венах, кости ломаются. Он несётся вперёд, подгоняемый ураганом чистейшей ярости. Мыслей в голове не остаётся. Он слишком много думал и чувствовал. Он устал. Сейчас остаётся лишь выполнить приказ и покончить с этим раз и навсегда.       - Хён! – окликают по дороге.       Уличный ветер бьёт в морду. Он следует путеводной нити чёткого запаха. Джисону не удастся уйти от него. Тот в ужасе распахивает глаза, не смея превратиться. Он слишком слаб, чтобы перечить альфе.       Зубы глубоко вошли в плоть, раздробив кость. Чанбин не сразу понял, что укусил, повалив на землю, не Джисона, а кого-то, кто встал на пути. Нежная сладковатая кровь заполнила пасть. Запах с нотками морского бриза, жасмина, парного молока и окаменелостей проник в ноздри. Феликс. Он укусил Феликса.       Чанбин замер в ужасе, не понимая, что делать. Феликс обнимал его за шею, одновременно удерживая и держась за него. Если он неосторожно двинет челюстью, застрявшей в плече, - вырвет кусок мяса из плоти. Нужно сейчас же освободить его.       Чанбин максимально осторожно разжал челюсть, боясь сдвинуться в сторону хотя бы на миллиметр. Превратился обратно прямо над Феликсом, наплевав на то, как отвратительно выглядят эти метаморфозы – всё равно тот не видит ничего, ослеплённый болью.       - Зачем ты это сделал?       Феликс дышит глубоко и прикрывает рану рукой, кровь сочится сквозь маленькие пальцы. Смотрит расфокусированным взглядом и еле шепчет.       - Ты говорил, что самое страшное для тебя – навредить Джисону. Я не мог поступить иначе.       Чанбина ведёт в сторону. Он еле удерживает себя на руках, чтобы не упасть сверху на Феликса.       Феликса, который избавил его от самой страшной ошибки в жизни. Феликса, который спас Джисона.       И это ещё не всё - весь гнев Хёнджина он принял на себя. Хёнджин с самого начала не был мягок с ним, а узнав об измене, все чувства вымещал на Феликсе. Чанбин не получил никакого наказания - всё досталось Феликсу. Даже если у него были возможности сопротивляться, избежать очередного наказания, Феликс ни разу не попытался пойти против Хёнджина. Даже зная, что Чанбин больше не поможет. Даже зная, что надежды нет. Он каждый день терпел пытки, каждый день испытывал боль и унижения.       Чанбин опускает взгляд на рану с открытым переломом. Феликсу надо помочь. Ему больно. Но как на зло, в голове только тупое гудение и нет ни одной идеи как оказать первую помощь.       Джисон опускается рядом на колени, снимает с себя футболку и рвёт пополам, чтобы сделать повязку.       - Я отнесу его в больницу.       Чанбин тупо смотрит в лицо Феликсу, не моргая. Тот бледен, взмокший, со слезами на глазах. Феликс без каких-либо сомнений бесстрашно бросился ему наперерез. А Чанбин не успел вовремя среагировать и ранил его. Он ранил Феликса.       Пальцы зарываются в землю, из глотки вырывается глухое рычание. Голова кружится, а внутри свалка как после землетрясения, все органы всмятку. Горло сдавливает спазмом.       Почему Феликс так поступает? Почему день за днём терпит мучения? Почему он готов рисковать собой? Что его мотивирует? Разве есть на свете чувство, способное заставлять кого-либо безропотно переживать страдания снова и снова, день за днём?       Это не любовь. Или не только она.       Феликс уже пытался убить себя, прыгнув со скалы. И то, что происходит сейчас – продолжение этой попытки. Феликс верит, что заслуживает смерти.       Поднявшись с земли и даже не отряхнувшись, Чанбин помчался к замку.       - Расскажите мне всё, что о нём знаете.       Минхо поднимает голову и откладывает лейку, из которой поливал горшок с красной азалией.