Я люблю тебя, я убью тебя

      Чанбин спешил к северным замковым воротам, предчувствуя грызню. Он находился в совершенно другой части замка, но сверхчутьё волка-альфы само привело его к сражению у ворот.       Серо-коричневый волк с тонкой талией дрался не на жизнь, а на смерть. Однако в его действиях не было истинной агрессии, он был свиреп, но не кровожаден. Сам облит кровью, но предпочитает защищаться, а атакует по минимуму.       — Хватит.       Чанбин продолжил наблюдать за волком, теперь понимая, что тот явно тянул время, ожидая появления вожака. Знакомый запах щекотал нос. Память подсказала кто перед ним ещё до его обратного превращения.       — Проведи меня на аудиенцию к Его Величеству.       — Оденься для начала, — фыркает Чанбин, видя, насколько сильно покорёжено тело Сынмина: содранная кожа болтается ошмётками, кровь заливает полученные раны и покрывает старые, но всё ещё свежие шрамы. Его тело не успевает исцеляться, а значит он каждый день участвует в опасных для жизни схватках. — А теперь к лекарю.       Сынмин поправляет воротник кожаного комбинезона, собранного из частей, скрепленных друг с другом крепкими молниями — подобная конструкция позволяла как быстро раздеться, так и быстро одеться.       — Ты прекрасно видишь, что я держусь на ногах. Мне не нужен лекарь. Отведи меня к королю.       — Ты собираешься идти к вампиру, весь облитый кровью?       — А ты чувствуешь, что я сильно воняю? Комбинезон впитывает запахи, хватит тянуть время. Веди.       Сынмин был не в том положении, чтобы командовать. Чанбин помнил о его гордом характере, однако тот не был безрассуден. Выдвинутая вперёд крепко сжатая челюсть, глаза, горящие стальным огнём, и глубокое дыхание вдобавок к волевой осанке и неразжимающимся кулакам — у Сынмина было множество ранений, но его самоконтроль впечатлял. Он не отводил взгляд, и Чанбин при желании мог прочесть в его глазах глубоко скрытое отчаянье, позволяющее вести себя настолько дерзко.       — Ты знаешь что это такое, когда ради своей стаи ты готов на всё. Я не уйду отсюда, пока не поговорю с королём. Чего бы мне это не стоило.       Чанбин молча кивнул и развернулся к замку.       — Что у вас случилось?       Сынмин придерживался стены, пока поднимался по лестнице. Его дыхание сильно сбилось, напоминая плохо сдерживаемый хрип раненного зверя, однако он всё равно ответил:       — Мы больше не справляемся. Диких вампиров всё больше. На этой неделе мы потеряли пятерых членов стаи.       Волосы на загривке встают дыбом. Чанбин с трудом сдерживает себя. Это не его стая, но тревога электрическими волнами всё равно проносится по телу.       — Ты надеешься уговорить Его Величество помочь вам?       — Мне больше ничего не остаётся.       Чанбин зашёл в королевские покои первым, чтобы проверить в порядке ли король и предупредить о госте. Сынмин вошёл сразу же после разрешения, никак не отреагировав на практически полную темноту в спальне, не позволяющую разглядеть ничего, кроме силуэта лежащего на кровати вампира и королевы, сидящей рядом с ним. Спёртый застоявшийся воздух ощущается ещё тяжелей из-за густого переплетения запахов многочисленных благовоний, расставленных по всей спальне.       — Мы контролируем ситуацию, — сразу же отмахнулся король, услышав его сообщение. — Всех вампиров на городской территории ловят и отправляют в трущобы.       — Где они убивают невинных людей и мою семью.       — Это не относится к полномочиям королевского двора.       Чанбин провёл языком по верхнему ряду зубов: Сынмин до сих пор держится гордо, хотя пришёл просить о помощи и унижаться. Непохоже на последний шаг полностью отчаявшегося. У него явно припрятан козырь в рукаве.       — Так же, как и не относится к полномочиям органов правопорядка со стороны человеческого правительства, — прищуривается Сынмин. — Но именно вы сгоняете вампиров в трущобы, значит и ответственность за их поведение на этой территории лежит на королевстве.       Король никак не прокомментировал его слова.       — В конечном итоге ситуация в трущобах станет вашей проблемой, если мы перестанем справляться. Только благодаря работе церкви и моей стае ситуация не выходит из-под контроля, хотя остаётся крайне критической. Если мы отступим, бешенных вампиров станет так много, что никакие трущобы не сдержат. Вы действительно верите, что какой-то там забор с высоким напряжением удержит сотни вампиров-зомби?       Король продолжил лежать без движения, игнорируя слова гостя.       — Хорошо, — Сынмин устал ждать ответа. — Тогда что будет думать правительство, если узнает, что именно Вы запустили наркотическую эпидемию?       Чанбин с интересом глянул на Сынмина, начиная наконец понимать что именно он собирается использовать, чтобы заставить короля действовать в его интересах.       Король наконец отмер.       — Эти слухи давно не новость. Все оппозиционные СМИ уже со всех сторон обмусолили все теории и домыслы на этот счёт. Ещё раз: эпидемия в трущобах — не проблема королевского двора.       — Значит станет, — глаза Сынмина сверкнули недобро. Он опускает руку в карман комбинезона и достаёт пробирку, демонстрируя королю. — До сих пор люди не знали, что наркотическая эпидемия и эпидемия вампиризма — не разные эпидемии. Это две стадии одного и того же заболевания. Как думаете, что будет, если люди узнают о таком интересном побочном эффекте популярного наркотика?       Чанбин недоумённо смотрит на тёмную жидкость в пробирке. Как такое возможно?       — Мы взяли анализ крови у одного из убитых вампиров и нашли много интересного, — Сынмин взбалтывает пробирку и открывает крышку, позволяя всем присутствующим в комнате учуять запах. — Например, что ДНК диких вампиров — это мутировавшее человеческое ДНК. А затем мы проанализировали состав наркотика «Прозрение» и также нашли много интересного. Например, наличие чистой вампирской крови в составе, которая как раз и провоцирует мутацию.       Король прикрывает веки и долго лежит, не двигаясь.       — Что ж, думаю, вы не первые, кто провёл подобные тесты. Человеческие мафиозные банды много раз пытались копировать наш наркотик, чтобы продавать подделки на подпольном рынке. Но вы первые, кто смог разгадать один из главных компонентов. Похвально. Что дальше?       — Дальше мы обнародуем результаты исследований во всех СМИ разом и откроем людям глаза на происходящее.       — И кто же вам поверит? Вам, безродным щенкам? Глупым юнцам, непонимающих политических основ и устоев общества?       Сынмин выдержал паузу, позволяя уничижительным словам упасть в никуда.       — Люди — что правительство, что обычные граждане — будут на нашей стороне, когда увидят, что именно мы — те, кто их защищает. Мы уже сотрудничаем с полицией и погранпостами, мы утвердили наш авторитет среди влиятельных людей и политиков. Если вы не предпримите никаких действий, ваш авторитет сильно упадёт. Вы потеряете свою легитимность.       Чанбин зажевал щеку, ожидая дальнейших действий. Король снова замолчал надолго, заставляя Сынмина нервничать.       — Я всё ещё не вижу поводов вмешиваться. Ты задумал выступить против системы, не имея полного представления о том, как она работает. Нельзя остановить наркооборот, пропагандируя то, что и так всем известно — не имеет значения насколько страшен негативный эффект от наркотика, будь то обычная зависимость и летальный исход или же мутация организма. Это остаётся устойчивой константой, а своими действиями вы лишь повысите интерес, дав дополнительную рекламу. Как много глупых любопытных людей захочет попробовать лёгкий способ превратиться в другое, более сильное и мощное существо? Я понятно объяснил почему твои действия нелепы и неэффективны, юноша?       Сынмин опустил голову, сжав кулаки. Чанбин вздохнул, готовясь проводить его на выход.       — То есть Вы будете ждать, когда беспорядки выйдут за пределы трущоб? И только тогда соизволите вмешаться?       — Я думаю ты достаточно умён, чтобы понять, что это будет более целесообразно для королевского двора.       Король жестом объявляет окончание беседы, но Сынмин не готов уходить. Чанбин слышит глухое рычание и в следующую секунду Сынмин уже у кровати короля. Однако ничего больше предпринять он не может — один вампирский коготь упирается в сонную артерию, другой в подключичную, третий в паховую. Сынмин замирает, понимая, что от стремительной гибели его отделяет всего одно неосторожное движение или всего один неосторожный выдох. Чанбин наклоняет голову, пытаясь понять, нужно ли ему вмешаться. Скрюченные старческие пальцы короля дёргаются и в следующий миг он смачно закашливается.       — Дорогой! — вскрикивает молчащая до сих пор королева.       Король хрипит и заходится в кашле, способном вытолкнуть наружу лёгкие. Сынмин, учуявший запах, тщательно замаскированный благовониями, подбирается ближе и распахивает халат на груди старика-вампира. У всех присутствующих оборотней перехватывает дыхание от смердящей вони гниения и разложения.       — Почему Вы ещё живы? — Сынмин отшатывается от постели короля, в неверии глядя на полуживой труп.       — Пошёл вон, — шипит королева, едва не бросаясь на него. — Чанбин, разберись с ним!       В коридоре Сынмин выжидательно присматривается к действиям Чанбина, но в итоге расслабляется, понимая, что ему ничего не грозит.       — Почему не убьёшь меня? Я же узнал секрет короля.       — Это не моё дело, — фыркает Чанбин. — Я не его соулмейт, он не может меня контролировать. Что будешь делать дальше?       — То же, что и до этого. Бороться.       — И проводить компанию по подрыву авторитета короля? — хмыкает Чанбин. — Разве не глупо было вот так вот палить свои планы?       — Глупо было не верить в возможности людей. Не надо их недооценивать. Люди устали от донорского рабства. Если в твоих интересах сохранить легитимность короля, помоги нам. В противном случае вы спровоцируете революцию.       Чанбин фыркает, пропуская его вперёд. Сынмин останавливается, бросая через плечо:       — Кстати, Джисон у нас. С ним всё в порядке. Но, сам понимаешь, вряд ли он будет в полной безопасности, потому что он не сидит без дела и активно участвует в зачистках.       — Я в нём и не сомневался, — улыбнулся Чанбин. — Но спасибо, что сообщил.       Сынмин покинул территорию замка и Чанбин наконец выдохнул. Что ж, одной головной болью меньше. Он хотя бы знает, где Джисон и как с ним связаться, теперь не нужно тратить лишние силы на его поиски. А всё, что происходит в королевстве, все эти большие политические игры — не его дело. Он соулмейт Хёнджина и вожак стаи. Но прежде всего — он влюблён. Поэтому может отложить все дела на потом. Он и без того слишком долго протянул, копаясь в новых теориях расследования и параллельно решая проблемы в стае — не все подопечные сразу же полностью признали его авторитет. Этого следовало ожидать, учитывая, что в прошлом у него не со всеми были гладкие отношения. Однако всего лишь пара показательных драк и несколько демонстраций силы вожака, которую каждый оборотень чувствует на физическом уровне, — и все конфликты в стае сглажены. На данный момент он достаточно свободен, чтобы заняться личным. Чтобы наконец вернуться к тому, что он так старательно избегал. Чтобы наконец-то обратить внимание на кровоточащее сердце и вынуть его наружу, принося в жертву. Не важно, примет ли Феликс такое подношение. Важно, что он наконец узнает о его чувствах. И дальше будет решать может ли он дать Чанбину шанс.

♱♱♱

      Его сшили из лоскутов, набили жизнью, как пустую тряпичную куклу. Болела каждая клеточка тела, боли было столько, что он попросту перестал её замечать. Зато он жив, зато он получил ещё один шанс. Он может исполнить свою мечту, он может снова увидеть своего воина — нужно только отблагодарить своего божественного спасителя, ниспославшего надежду. Его неравнодушного милостивого спасителя, потребовавшего совсем крохотную плату в обмен на жизнь и мечту — всего лишь принести цветы. Те самые цветы, которые растут в садике Феликса. Его любимые цветы.       Феликс сомневался, что сможет нормально передвигаться в воде. Боялся, что море отвергнет его, как чужеродный предмет, выкинет на берег грязным мусором. Но в воде он почувствовал себя лучше. Он плыл, придерживаясь тёмного дна и не поднимаясь в те места, где много света. Напрягал все ощущения, чтобы прощупывать вибрации морского пространства и определять есть ли на пути опасность. Рисковал, влезая в бурные потоки, — он мог из них не выплыть, зато они помогали передвигаться быстрей и обеспечивали безопасность, поскольку все рыбы от мала до велика и тем более русалки старались избегать эти течения. Он справится. Нужно всего лишь принести цветы. Сорвать и принести цветы. Цветы, которые никогда и не нужны были никому, кроме него. Он их нашёл, он их вырастил, он о них заботился — нет ничего страшного, если он заберёт их с собой. Никто ему не помешает.       Вибрации внезапно меняют тон, разбавляясь ритмичным гудением. Где-то вдали раздался свист. Феликс замер на миг, вчувствовавшись в колебания воды. Кто-то приближался к нему.       Он меняет направление, стараясь скрыться там, где потоки замаскируют те изменения воды, которые он вызывает своим передвижением. Однако стоило только выплыть обратно в свободные воды, как чужеродные вибрации снова усилились. Кто-то целенаправленно преследовал его. Позвоночник сжало дрожью, сердце забилось встревоженно. Ему осталось всего ничего — вон уже виднеется каменный грот, рядом с которым он разбил свой садик. Всего чуть-чуть, ему хватило бы ещё пары минут, но, как обычно, ему не везёт. Он конченный неудачник.       — Бей чужака!       Феликс разворачивается лицом к братьям.       — Ты?! Как это возможно?       — Отец сказал тебя сожрали акулы!       Феликс отворачивается, зажмуриваясь.       — Оставьте меня в покое. Вы меня больше не увидите.       Один из братьев выплывает вперёд и делает круг вокруг Феликса, разглядывая его.       — Мне неважно, как ты выжил, — шипит другой брат. — Ты нам больше не родня. Сейчас ты — чужак. И ты прекрасно знаешь, что мы делаем с чужаками на нашей территории.       Феликс сглатывает и заносит руку за спину. Там, в сумке из водорослей, обвязанной вокруг пояса, хранился кинжал, который дал ему его всемогущий спаситель. На крайний случай — чтобы он мог защитить себя. Однако выхватить оружие он не успевает из-за первого выпада, который пропускает, не сумев вовремя среагировать. А на что он надеялся? Он никогда не мог опередить братьев. Русалки окружили его, унося в водоворот конечностей, хвостов, когтей и зубов, оставляющих на теле синяки и раны. Его тащили к морскому дну, поднимая вверх морской ил и песок. Клубы мелкой грязи ухудшали видимость. Феликс зажмурился и наугад полоснул когтями, на время ослабив частоту чужих ударов.       — Ты что, думаешь, сможешь сопротивляться нам? — прошипел кто-то прямо над ухом. — Ты всегда был слабее тощего малька! Сдайся и прими свою судьбу! Ты должен сдохнуть!       Спину обжигает широкий росчерк и Феликса буквально располосовывают когтями со всех сторон. В отчаянье он прикрывает лицо руками, пытаясь защитить хотя бы глаза. Вот и всё. Вот так он потеряет свой единственный шанс. Он действительно никчёмен. Всегда был и остаётся слабым. Его спаситель зря на него надеялся.       Феликс вздрагивает, понимая, что ему нельзя сдаваться. Он обязан принести цветы тому, кто спас его жизнь. И он ещё не использовал все свои возможности — у него есть оружие. Да, он медлителен, неповоротлив и слаб физически, однако у него всё-таки есть преимущество — он прекрасно знает куда бить, чтобы было больнее. Он выучил это наизусть на собственном теле после десятилетий физических унижений. Он безошибочно может определить все слабые точки русалочьего тела.       Пользуясь тем, что вода вокруг из-за грязи и крови стала мутной и братья бьют его почти наугад, Феликс выхватывает кинжал и делает оборот вокруг своей оси, полоща направо и налево. Сейчас важно успеть нанести как можно больше ран прежде, чем оружие выхватят из его руки. Это случилось быстрее, чем он ожидал. Однако братья оказались сбиты с толку раздавшимся болезненным шипением — Феликсу удалось кого-то сильно ранить. Пока они пытались определить, что случилось, он свечкой выплыл из круга нападавших наверх и, оказавшись за их спинами, в более чистой воде, принялся методично раздавать удары, стараясь каждому нанести увечье, способное на какое-то время вывести из равновесия. Внутренняя сторона локтя, живот, хвостовой плавник, запястье, кадык, жабры, висок — Феликс видел только эти точки, навсегда связанные в воспоминаниях с полученной сильной дезориентирующей болью. Братья оказались сбиты с толку и слепо возились в мутных клубах грязи и крови, случайно задевая друг друга вместо него. Однако у них высокая физическая выносливость, они быстро справятся с болью и придут в себя, поэтому Феликс, не теряя ни секунды, поднял со дна свой кинжал. Перед глазами проносилась вся жизнь, сотканная из боли, крови и хрустящих костей. Все годы унижений, страха и отчаянья. Феликс перестал понимать, что делает, рука двигалась будто отдельно от тела, глаза застилала алая пелена.       Над плечом что-то пролетело, чудом не задев. Феликс оборачивается, не чувствуя страха, даже видя стремительно подплывающих к нему отца с матерью. Отец с выпученными глазами, вздутыми венами, раздувающимися жабрами и раскрытым широким веером плавником, не вызвал совершенно никаких чувств. Феликс помнил только бесчисленные испытания на прочность, которым тот подвергал в надежде, что что-нибудь из невыполнимых миссий его наконец-то прикончит.       — Я убью тебя, изменник!       Отец трясётся от гнева, ловит падающее на дно копьё и направляется к Феликсу, метя в него остриём. Феликс бьёт хвостом, задевая участок его хвоста у самого плавника, и после того, как отца заносит в сторону, хватается за копьё, чувствуя в себе невероятный подъём силы, и вырывает оружие из сильной руки. Мать вгрызается в плавник Феликса, но тот не чувствует отупляющей боли и бьёт напролом, оставляя копьё в теле отца. Мать с полным ужаса криком бросается к нему, забывая про Феликса. Он оглядывается, пытаясь определить, где находятся братья, но те не спешат снова бросаться в бой. Зажав кинжал в кулаке, Феликс отплывает, усиленно работая хвостом, и спешит к своему маленькому саду, чтобы сорвать заветные цветы.       Отец, даже раненный, свиреп и неумолим. Он вскоре настигает, готовый разорвать в клочья. Феликс машет кинжалом, метя в шею, но отец перехватывает его руку и ломает хрупкую кость запястья. Феликс шипит, но не даёт себе времени на то, чтобы размякать и считать звёзды перед глазами. Он сам вгрызается в шею, туда же, куда планировал ударить кинжалом. Грызёт, разрывая сухожилия, не обращая внимания на мать, исполосывающую когтями его спину. Отпуская ослабевшего отца, Феликс разворачивается в сторону матери и бьёт ту хвостом по лицу. От такого мощного удара она теряет сознание.       Теперь всё. Дорога свободна. Феликса виляет из стороны в стороны, любимые алые цветы мерещатся то тут, то там, но он упёрто продолжает плыть.       Нужны только соцветия, поэтому Феликс срывает одно за другим, оставляя за собой кладбище обезглавленных мертвецов. Охапка цветов в его руках напоминает окровавленный сгусток слипшихся лепестков с множеством тонких тычиночных нитей. Феликс прижимает цветы к груди, стараясь не обронить ни одного. Сломанное запястье, несмотря на боль, он использует как подставку.       Его совершенно не волнует, что приходится плыть той же дорогой, где ему пришлось сражаться с родными за свою жизнь. Это самый кратчайший путь, более длинную дорогу он не осилит. Ещё издалека он увидел кровавые клубы, создающие самые разные формы и силуэты. С тех пор, как он покинул место битвы, крови стало только больше — множественные кровавые закаты таяли в мутной воде. Среди них мелькали чёрные клинки. Феликс вздрогнул, осознав, что видит не клинки, а акульи плавники. Вот почему крови так много. Никто не выживет.       Отчаянно работая хвостом, он проплывает мимо, стараясь как можно скорее выплыть из зоны, где вовсю разгуливает смерть.       Он оглядывается только выбравшись на берег и сразу же жмурится от слепящего закатного солнца, слишком алого, как вырванное из груди пылающее сердце. Кровь, раскрасившая до этого воду, так же постаралась над закатом. Кровь он принёс с собой букетом и расплатился ею же.       Его спаситель благодарит за помощь и принимается за приготовления, необходимые для выполнения условий сделки. Феликс совсем не обращает внимания на его действия — неотрывно следит за закатом, клеймом отпечатывающимся на сетчатке глаза. Это его стигмата, которая навечно останется с ним. Его крест, который придётся нести на себе, ни на секунду не забывая о тяжести ноши.       Грудь пронзает такой болью, будто из него выдрали кусок мяса. Феликс сгибается пополам, не в силах справиться с этим ощущением. Он один. Теперь он совсем один и не знает что делать дальше и чего ожидать. Разве он заслуживает продолжать жить? Если бы он смирился со своей участью, его семья была бы жива. Он должен был расплатиться своей жизнью за все свои грехи. Его родные не зря видели в нём угрозу, он действительно навредил всей стае. Он убил их всех. Проклятое дитё, не с проста с самого рождения отмеченное дьявольской красотой. С самого рождения он никогда не переставал грешить.       — Не надо.       Его спаситель останавливает клинок, остриём лезвия направленный в сердце. Феликс подхватил лежащий без дела кинжал, желая вырезать из груди ту боль, что выворачивала его наизнанку, но оружие легко вырвали из руки.       — Если ты сделаешь это, их смерть будет напрасна. Уничтожив себя, обесценишь их жизни. Как жил зря, так и умрёшь зря.       Обняв себя за хвост, Феликс остался раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь хотя бы немного убаюкать боль. Он должен жить. У него есть цель. Он должен жить, пока не достигнет цели. Потом уже можно будет расплатиться за всё. Он не избегает наказания, просто отдаст должное, как и сказал его вразумитель.       — Пей.       Феликс глотает из чаши что-то, напоминающее жидкий огонь, спустившийся по пищеводу. Всё тело начинает гореть, а хвост пронзает выламывающей острой болью. Боль плавит каждую клеточку тела, он погружается в жидкую лаву, становясь комком вязкой массы, из которой потом переродится в новую форму. Феликс не понимал, что происходит с его телом, метаморфозы затронули только хвост, но в процессе он перестал ощущать себя полностью и вскоре потерял сознание.       Когда он пришёл в себя, рядом никого не было. Он не смог ни отблагодарить своего спасителя, ни хотя бы увидеть его. Тот оставил только одежду. Феликс взял ластящуюся к рукам лёгкую ткань — обычная ночная сорочка, которую легко надеть. Он ни разу не видел, чтобы люди ходили в чём-то подобном на улице, но понимал, что ему оставили это, чтобы он мог самостоятельно одеться без помощи посторонних. Правда, перед этим необходимо было встать.       Феликс посмотрел вниз, пытаясь привыкнуть к ощущению раздвоенности. Согнул и разогнул по очереди обе ноги. Они выглядели хрупкими и тонкими. Ухватившись за каменный выступ, он заставил себя подняться вверх и со стоном рухнул обратно. Его ноги с трудом могли выдержать его вес. Стоять было очень больно. Но Феликс не собирался себя жалеть и сразу же поднялся заново. Какое-то время он стоял, обнимая камень, привыкая к вертикальному положению, и, убедившись, что может выстоять, потянулся за сорочкой, в надетом виде покрывшей его ноги почти полностью.       Белая ткань быстро испачкалась в песке и мелкой пляжной пыли, в месте колен пропитавшись кровью насквозь. Он путался в ногах, забывал очерёдность правой-левой, снова падал, снова вставал и снова оказывался сбитым болью в ступнях, острой, словно он шагал по осколкам. Падая в сотый раз, он заставлял себя встать и идти дальше. Каждый шаг наполнен болью, но он продолжает идти.       За ним тянется кровавый след из отпечатков ног. Он бредёт, повсюду оставляя за собой кровь. Кровь, которую не смыть из его прошлого.

♱♱♱

      Чанбин молча сидит в больничной палате, слушая тихий писк приборов. Феликс неподвижно лежит посредине кровати-гроба, тускло-платиновый, безжизненно белый. Окружён лесом из подставок-вешалок для проводов, которые тянутся к его рукам и впиваются в кожу. Чанбин приходил к нему уже неделю — каждый вечер прибегал в ожидании чуда, но ничего не менялось — Феликс спал, не желая возвращаться к полноценной жизни. Заходя в палату, Чанбин боялся издать хотя бы звук, только бы случайно не нарушить воцарившуюся церковную тишину. Он боялся как-то проявить себя, не заговаривал и не прикасался, растворялся среди молекул воздуха. Боялся что-либо делать без разрешения Феликса, не знал, что ему дозволено.       Однако сегодня внутри что-то саднило, не давая мыслить спокойно. Он устал притворяться привидением, устал бояться, устал существовать в мучительном ожидании, пожираемый чувством вины. Он виноват в том, что лишил Феликса последнего смысла жизни. Это из-за него Феликс не просыпается.       — Ликс, — получилось слишком хрипло и тихо. Чанбин прокашлялся и пододвинулся ближе. Смелости хватало только на шёпот. — Хватит. Тебя ждут.       И тут же прикусил язык, коря себя за столь бездушное и сухое, песчинками царапнувшее слух. Он не знает какими словами высказать имеющийся внутри погром после бури. Понимает, что это только его обязанность, Феликс не должен принимать на себя ответственность за его восстановление, не должен заново выстраивать всё, что поломалось и свалилось в кучу. Феликс сам живёт среди обломков, и, если Чанбин спокойно ходит среди своей разрухи, Феликс так не может — он завален мусором по самую макушку и вряд ли вообще может дышать. Чанбин ненавидел себя за то, что помог ему закопаться ещё глубже, ещё и разрушил новое, с таким трудом возведённое. Полностью лишил доступа к кислороду и окончательно обездвижил. Тут не хватит простого «Прости меня». Тут не помогут слова, даже самые волшебные.       В горле пересохло и Чанбин вышел в коридор, направляясь к кулеру. Медсестра с планшетом зашла в палату Феликса, чтобы внести очередную запись о показателях приборов — цифры, не меняющиеся день ото дня.       — Есть хотя бы примерное представление, когда он выйдет из комы?       — Простите? — медсестра удивлённо захлопала ресницами и стянула маску с лица. — Вы о пациенте в этой палате? Но он не в коме.       Чанбин повернул голову в сторону приоткрытой двери, нахмурившись, и закусил губу.       — Видимо, он не хочет говорить с Вами, — понимающе вздохнула медсестра. — В плане здоровья с ним всё в порядке. Он идёт на поправку. Если хотите, могу порекомендовать хорошего психиатра — специалист сможет помочь.       — Спасибо, пока не надо.       Чанбин заходит обратно в палату и с тяжёлым вздохом закрывает дверь.       — Ликс, — он вскользь прикасается к его ладони, лежащей поверх одеяла. — Ты ненавидишь меня? Боишься?       В ответ — безмолвное обездвиженное молчанье. Чанбин полностью накрывает его ладонь своей, слегка поглаживая.       — Если ты продолжаешь выполнять мой приказ, больше не надо. Не надо притворяться невидимкой, я хочу тебя видеть.       Пару секунд ничего не происходит, но затем ресницы Феликса вздрагивают. Чанбин не был готов, что из-под них на него выльется настоящий океан боли. Колени подкосились, и он присел на пол, крепче схватив руку Феликса.       — Как ты?       Чанбин знал, что в ответ на этот глупый вопрос не услышит ничего хорошего, или же Феликс соврёт, но тот сдаётся сразу же. Его голос тусклее тумана.       — Если перегрызёшь мне горло, я не смогу исцелиться.       Чанбин замер, чувствуя, как тело покрывается ледяной корочкой ужаса. Нет, только не это.       — Я не могу так больше. Пожалуйста, хён.       Чанбин, как повешенный смотрит вниз. Шея переломана, осколки костей застревают в горле, перекрывая потоки воздуха, сердце глухо ухает. Он пытается собраться с духом, ищет подходящие слова, но не может преодолеть скованность дыхания. Грудь сжимает кулаком отчаянья.       Когда он осмеливается поднять голову, по щекам Феликса текут крупные слёзы. Крошечного остатка его сил хватает лишь на них. Феликс так много пережил за последнее время. А сколько всего ему пришлось перенести за всю свою жизнь. Он не заслужил и миллионной доли своих страданий.       — Хён, пожалуйста…       Горло сжимается в спазме. Чанбин не может двинуться с места, он видит лишь слёзы и такие же чувствует на своих щеках. Он отпускает ладонь Феликса и ногти тут же вспарывают кожу в сжатых кулаках. Что он наделал? Как он мог допустить такое?       — Ликс, — хрипит Чанбин, всё ещё не способный сдвинуться с места.       — Прошу прощения.       В палату входит медсестра с тележкой. Она видит, что происходит, но не может отойти от протокола действий.       — Мне очень жаль, но прошу освободить помещение, сейчас время процедур.       Чанбин кивает заторможенно и выходит за дверь, оставаясь стоять за ней и наблюдать в окошко, как Феликса заново перебинтовывают и что-то вкалывают.       — Он Ваш возлюбленный?       Чанбин вздрагивает, не сразу замечая, что медсестра уже вышла из палаты и остановила тележку рядом с ним.       — Что? — он смотрит на неё почти с ужасом, но внезапно не чувствует на сердце привычной тяжести от услышанного. — Да. Он… да.       Девушка расплывается в доброй улыбке и гладит его по плечу.       — Он подолгу смотрит на Вас, когда Вы засыпаете рядом с его кроватью. Перестаёт только когда его усыпляет побочным эффектом лекарств. Он Вас очень любит.       Чанбин кивает, опуская голову. Медсестра объясняет ему важность правильного ухода, просит не нарушать больничных правил и отправляется дальше по своим делам, а Чанбин заходит обратно в палату. Феликс на этот раз действительно спит, обычным лечебным сном. Его щёки всё ещё блестят из-за слёз. Чанбин убирает их с его лица и невесомо прикасается губами к коже. Снова обхватывает ладонь, не собираясь больше отпускать, и целует пальцы.       — Я чувствую твою боль, Феликс. Я не заслуживаю твоего прощения.       Феликс спит беспробудно, но подавая признаки жизни — слышно тихое сопение, грудь размеренно приподнимается и опускается, ресницы подрагивают сквозь сон. Чанбин не отрывал от него взгляда несколько часов, с каждой секундой всё больше убеждаясь, что он навечно в нём. Его сердце принадлежит Феликсу. Ничто не сможет этого изменить — пора это признать. Он не знает сможет ли поменять что-либо для Феликса, получится ли забрать у него хоть часть его боли, но он не собирается сдаваться и ни на секунду не будет прекращать бороться за его жизнь и любовь.       Посреди ночи Феликс просыпается, кашляет и облизывает сухие губы, но это не помогает.       — Хочешь пить? — Чанбин наклоняется к нему, готовый реагировать на любую просьбу и эмоцию.       Феликс кивает, не разлепляя глаз.       — Медсестра сказала можно только смочить. Тебе нельзя пить до утра.       Чанбин достаёт из упаковки маленькую ватку, пропитывает её водой из бутылки и мягко касается губ, увлажняя их. Феликс пытается ухватить кончиком языка скудные капли и со стоном разлепляет глаза, чтобы оглянуться в поисках источника воды.       — Нельзя больше, — Чанбин отвлекает, гладя его по щеке.       Феликс сфокусировал на нём взгляд. Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул болезненно.       — Я не буду перегрызать тебе горло, — предупредил Чанбин. — Даже по твоей просьбе.       Феликс отвёл взгляд, теряясь. Посмотрел краем глаза на свою ладонь, которую Чанбин держал в своей, и сжался в плечах.       — Почему… ты здесь?       — Потому что я должен быть с тобой.       По-другому сказать не получилось, и Чанбин закусил губу, не в силах подобрать иного выражения. Он столько всего хотел сказать, но не мог найти нужных слов, а время убегало. Феликс не стал ждать объяснений и уточнений, хотя скорее его просто опять сморило. Так даже лучше — у Чанбина ещё будет время подумать.       На рассвете Чанбин вышел из палаты, чтобы умыться. Он умеет не спать сутками, но нужно немного освежиться. На обратной дороге его чуть не сбила суматошная процессия врачей, которые бежали на громкий хаотичный писк приборов. Чанбин побежал за ними, осознав, что звук идёт из палаты Феликса.       Не надо принюхиваться — открытое окно говорит само за себя. Всего лишь второй этаж и рядом пожарная лестница, вполне можно было без проблем выбраться наружу. Но в ослабленном состоянии Феликс не смог бы уйти далеко.       Чанбин выбежал из палаты на лестницу. Больница находится рядом с морем — его лазурный кусочек видно из окна. Наверняка Феликс отправился туда.       Чанбин догоняет его на пути к обрыву. Феликс оборачивается на крик и срывается с места, но много пробежать не успевает, спотыкается и падает на песок. Кашляет и с трудом поднимается с колен, но сдвинуться с места не успевает — Чанбин хватает за талию, прижимая к себе спиной. Феликс вертится, пихает локтями, но ему бессмысленно пытаться вырваться из кольца сильных рук. Он хрипит, сдаваясь, и опускает ладони на руку Чанбина, пытаясь приподнять её.       — Пожалуйста, отпусти меня.       — Я не дам тебе навредить себе.       Феликс вздрагивает и опадает в плечах. Ломается, скомканно повисая на его руках. И шепчет сдавленным голосом, полным слёз.       — Я не тот, кому ты должен говорить такое. Я не тот, о ком ты должен заботиться.       — Ты именно тот, — Чанбин прикасается губами к его шее, оставляя ощутимый поцелуй.       — Я околдовал тебя, я подчинил твою волю.       — Я знаю, что это неправда. Но мне и не важно, как я полюбил тебя. Я хочу любить тебя.       Чанбин оставляет ещё несколько поцелуев, и Феликс наклоняется ниже, вытягивая шею, пытаясь избежать прикосновений, а затем делает резкий рывок вперёд, освобождаясь.       — Ты ничего обо мне не знаешь!       Чанбин бросается за ним и почти успевает схватить за запястье.       — Я много знаю. Минхо рассказал.       Феликс останавливается сам и разворачивается к нему лицом, переполненным отчаянной решимостью.       — Я убил свою семью! Я — убийца, хён!       — Я знаю, — Чанбин подходит к нему и останавливается напротив, беря за подбородок и бесстрашно заглядывая в два океана боли. — Ты так много страдал.       Феликс ожидал чего угодно, но не этого. Несколько секунд он стоит в ступоре, не веря. Затем его глаза широко распахиваются, а колени подгибаются. Чанбин успевает подхватить его и опускается вместе с ним на песок. Грудь Феликса рывками поднималась, кадык дёргался, ртом он хватал большие куски воздуха и, кажется, был на грани потери сознания. Гладя его по спине, Чанбин наклонился к его уху.       — Я люблю тебя любого: и человека, и русалку. Нет ничего ни в тебе, ни в твоём прошлом, чего я не смогу принять. Я люблю тебя, Феликс. Ничто не сможет это изменить.       Слёзы орошали кожу Феликса крупными солёными каплями, заползающими в рот и скатывающимися с подбородка. Из его груди вырвался первый судорожный всхлип. Он накренился вперёд, падая лбом в плечо Чанбина. Тот обнимает крепче, удерживая в надёжных объятьях.       — Я не могу представить что тебе пришлось пережить. Я не могу найти слов, чтобы попросить прощения за то, как мучил тебя последние две недели. Я никогда не смогу простить себя за всю боль, что тебе причинил. Такого больше никогда не повторится, обещаю.       Феликс хватается за водолазку на спине Чанбина, его тело встряхивает от усилившихся рыданий.       — Я люблю тебя, — вырывается хриплое из его сдавленного спазмами и всхлипами горла. — Я так сильно люблю тебя.       Он подползает коленями, чтобы стать ещё ближе.       — Я тоже люблю тебя, Феликс, — Чанбин обхватывает поудобней и меняет положение ног, чтобы Феликс мог прижаться тесней. Тот садится ему на бедро, где нет кобуры, и вжимается всем телом, будто пытаясь проникнуть сквозь. Чанбин стискивает с той же силой, понимая, что Феликсу сейчас важно чувствовать себя в тесном ограниченном пространстве. Тот не прекращает рыдать, его организм на пределе, но он не может успокоиться. По щекам безостановочно льются ручьи слёз. Спустя какое-то время Чанбин замечает что-то странное — какие-то мелкие удары, будто на плечи, бёдра и окружающее пространство падают маленькие бусины. Слегка отстраняясь, Чанбин видит перламутровые жемчужины.       — Что это?       Феликс подносит руки к глазам. Очередные капли слёз падают на землю, через мгновенье становясь жемчужинами. Феликс видит это превращение и кидается собирать бусины дрожащими руками, а затем в ужасе оборачивается, глядя на Чанбина.       — Ж-жемчужные слёзы. Хёнджин хотел их. Т-ты отдашь ему?       — Это из-за них он тебя мучил?       Феликс кивает и возвращается к сбору, но слёзы, ухудшающие видимость, дрожащие руки и ослабевшие пальцы мешают ему. Жемчужины выпадают из рук и катятся дальше. Чанбин присоединяется к сбору.       — Хёнджин не получит ни одной. Я помогу собрать тебе все, а затем мы спрячем их в море.       Феликс кивает и вытирает глаза, стараясь прекратить плакать. Его лицо румяно от слёз. Вместе они собирают все жемчужины и Чанбин закидывает их как можно дальше в море. Затем они ещё раз проходятся по пляжу и заглядывают за все камни и во все ямки, чтобы убедиться, что не оставили ни одной бусины.       — Не надо обратно в больницу, — Феликс поднимает умоляющие глаза, когда Чанбин предлагает возвращаться.       — Куда тебе тогда хочется? Где тебе станет лучше?       Феликс опускает голову и сжимает запястье.       — В море, — отвечает робким шёпотом.       — Я не отпущу тебя плавать в таком обессиленном состоянии.       — Хотя бы посидеть.       Чанбин берёт его за руку, и они вместе идут к воде. Чем выше уровень воды, тем крепче Чанбин сжимает ладонь Феликса. Когда вода доходит до колен, он останавливается.       — Что такое? — Феликс глядит встревоженно.       Чанбин вздыхает раздражённо, неготовый так легко признаться в своей слабости, но ничего другого не остаётся. Феликс, услышав, что он боится глубины, реагирует понимающе и предлагает дойти до плеяды булыжников и разместиться на них. Чанбин садится первым, утягивая за собой и заставляя сесть себе на колени. Феликс ёрзает и смотрит через плечо, проверяя всё ли в порядке, боясь быть неудобным, однако вскоре успокаивается, когда Чанбин крепко обнимает его со спины вокруг талии.       Алый закат вишнёво-апельсиновым соком стекает в спокойную чашу моря. Грудь насыщает чистым морским воздухом, болеутоляющее спокойствие обволакивает утомившееся сердце, по телу растекается приятное тепло. Сейчас всё хорошо, Феликс с ним и он в безопасности. Волны слегка колышутся на поверхности, разбиваясь о камни слабыми брызгами. Одежда намокает, но никто не обращает на это внимания. Феликс наклоняется вбок и опускает пальцы в море, а затем втирает солёную воду в кожу обеих рук и делает так же с шеей.       Небо из алого постепенно становится малиновым. Холодает, и Чанбин тесней сжимает Феликса, неготового покидать море. Ноги, окунутые в воду, леденеют. Однако Феликс, согретый теплом его тела, не дрожит, его ладони медленно гладят руки Чанбина.       — Я так хочу сделать тебя счастливым, — выдыхает Чанбин всё, что осело внутри.       — Я не имею права быть счастливым. Но я уже счастлив, — Феликс оборачивается к нему, наклоняя тело вбок. — У меня есть ты. Мне ничего больше не нужно.       Он улыбается, стараясь теплом улыбки изгнать все тяжёлые мысли из головы Чанбина, но тот не может перестать переживать, что ему совсем скоро придётся вернуть Феликса в замок, обратно к Хёнджину. Внутренний волк готов был отгрызть себе лапу, только бы помешать взять Феликса за руку и увести вверх по склону горы к возвышающемуся на нём уродливому замку. Но Феликс сам шёл вперёд, не прекращая улыбаться тихой обволакивающей улыбкой, работающей как колыбельная для тревоги.       Чанбин не дал ему вернуться в спальню к Хёнджину, утащил в свою комнату, и, пока Феликс рассматривал полки в оружейном шкафу, разбирал завалы в шкафу с одеждой, пытаясь пробраться к свёрнутому рулону пухового одеяла. Феликс опустился на колени рядом с горой чёрных комбинезонов, водолазок и военной спецодежды и принялся разбирать, сортировать и аккуратно складывать.       — Не надо, оставь, — Чанбин отодвинул ногой гору одежды. — Потом уберу. Сейчас надо отдохнуть. Вот, — он наконец вытащил одеяло из шкафа. — Это новое, я купил специально для тебя. Оно пуховое, очень мягкое и тёплое, и я постирал его с морской солью, чтобы немного пахло морем.       Феликс улыбнулся, видя его смущение, и послушно сел в центр распахнутого одеяла, позволяя себя укутать. Чанбин, забравшись на кровать из досок, сел, пододвинувшись спиной к стене, и поманил к себе Феликса. Тот с радостью перебрался к нему, выпутался из одеяла и, придерживая его за уголки, собрался укрыть их обоих.       — Нет, мне так будет жарко. Я обниму тебя поверх, хорошо?       Феликс закивал согласно и забрался ему на колени. Чанбин поправил на нём одеяло, после того как Феликс нашёл удобную позу, и его веки слиплись сразу же, как только он положил голову на плечо Чанбина. Одеяльный пуховый кокон действовал на него успокаивающе, напоминая, видимо, родное гнездо, которое он делал себе для сна и защиты, когда жил в море. Чанбин ненавязчиво поцеловал в лоб, убедившись, что Феликс крепко уснул.       И пересёкся взглядом с Хёнджином, стоявшим на входе в комнату. Лицо вампира непроницаемо, руки сложены на груди. Чанбин аккуратно переложил Феликса на кровать и передвинулся вперёд, закрывая его своей спиной.       — Подготовь его к ритуалу.       — К какому ритуалу? — напрягся Чанбин.       — Неважно. Хочу, чтобы он выглядел как девственная невеста. Завтра в полночь. Это приказ.       Чанбин вышел вслед за ним, догоняя.       — Хёнджин, давай поговорим.       — Я не хочу с тобой разговаривать.       — Я знаю, что тебе больно из-за измены, — выпалил Чанбин, не собираясь сдаваться. — Я не могу объяснить почему так вышло, это просто случилось. Пожалуйста, не наказывай Феликса из-за меня. Он ничего не сделал, он не желает тебе зла. Хёнджин, пожалуйста, я всегда был и остаюсь навеки предан тебе. Если любишь меня…       — Я никогда не любил тебя.       — Я знаю. Но я не могу оставить тебя одного. Просто знай, я всегда на твоей стороне. Да, я люблю Феликса, но ты всё ещё остаёшься важным для меня.       — Мне всё равно, Чанбин. Выполняй приказ. И хватит за мной идти, не боишься оставить своего ненаглядного в одиночестве? Мало ли что с ним случится.       Чанбин останавливается и оборачивается, встревоженно глядя на оставшуюся распахнутой дверь. За это время Хёнджин успевает исчезнуть, скрывшись неизвестно за каким поворотом. Чанбин трёт виски и бьёт кулаком в стену. На этот раз не получилось. Пусть Хёнджин подостынет, и тогда он попробует снова.       Он вернулся в комнату, где Феликс сонно копошился, проснувшись в одиночестве.       — Что случилось?       Чанбин забирается на кровать и сажает его обратно к себе на колени.       — Всё в порядке, отходил ненадолго. Спи.       Феликс слишком сонный, чтобы почувствовать его встревоженность, он быстро отключается обратно, и Чанбин прижимает его ближе к себе, рвано выдыхая.