Я люблю тебя, я убью тебя

      В выходной день ярмарочная площадь была оживлённей, чем обычно. Неиссякаемые потоки людей куролесили по тоннелям среди лабиринтов палаток, сливаясь друг с другом в очередях и на перекрёстках. Натянутые над головой тенты спасали от слепящего солнца, но свежего воздуха катастрофически не хватало.       Чанбин сжимал ладонь Феликса, боясь потерять его в суматохе и бесконечном движении, пока тот с искрящимся интересом глазел по сторонам, стараясь выцепить побольше интересного — ярмарочный шум, галдёж, горланящие продавцы-зазывалы и общая суета подсдували его пыл, заставляя зажмуриваться и тесно прижиматься к боку Чанбина в особо бурных людских потоках, однако он не спешил уходить, и Чанбин следовал его настроению, помогая передвигаться к интересующим палаткам.       Палатка с сувенирами на морскую тематику привлекала внимание выставленным на передний план декоративным крутящимся штурвалом, однако Феликс в первую очередь пробрался к полкам, плотно уставленным морскими раковинами самых разных форм и размеров.       — Прекрасный выбор для памятного сувенира девушке, другу, маме, сестре! — не вставая с раскладного стула заявил продавец, прощупывая почву.       Феликс никак не отреагировал, нахмурено рассматривая полки, и тучный продавец поднялся со стула.       — Трогать запрещено!       Феликс, несмотря на поспешно высказанный запрет, схватил самую большую, с заворотом, ракушку и тут же расстроенно надулся.       — Подделка.       — Какая подделка, о чём ты? Никаких подделок не имею! Всё вылавливается профессионалами с хорошим оборудованием!       — Я вижу, что подделка, — Феликс стучит пальцем по боку ракушки. — Это не раковина моллюска, это что-то искусственное.       — Нет, это настоящая раковина настоящего моллюска! — продавец, давясь воздухом, стремительно надувался до размеров возмущённой рыбы-ежа.       Феликс поставил ракушку на место и обернулся к продавцу, зеркаля его запал.       — Я могу выловить настоящую раковину и показать Вам как она выглядит!       — Мальчик, я много лет тут торгую и прекрасно знаю, как выглядят раковины!       — А я родился в море!       Чанбин прокашливается, поспешно вмешиваясь, и вытаскивает из кармана удостоверение.       — Королевская охрана. Предоставьте документы на товар.       Лицо продавца тут же поменялось с насыщенно самоуверенного на бледно-взволнованное. Документов у него, естественно, не оказалось, поэтому Чанбин ограничился проверкой печати на руке и оповестил, что передаст это дело городской полиции. Феликс не успокоился, пока не перебрал все ракушки и не нашёл одну единственную настоящую. Крупную раковину с длинными выступающими рожками продавец отдал за бесплатно. Феликс, всё ещё надувшийся, прижал к груди найденное сокровище и отправился дальше гулять по ярмарке в обнимку с раковиной.       — Почему он продаёт подделки?       — Так проще заработать, — Чанбин пропустил вперёд себя женщину с вопящим ребёнком. — Не переживай, с ним разберутся.       — Разве у полиции нет более важных дел?       — Я думаю они найдут время.       — А как же трущобы?       Феликс остановился, глядя поверх цветных крыш ярмарочных палаток, в сторону, где окраина города постепенно растворялась в руинах и мусоре. Чанбин стиснул зубы.       — Человеческая полиция не занимается трущобами. Для них это слишком опасно.       Феликс зажевал губу, опустив взгляд на пыльный асфальт. Чанбин был готов к следующей реплике.       — Мы можем навестить Сынмина?       — Не сегодня. Феликс.       Дождавшись, пока тот обернётся, Чанбин продолжил, твёрдо глядя ему в глаза.       — Не ходи без меня в трущобы. Ты понял?       Феликс кивнул, сверкнув тревожным блеском в глазах. Подняв повыше ракушку, обхватил поудобнее и двинулся вперёд. Больше не оглядывался по сторонам, глазея, и Чанбин занервничал, понимая, что своим предостережением заставил излишне переживать об обстановке в трущобах. Однако, когда они дошли до стритфудных палаток, Феликс взбодрился, учуяв запахи готовящихся на гриле морских продуктов.       — Хочешь что-нибудь отсюда?       Феликс стоял, прикрыв глаза и с удовольствием втягивая носом наполненный разнообразными специями и кипящим маслом воздух, но через пару секунд покачал головой.       — Здесь много вкусного, но лучше где-нибудь в другом месте, мне здесь слишком шумно.       Чанбин кивнул и повёл к выходу с ярмарочной площади, но Феликс затормозил рядом с маленьким трейлером, продающим тайяки. Глаза удивлённо заскользили по фотографиям в меню.       — Ты никогда не пробовал тайяки? — Чанбин остановился рядом с ним.       — Нет. Почему оно выглядит как рыба?       — У японцев рыба тай, в форме которой сделан этот пирожок, считается символом удачи. Интересный маркетинговый ход для привлечения внимания, не более.       — Сладкая рыба? — Феликс поджал губы, видимо, недовольный представившимся сочетанием.       — Это просто пирожок в форме рыбы. Ты когда-нибудь ел пирожки?       Феликс покачал головой и нахмурился, пытаясь сложить в голове несочетающиеся форму и вкус.       — Дайте пожалуйста несколько самых популярных вкусов.       Получив от продавщицы бумажный пакет, Чанбин вручил одну из рыбок Феликсу. Тот с сомнением принюхался к угощению, различая запах теста и чего-то сладкого и всё ещё не понимая, как это может сочетаться с рыбьей формой. Чанбин с любопытством наблюдал, как он медленно пережёвывает откушенный кусочек, откусывает ещё один, жуёт с напряжённым лицом и затем, после третьего укуса, выдаёт вердикт, удовлетворённо улыбаясь.       — Вкусно.       Чанбин радуется его неподдельно искренней мимике и легонько треплет его по волосам. В груди что-то приятно светится: ему определённо нравилось знакомить Феликса с чем-то новым, постепенно, шаг за шагом, расширяя горизонты его крохотного опыта взаимодействия с миром, добавляя в его жизненную копилку новый приятный опыт.       Прострельнувшая в голове мысль встала костью поперёк горла. На вечер есть чёткий план, и он не может долго зацикливаться на солнечной вуали хорошего настроения, загораживающей предстоящее мрачное событие.       Но пока Чанбин держится из последних сил, стараясь не думать о надвигающейся неопределённости, заставляющей желудок сжаться, а сердце в отчаянии биться о грудную клетку. Расстилая на медленно остывающем песке шерстяной плед, он думал только о том, как создать для Феликса максимально расслабляющую обстановку: тихо, нет людей, в паре шагов, монотонно шумя, море поглаживает берег, когда солнце сядет — плотная ткань защитит от холода песка, просторный второй плед согреет, если Феликс замёрзнет, и совсем скоро курьер принесёт еду и закуски. Внутренний волк пока ещё дремлет в тишине и покое.       Чанбин замечает, что Феликс перестаёт вертеть в руках раковину и тоскливо смотрит на волны.       — Если хочешь, можешь пока побродить в воде. Доставка будет через десять минут.       Феликс прячет взгляд в песке и качает головой, цепляясь ладонями за колени. Чанбин пододвигается к нему, мягко заводит за ухо белые пряди, чтобы лучше видеть его лицо, и, приобняв одной рукой, гладит по плечу.       — Всё в порядке. Я вижу, что ты хочешь. У нас осталось не так много времени, чтобы ты мог поплавать, но походить ты можешь. Придём в следующий раз и сможешь плавать сколько захочется.       Феликс кивнул, но не сдвинулся с места.       — Мне не хочется. Достаточно сидеть здесь. Я хочу побыть с тобой.       — Можем походить вместе. Не обязательно заходить глубоко.       — Холодно, — Феликс отвернулся, погрузив ладонь в песок.       Чанбин какое-то время понаблюдал за ним и убрал руку с его плеч, решив не быть навязчивым. Тем более у него есть наготове идея как можно отвлечь от каких-то глубинных переживаний.       — У меня есть кое-что для тебя.       Вновь загоревшиеся глаза возвращаются к нему: Феликс наклоняется вперёд, пытаясь поскорей разглядеть что он достаёт из кармана. Его брови удивлённо складываются при виде маленькой скромной подвески из тёмного камня на простой верёвке.       — Это мне? — глаза неверяще скользят по лицу Чанбина, внимательно выцепливая эмоции.       — Да.       — Ты… даришь это мне?       Феликс откидывается назад, опираясь на ладони, его глаза распахиваются ещё шире, он забывает дышать и сидит с открытым ртом. Чанбин слегка прищуривается, пытаясь понять, что именно его так зацепило.       — Да. Прости, я немного не понимаю: это что-то плохое? Если окаменелые морские лилии связаны с чем-то нехорошим, ничего страшного, скажи мне об этом, я многого не знаю о твоём мире.       — Нет-нет, всё в порядке.       Феликс приходит в себя и тянется за украшением. Чанбин даёт рассмотреть и затем помогает надеть, приподнимая волосы с шеи и застёгивая клапан застёжки. Маленькая тёмная звёздочка погружается в ямку между ключиц, её оттенок приятно контрастирует с голубым джемпером с глубоким круглым вырезом. Феликс прижимает к ней ладонь, впечатывая в кожу, и зажмуривается, его губы дрожат в с трудом сдерживаемой улыбке, румянец пылает на щеках.       — Морские лилии жизнелюбивые, они пережили несколько земных катастроф, — Чанбин не может оторвать от него взгляда. — Если вдруг меня не будет рядом, я хочу, чтобы ты всё равно помнил — и обо мне, и о том, насколько ты сильный сам по себе. Ты сможешь всё преодолеть.       Феликс сжимает ладонь вокруг звезды.       — Спасибо.       Он смотрит на Чанбина, укутывая его ласкающе-благодарным взглядом. Взглядом, своим теплом способным зажечь новое солнце. Хочется придвинуться к нему ближе и ощутить всё возможное тепло, что может дать Феликс, но приходит курьер и взгляд Феликса перемещается на еду.       — Ничего сырого, кроме рыбы в суши, у них не оказалось, так что…       — Всё хорошо, — поспешил заверить Феликс. — Сырое я ем только в русалочьей…       Он осекается, спохватившись.       — Я понял, — подхватывает Чанбин прежде, чем об него споткнётся встревоженный взгляд. — В человеческом обличии ты хуже перевариваешь сырое, чем в русалочьей форме. У меня тоже так.       Феликс улыбается кончиками губ и перемещает внимание на коробки с едой. Тянется к круглой коробке с мидиями в сливочном соусе, открывает крышку и, пока Чанбин отворачивается в поисках столовых приборов, подхватывает одну мидию и кладёт в рот, а затем поспешно облизывает пальцы. Чанбин раскладывает на пледе коробки с оставшейся едой и закусками: суши, роллы, креветки в апельсиновом маринаде, кальмары в чесночном соусе, несколько видов жаренной рыбы, стейк лосося в медово-лимонном маринаде, украшенный укропом и зеленью. Феликс пробует каждое блюдо и делится своими впечатлениями, сравнивая со свежими продуктами прямо из моря, которые обычно ел сырыми. Чанбин слушает, забывая есть, просто наслаждаясь звучанием глубокого освежающего голоса и радуясь, что Феликсу удалось отвлечься.       Закатное небо напоминает начинку высокого многослойного торта с ягодным джемом, крем-чизом и нежным бисквитом облаков. Дышится свободно, ни о чём не хочется думать. Феликс расслабленно полулежит рядом, опираясь на правое плечо. Алые лучи подкрашивают его серебряные волосы, становящиеся похожими на переливающийся жемчуг, светлая кожа озаряется насыщенным золотым солнечным светом, оранжевое золото прячется в складках и контуре голубого джемпера. Чанбин замечает, что Феликс кусает губу и комкает песок под тканью пледа, ресницы тяжело опущены вниз.       — Ты хочешь что-то сказать?       — Да… — Феликс садится ровно и набирает в грудь побольше воздуха. — У меня тоже кое-что для тебя есть. Я не знаю, примешь ли ты, но…       Он протягивает вперёд сжатый кулак, опускает в ладонь Чанбина что-то тихо цокнувшее и задерживает дыхание, наблюдая за его реакцией. Чанбин удивлённо рассматривает самодельный браслет из разнообразных ракушек, натянутых на тонкую резинку.       — Всё в порядке, ты можешь не носить, — выдыхает Феликс и продолжает бормотать. — Я давно его сделал. Я знаю, ты такое не носишь, и вообще, это странно… просто я… мне…       Чанбин закатывает рукав водолазки и натягивает браслет на запястье. Резинка идеально села на руку, прохладные ракушки приятно касаются кожи. Феликс замолкает, облизывает губы и не может оторвать взгляд от его руки.       — Всё в порядке?       — Да, конечно! — щёки Феликса стремительно краснеют.       — Подарки — это что-то особенное для тебя, да?       Феликс пожимает плечами.       — Вроде того. Просто я впервые подарил что-то кому-то… у нас это очень важный жест… прости.       — Почему ты извиняешься?       — Тебе вряд ли приятно слышать что-то про жизнь и традиции русалок…       — Всё, что касается тебя и твоей жизни, мне интересно. Мне действительно нелегко принять что-либо, связанное с русалками, но это часть твоей жизни, поэтому я готов изменить свои взгляды. Я не доверяю русалкам, Феликс, но тебе верю.       Улыбка облегчения тронула губы Феликса, а серые глаза засветились искрящимся серебром искренней благодарности. Каждая его позитивная эмоция добавляла яркости и блеска во внешний образ, с каждой новой улыбкой он становился всё ярче, всё драгоценней. Для Чанбина он оказывался самым ценным, что у него когда-либо было в жизни.       — Ты почти ничего не ел, — Феликс подтолкнул ему коробку с оставшимися роллами.       — Я хорошо поужинал в замке. Не люблю морепродукты, заказал их для тебя.       — Спасибо.       Феликс улыбнулся благодарно и поднял контейнер с мидиями, рассматривая содержимое со дна. Найдя последнюю оставшуюся, на радостях выцепил пальцами, но, наткнувшись на взгляд Чанбина, нашёл ложку и положил мидию на неё, смущённо улыбаясь.       — Так вкуснее? — лукаво спрашивает Чанбин.       Феликс кивает, снова подхватывает мидию пальцами и продолжает застенчиво улыбаться, прожёвывая.       — Я тоже иногда ем руками. Можешь при мне не сдерживаться.       Феликс кивает обрадованно, вытирает пальцы о салфетки и складывает вместе опустевшие коробки. Чанбин наблюдает как многослойная ягодная начинка заката постепенно перетекает в черничный джем сумерек. Внутри всё тоже чернеет. Ночь — волчье время, и животное подсознание начинает просыпаться, чуя луну в полной фазе, совпадающую с приближением срока выполнения приказа. Чанбин отмахивается, стараясь игнорировать первые предупреждающие покалывания. Ещё можно тянуть время.       — Чем тебе так обязан Минхо?       — Минхо?       — Его Высочество. Это он спас тебя в тот день.       Феликс переводит взгляд с Чанбина обратно на море и обнимает себя за плечи.       — Я ничего такого не сделал, чтобы отблагодарить его. Просто принёс цветы, которые он попросил.       — Цветы?       — Да. Подводные морские цветы. Красные. Они были моими любимыми. У меня был с ними целый сад. Небольшой. Я любил ухаживать за ними.       Феликс тускнеет, становясь ночным туманом над морем. Голос как затонувшие корабли, сотканные из воспоминаний. Чанбин тут же корит себя за воскрешение его тяжёлого прошлого, но ему было важно узнать — волчье чутьё подсказывало начать рыть в эту сторону. Вокруг Минхо всегда было много непонятного, тайного, безумного. Удобно было не обращать на это всё внимания, прикрываясь его юродивостью, надменностью и апатичностью. Тем более, когда Чанбин стал альфой, его обоняние обострилось и он стал чувствовать новые нотки в запахе Минхо — что-то похожее на известняк или окаменелости. Ни один вампир так больше не пах.       — Странно. Его высочество не из тех, кто будет спасать чью-то жизнь всего лишь за цветы. Он не тот, кто делает что-то без выгоды для себя.       — Он же любит цветы? — вспоминает Феликс. — Он ведь ухаживает за всеми цветами и растениями в замке. Может это был очень редкий цветок, и он очень его хотел…       — Ты не знаешь названия?       Феликс качает головой.       — Похож на красную лилию. Если это важно, я могу нарисовать.       — Не стоит. Я сам разберусь. Это не так уж важно, просто странно, и чутьё подсказывает, что здесь что-то не так.       — Если я увижу этот цветок, я скажу тебе об этом.       — Хорошо.       Октябрьские ночи ощутимо промозглые, и Феликс ёжится, подбирая ноги ближе к телу. Чанбин укутывает его во второй плед. Сам не чувствует дискомфорта от холода, зато внутренний волк начинает рычать и постепенно расцарапывать внутренности, стремясь вырваться на свободу и исполнить долг.       — Нам скора пора будет идти.       Он сказал это абсолютно спокойным тоном, но Феликс резко обернулся, встревоженно бегая глазами по его лицу.       — У тебя болит голова?       Чанбин моргнул удивлённо. Пока это не было озвучено, он не чувствовал с какой силой виски сжало в напирающих тисках. Феликс придвинулся ближе к нему.       — У меня холодные руки, — он положил ладони на лоб Чанбину, слегка массируя голову, будто прощупывая источник боли, и спустя какое-то время остановился ровно на эпицентре болевого торнадо. Чанбин облегчённо прикрыл глаза, чувствуя, как прохладные ладони слегка облегчают симптомы. Но Феликс не знает что на самом деле мучает его. Нужно держаться, нужно отвлечь.       — Ты сказал, что любил ухаживать за цветами. Сейчас тебе тоже это нравится? Хочешь, организую тебе место во дворе или оранжерее? Или какие-нибудь комнатные, можно будет поставить их ко мне.       — Да, было бы здорово. Я скучаю по своим цветам.       Чанбин берёт его ладони и снимает со своей головы. Боль тут же возвращается в троекратном размере, а внутренности ноют, желудок скручивает. Время вышло.       Феликс рывком наклоняется к нему, обнимая. Тёплый плед падает с его плеч.       — Я чувствую, что с тобой что-то не так. Скажи мне что происходит.       Чанбин стискивает зубы и зажмуривается, позволяя боли на несколько секунд заглушиться чужим теплом и заботой. Но он не может больше тормозить. Если не начать действовать прямо сейчас, волк перегрызёт горло человеку и силой выполнит приказ. Феликс может пострадать.       — Пойдём.       — Пойдём куда?       Чанбин отталкивает его и падает на колени, опираясь на локти. Стоит на четвереньках, и кости ломит, дыхание утяжеляется. Он не может больше сопротивляться.       — Всё хорошо, хён, — Феликс, в отличие от него, остаётся стойко спокойным. — Давай сделаем то, что ты должен. Я знаю о приказе. Я не хочу, чтобы ты мучился. Пойдём.       Он встаёт и тянет Чанбина за руку, заставляя подняться. Подхватывает за талию и закидывает его руку себе на плечи, чтобы было на что опираться.       — Прости меня, — хрипит Чанбин, хватаясь за его плечи. — Я хотел бы, чтобы это был обычный день.       — Это был обычный день и я провёл его счастливо. Всё хорошо. Ты ни в чём не виноват. Со мной всё будет в порядке: Хёнджин не сделает ничего страшного, я уверен. Я ему нужен. Давай выполним приказ. С чего начнём?       Волчий рык и яростное расцарапывание стихают, но чувство, будто захлёбывается в крови, слизи и гное никуда не проходит. Чанбин обнимает, одновременно повисая, — Феликс пошатывается, но стойко держится на ногах, выдерживая его вес. От него будто пахнет тёплым молоком, тепло его тела убаюкивает. Чанбин успокаивается ровно настолько, чтобы суметь рассказать о дальнейших планах на вечер. Феликс принимает всё с тёплой неиссякаемой улыбкой, прогревающей до глубины души.       Феликс спокоен в салоне в кресле визажиста, спокоен в такси, спокоен в свадебном салоне. Чанбин не понимал, как ему удаётся не думать о плохом, и в свою очередь старался зеркалить это состояние, но чем дальше бежали минуты на часах, тем сильнее горело желание стиснуть в объятьях и остановить процесс. Он должен остановить. Он не может остановить.       После нескольких примерок стилисты наконец находят идеальный вариант, соответствующий запросу Чанбина. Элегантный белый материал, слоями ниспадающий с полуобнажённых плеч и струящийся по худому телу, обхватывает талию, открывая голую шею и плечи. Пышные шорты слегка скрывают бёдра, и между их рюшками и высокими кружевными чулками видно полоску такой же белоснежной кожи. Кто угодно выглядел бы вульгарно в подобном наряде, но Феликс оставался воздушен и нежен, сохраняя свою непорочную красоту. Вокруг него не утихали комплименты и восторженные вздохи стилисток, собравшихся, кажется, всей толпой на обслуживание одного лишь клиента.       Чанбин стискивает челюсти, чувствуя резкий прилив к горлу чёрных густых эмоций. К Феликсу прикасались другие люди, когда помогали надеть всю эту одежду. Они, не скрываясь, восхищаются им, не прекращая пялиться. Чанбин в свою очередь мог только смотреть, а хотелось сию секунду насладиться возможностью прикоснуться, вдавить в своё тело и спрятать от чужих взглядов. Он с трудом удержался на месте, чтобы не схватить за руку и не утащить в укромное место за шторами примерочной комнаты. Ногти вспарывают кожу на ладонях, рычание глушится в груди. Это всё зудящие волчьи инстинкты, путающие мысли. Он вымотан долгим сопротивлением приказу и слишком устал, чтобы продолжать контролировать волчью сущность.       — Можно чуть-чуть развязать корсет? — Феликс оборачивается к стоящей рядом девушке.       — Я развяжу.       Чанбин вырывается вперёд, шугая своим диким проявлением работниц салона, и становится за спиной Феликса. Серебряные нити перетягивают узкую мужскую талию, которая в такой близи кажется ещё тоньше. Её можно сломать одной рукой. Кровь бурлит по всему телу. Чанбин ослабляет корсет и тянет Феликса за шторы примерочной.       — Пойдём. Надо ещё кое-что померить.       — Тебе что-то не понравилось? — Феликс осматривает себя в зеркале. — Наверно, рукава? Кажется, они слишком длинные.       — Нет, всё в порядке с рукавами.       Чанбин с силой зажмуривает глаза, понимая, что совершил роковую ошибку. Оказаться с Феликсом в тесном замкнутом пространстве, учуять тонкий запах нежной кожи, прикрытой белоснежными слоями, ощутить тепло чужого тела, стоящего совсем рядом, — этого хватило с лихвой, чтобы контроль остался висеть на волоске от срыва. Невыносимо жарко, горло сковано из-за замершего дыхания, напряжённое тело вросло в мраморный пол. Чанбин старается смотреть в сторону, чтобы не смутить своим жадным взглядом, но натыкается на отражение в зеркале и снова зажмуривается, понимая, что безопасной зоны нет. Феликс не понимает, что происходит, робко задаёт вопросы, пытаясь разобраться что не так. Замолкает наконец, потому что Чанбин так ничего и не отвечает ни на один из вопросов.       Спустя какое-то время Феликс мягко обнимает, кладя голову ему на плечо.       — Ты выглядишь очень напряжённым, — шепчет успокаивающе. — Я же говорил, не стоит переживать. Со мной всё будет в порядке.       Его ладонь поглаживает спину, и Чанбин резко выпрямляется, сводя лопатки вместе. Взяв за плечи, отстраняет от себя. Смотрит в сторону, пытаясь унять сорвавшееся дыхание. Использует руки, чтобы держаться на расстоянии. Феликс смотрит прямо, открыто, проникновенно, окутывая заботой и вниманием, а Чанбин может думать только о том, что Хёнджин будет его сегодня трогать. И неизвестно сколько раз трогал до этого. Чанбин и не хотел знать. Ревность переполняла его до краёв. Одна лишь мысль, что кто-то другой может прикоснуться к Феликсу, заставляла ринуться вперёд, вгрызться зубами в кожу, выгрызть знак принадлежности, а затем спрятать от всех чужих глаз, желающих опорочить. Он никогда ещё такого не чувствовал. Никогда ещё внутренний волк не метался в таком бешенстве, сорвав с себя все цепи. Феликс не заслуживает такого отношения.       Руки Феликса ложатся на плечи. Он каким-то образом очень точно прочёл его мысли.       — Хён, — голос подобен мурлыканью. — Я только твой. Я принадлежу только тебе.       Феликс сам прижимается к нему бёдрами и смотрит, прогибаясь назад в спине. Чанбин поспешно отодвигается, избегая тесного контакта.       — Прости. Я не хотел ничего такого. Просто… немного снесло крышу. Ещё не привык к смене статуса, мне тяжело контролировать инстинкты. До этого сила вожака и равность стаи были сдерживающими факторами, а сейчас мне приходится переучиваться сдерживать себя. Прости, не хотел заставить тебя чувствовать себя некомфортно.       Феликс смотрит вниз, обнимая себя за плечи.       — Я понимаю. Просто хочу, чтобы ты знал: что бы со мной не делал Хёнджин, мои чувства останутся неизменными. Даже если получилось так, что он имеет власть надо мной, он ничего не сможет сделать со связью, что есть между нами. Что бы он не делал, я буду любить тебя.       — Несмотря на то, что я подчиняюсь ему и заставляю тебя идти на страдания?       — Ты делаешь это не потому, что хочешь. Ты не можешь этому сопротивляться. Поэтому хватит винить себя. Ты не делаешь мне больно. Мне больно только из-за того, что я вижу, что ты тоже мучаешься. Если это нельзя исправить, давай ты не будешь делать хуже? — ладонь Феликса ласково ложится на щеку Чанбина. — Мне достаточно чувствовать твою любовь и заботу. Больше ничего не имеет значения. Я могу вынести всё, если буду помнить, что ты всегда обо мне позаботишься.       Чанбин перехватывает его ладонь и мягко прижимается губами к внутренней стороне рядом с косточкой.       — Ты слишком много берёшь на себя.       — Я беру ровно столько, сколько мне полагается. Я не хочу, чтобы кто-то страдал больше, чем приходится.       Чанбин рвано выдыхает ему в руку, вновь целует, переворачивает ладонь и целует снова. Запястье у самой косточки нежно пахнет жасмином. Феликс смотрит на него с такой согревающей теплотой, что хочется верить — всё будет хорошо. Чанбин тянется к его губам, но слышит голос за шторкой:       — У вас всё в порядке? Надо что-нибудь подправить или принести?       — Нет, спасибо, — Чанбин выходит из примерочной. — Мы закончили.       Феликс выходит, обнимая себя за плечи. Чанбин просит помочь ему раздеться и сложить всю одежду в коробки, чтобы она не смялась и не запачкалась, пока они будут ехать до замка.       Сидя в такси, Чанбин всеми силами пытался заново связать волка внутри себя, нежелающего успокаиваться. Животное разрывало на две части противоречивыми инстинктами: подчиняться или защищать, исполнять или противиться, дышать или задыхаться, выживать или жить. Какая бы между ним с Хёнджином не была связь, он не может смириться, что Феликсу приходится страдать. Феликс стал его всем, но всё ещё не может вытеснить Хёнджина, а Хёнджин не успокоится, пока не изведёт их обоих. Чанбин не может его утихомирить и не может бросить Феликса. Из этого круга нет выхода. Никто из них не будет счастлив, пока порочные связи не оборвутся.       Феликс чувствовал его настроение и всю дорогу ни разу не прикоснулся, сидел, низко опустив голову, будто приказ не пересекаться взглядами до сих пор действует. Осознав, что оставляет его наедине со своими мыслями, в страхе перед приближающимся вечером, без возможности быть приласканным и утешенным, Чанбин поспешно подсаживается ближе к нему и притягивает к себе. Феликс с готовностью принимает близость, целует его в плечо, показывая, что с ним всё в порядке, и опускает туда же голову. Прикрывает глаза, чувствуя, как пальцы Чанбина массируют виски, слегка зарываясь в мягкие пряди, и отзывается на каждый невесомый поцелуй в висок, гладя бедро и колено Чанбина.       Замок, хищно притаившийся в ночи, сегодня выглядел особенно мрачно. Чанбин мечтал заблудиться в его коридорах, бесконечно идти по его тоннелям и лестничным пролётам, лишь бы выиграть время. Но прошла всего пара мгновений и вот он уже смотрит на открытые коробки со срезанными бантами из лент, валявшихся на кровати помятыми розами. Ему сейчас придётся одеть Феликса для другого. Упаковать в роскошную одежду как дорогой подарок. Видя, что он медлит, Феликс сам достаёт всё из коробок и начинает раздеваться. Чанбин отворачивается, не желая видеть его без одежды. Ушей касается тихий шорох кружев и атласа. Кулаки сжимаются, преодолевая желание тактильности.       — Поможешь? — тихо спрашивает Феликс.       Чанбин, не медля ни секунды, помогает зашнуровать корсет, полностью погрузившись в процесс, будто это было медитацией. Время становится тягучим, мысли вязнут в голове, а сердце при этом мечется как бешенное.       — Что он будет делать?       Лицо Феликса остекленело, эмоции застыли в гладкой невозмутимости, но тревожный блеск в глазах выдавал беспокойство. Чанбин проглотил ком в горле, мешающий ответить.       — Не знаю. Он не признался. Прости, я пытался узнать. Ликс, прошу, прикажи мне. Ты сможешь.       — Нет, хён, — Феликс гасит мягкой улыбкой, скрывающей непреклонность слов. — Даже если вдруг смогу, это будет насилие над тобой. Я не хочу так.       — Я хочу этого. Это не будет насилием. Ликс, пожалуйста. Он может убить тебя. А я не смогу быть рядом. У меня приказ держаться подальше.       — Не надо. Я справлюсь, хён. У меня теперь есть смысл.       Феликс садится на край кровати, укрытой новым покрывалом — белоснежным, холодным, гладким. Идеально ровная осанка, покорно сложенные на коленях ладони. Пышные рукава скромно прикрывают полоски беззащитной кожи между шортами и кружевными чулками. Чанбин с тяжёлым вздохом опускается на корточки, утыкаясь лицом в его колени.       — Что я могу для тебя сделать? У нас ещё есть немного времени.       Феликс молчит, раздумывая над ответом.       — Поцелуй меня.       Слова срываются с губ и оседают на щеках румянцем. Чанбин смотрит на него, запрокинув голову, и с ласковым смешком поднимается с колен, садясь рядом. Кладёт ладонь на щёку, поворачивая к себе голову. Феликс закрывает глаза, его ресницы трепещут, губы приоткрываются в ожидании. Его светлая кожа, покрытая слоями косметики, сияет и мерцает в полутьме. Чанбин прикасается к его губам лишь слегка, но уже через мгновенье прижимается губами уверенней, следуя несущим вперёд чувствам. Ладонь притягивает к себе ближе, кончик носа утыкается в щёку. Феликс отвечает очень робко, слегка двигая губами, но этого достаточно, чтобы Чанбин чувствовал, что тает на его губах, утопая в поцелуе, ощущаемся как облако щемящей нежности. Ладонь слегка скользит по лицу, поглаживая, другая ладонь накрывает ладонь Феликса, сжатую в кулак, лежащий на бедре.       Он больше ничего не чувствовал, когда наступило время уходить. Прикусил язык, сжав зубами до крови, чтобы не сказать лишнего. Не думал ни о чём, чтобы не оглядываться. Чтобы не видеть, как с лица Феликса спадают последние солнечные эмоции, открывая путь сковывающему холодному напряжению.

♱♱♱

      Феликс остался в одиночестве среди дрожащих крошечных огней в канделябрах, зажжённых Чанбином. Живот скрутило в страхе. Он не боялся Хёнджина, ему страшно было не сдержать обещание, данное Чанбину. Что, если он не справится?       Он прикладывает руку к ключицам, нащупывая подаренную Чанбином подвеску, и немного успокаивается. Замечает появление Хёнджина только по внезапно вздрогнувшим огням свечей. Сдвигает вплотную колени и опускает вниз подбородок. Снова будет больно. Длинный, блестящий, как металл, коготь, царапнул щеку и задрал подбородок, предшествуя вонзившемуся в губы поцелую.       — Ложись на кровать.       Феликс сбросил туфли и прополз в сердцевину кровати, смяв покрывало. Лёг на спину, согнув ноги в коленях. Старался не смотреть, как Хёнджин раздевается, снимая с себя полупрозрачную просторную накидку, туго перевязанную поясом на талии, и остаётся в одних узких шёлковых штанах.       — Сегодня красивая луна. Ты особо чувствителен в полнолуние.       Феликс встревоженно бросает взгляд в окно, через которое слепит яркая луна, еле протискивающаяся в щель между плотными гардинами. Хёнджин давит на колени, заставляя раздвинуть ноги, и ложится сверху, поцелуями давая пощёчины и мешая дышать. Белоснежная одежда трещит по швам, легко рвётся под напором порывистых неаккуратных прикосновений, забрызгиваясь кровью. Феликс почувствовал внутри себя пальцы и испуганно сжался, но от этого стало только больней. Ему не сбежать от собственного тела, так легко принимающего в себя все ощущения. Хёнджин замедляется, рассматривая его лицо и удовлетворённо облизываясь. Феликс чувствует, как слюна течёт по подбородку, и пользуется короткой передышкой, чтобы набрать в тяжело вздымающуюся грудь как можно больше воздуха.       — Хотел бы быть с ним сейчас? С ним было бы больней. Его член толще и трахает он жёстко. Я достаточно нежен с тобой.       Феликс прикрывает глаза, позволяя длинным пальцам скользить по лицу и трепать волосы. Перетерпеть только сейчас, всего одну ночь, и можно будет снова пойти к Чанбину. Хёнджин не делает ничего плохого. Нужно принять всё, что он заслуживает.       Слишком чувствительное тело начало его подводить. Внутри всё горело огнём, органы будто натирали на острых камнях, каждый новый синяк всасывался ураганом под кожу, каждая царапина ощущалась глубокой расщелиной. Феликс неосознанно подвинулся чуть наверх, теряя контроль над собой, и вскрикнул, когда Хёнджин подхватил его за бёдра, рывком натянув на себя обратно.       — Плачь, ты нравишься мне таким.       Феликс закусил губу, сдерживая всхлипы, и Хёнджин ударил его по щеке. Когти расцарапывали бёдра, тонкие струйки крови рисовали новые узоры на коже, раскрашивая белоснежную ткань расползшихся чулков. Тело извивалось, стремясь выбраться из непрекращающегося капкана боли. Перед глазами становилось мутно, а потом резко темно. Хёнджина не останавливали его потери сознания, он продолжал раз за разом, пачкая в крови и сперме. Когда единственными признаками жизни, что мог подавать Феликс, остались лишь сиплые обессиленные хрипы, он приставил свой член к его губам, заставляя открыть рот. Феликс слышал лишь обрывки слов, и, кажется, Хёнджин уже давно говорил что-то, не прекращая ухмыляться и облизывать глазами.       — Сперма по составу похожа на кровь. Это хорошая замена. Не хотел делиться с тобой своей кровью, она драгоценна. Глотай.       Феликс закашлялся, давясь слюной и семенем. Горло и носоглотку жгло, он не мог дышать и лишь судорожно хватался руками за простыни. Хёнджин приподнял его голову, протолкнул пальцы внутрь, заставляя держать рот открытым, и положил на язык красные лепестки, заставив их разжевать и проглотить.       — Минхо не сказал, что конкретно делает с русалками это сочетание. Полагаю, это яд для вас.       Внутренности начинает жечь так, будто вместо спермы и лепестков в него залили жидкую лаву. Феликс мечется в агонии, скатывается с кровати и падает на пол. Его тошнит кровью. Ноги ломаются. Он зажимает руками рот, чтобы не кричать, пропихивает внутрь пальцы, стискивая на них челюсти, почти что вгрызаясь. Чанбин не должен ничего услышать - он будет переживать.       — Не сопротивляйся превращению. Это единственный способ избежать боли. Если останешься так, сойдёшь с ума.       Феликс больше не мог пошевелиться, отдавшись забытью. Очнулся он всё ещё на полу. Ноги ломило, но кости вернулись на место. Он справился, он перетерпел.       Феликс приподнялся на локте и еле сдержал крик. Каждую косточку в теле будто вытащили и неаккуратно запихали обратно, соединив друг с другом кое-как, мышечный корсет словно превратился в тряпки, совсем не удерживая это подобие скелета. Отдышавшись, Феликс попробовал встать снова, на этот раз готовый к сопутствующей боли. Он еле-еле смог подняться с колен, и тут же чуть не рухнул обратно, еле успев схватиться за каркасный столб кровати. Когда перед глазами всё перестало кружиться, Феликс встревоженно всмотрелся в очертания под балдахином. Хёнджин давно крепко спал, устав ожидать чего-то интересного. Сколько же прошло времени? Чанбин до сих пор ждёт? Он сильно переживает за него? Вспомнив о подвеске, Феликс поспешно нащупывает её на шее и выдыхает, успокоившись, — крепкая нить не порвалась и не истёрлась.       Ещё кучу времени ушло на то, чтобы добраться до стены и по ней переползти в ванную комнату. Нужно смыть с себя весь пот и грязь, полечить наиболее страшные синяки и раны — стереть с себя все следы, что можно стереть, переодеться в чистое и свежее, и можно будет вернуться в любимые объятья. Чанбин уже очень долго ждёт.