Я люблю тебя, я убью тебя

      Трущобы — большая помойная яма, живая могила для человеческих существ, лишь отдалённо похожих на самих себя. Здесь всегда была более богатая, чем в городе, цветовая палитра, выведенная в основном из кислотных рек, вышедших из порванных артерий, и мусорных рвотных масс. Всё вперемешку, всё переварено и выплюнуто, зато пёстро и цепляет глаз. Красота в глазах смотрящего, в шприцах — путь к переосмыслению. Перемолотым и пережёванным, еле живым людям нет дела до настоящей реальности, они — лишь часть пейзажа, неодушевлённые предметы, биомусор, до сих пор живущий в своей иллюзорной безопасной реальности, не замечающий как на страшнейших скоростях мир вокруг них превращается в филиал ада, где главными цветами становится лишь пара оттенков красного — густого венозного и жидкого сосудистого. Несмотря ни на что эти люди — живые, у них ещё есть шанс выбраться отсюда и начать всё заново, с чистого листа. Им ещё можно помочь, спасти их от жалкой участи стать кормом для диких вампиров.       Чанбин же в упор не замечал никаких возможностей и считал, что никакое сострадание не поможет тем, кто единожды крупно ошибся, выбрав иллюзию жизни взамен невыносимой реальности. Он ни в какую не отставал от Джисона, заставляя его разрываться между зовом сердца и своим долгом и обязанностями перед членами стаи. Хотя на самом деле даже стаю он использовал как предлог: Джисон по глазам видел, что Чанбин готов сделать что угодно, лишь бы заставить его перестать рисковать собой.       — У тебя есть выбор: или ты берёшь перерыв и ищешь браконьеров, или же продолжаешь свою самодеятельность, но рассказываешь всё, что знаешь о Минхо.       — Почему ты решил копать под него? — хмурится Джисон, стараясь делать невозмутимый вид. — Всё настолько плохо с расследованием?       — Наоборот. Я на верном пути.       — Минхо никого не убивал.       — Скорее всего. Я уверен, что он не убивал никого из королевского двора. Он не из тех, кто будет действовать в открытую. Он дал мне наводку, что нужно присматриваться к Хёнджину, но я пока понятия не имею как это сделать и имеет ли это вообще отношение к убийствам. И я не знаю правильно ли вообще делаю, подключаясь к его игре. Он не делает ничего необдуманно, и я чувствую, что моё участие тоже лишь хорошо продуманная роль.       Джисон сжал кулаки, сглотнув.       — Минхо не ведёт никаких игр.       Чанбин молча прощупал его силой вожака, не давая и шанса увернуться.       — Я чувствую, что ты что-то скрываешь, Джисон. Не забывай, что я теперь альфа. И это странно, что ты так защищаешь вампира, который использует тебя, подчинив себе обманным путём. Ты столько раз говорил про махинации с Прозрением, ты презираешь вампиров за это. Так почему Минхо?       — Я не пил Прозрение, хён, — ляпнул Джисон и тут же пожалел о сказанном.       Чанбин замолчал надолго, глядя прямо ему в глаза.       — Ясно. Иди допрашивать браконьеров.       Джисон ненавидел себя за свою импульсивность и недальновидность: нужно было с самого начала избежать контакта с Чанбином, как только тот заявился в трущобы, или хотя бы по максимуму ограничить время разговора с ним — просто отметиться, что жив-здоров и не собирается возвращаться в замок. А теперь, мало того, что не получилось отвертеться от тупого предлога выкинуть его из деятельности спецотряда, так ещё Чанбин знает, что Минхо — его истинный, и будет меньше ему доверять.       Почему вообще хён посчитал, что какие-то там браконьеры, всего лишь обычные люди, могут иметь отношение к происходящему в замке? Человеческая полиция не смогла выйти на конечный пункт сбыта и непонятно куда девается несколько сотен килограммов рыбы в месяц. Джисон был уверен, что полиция просто плохо искала и обрубила дело из-за неважности преступления, а Чанбин просто нашёл удобный повод отвлечь от, по его мнению, опаснейшего времяпрепровождения. Джисон ненавидел впустую тратить время и чувствовать себя бесполезным. Он гораздо больше пользы принёс бы в трущобах, сражаясь с дикими вампирами. Нужно поскорее закончить с этим и вернуться к Сынмину.       Запах гниющих зубов, немытых тел, дешёвых сигарет и подошв воняющих рыбой и морской гнилью резиновых сапог, собравших на себе пыль, грязь и мелкий мусор с одних и тех же путей от полицейского участка до частной гавани, привели его к небольшой яхте с мощным двигателем и двумя большими парусами. Парочка лишних запасных двигателей на задней палубе слишком явно намекали на то, что владельцы яхты очень большие любители в любой ситуации иметь возможность быстренько драпать как только прижмёт. Яхта явно оборудована всеми удобствами для постоянного проживания, но при этом до верху забита контейнерами. Джисон ни секунды не сомневался, стоит ли вежливо попроситься зайти на борт.       Однако он совсем не ожидал, что, прыгнув вниз с верхнего этажа гавани, провалится сквозь хрупкий тент и окажется под прицелом четырёх пистолетов.       — Ну давайте, мрази, — скалится в безумной улыбке.       Прямая угроза жизни — разрешение действовать. Легко уворачиваясь от пуль, Джисон подхватил цепи, удерживающие контейнеры с рыбой, сбил неповоротливых, слишком медлительных, людишек с ног, и примотал их друг к дружке, крепко стянув узлы.       — А теперь вы послушно отвечаете на мои вопросы, если не хотите, чтобы я кусок за кусочком обглодал плоть с ваших костей, — улыбнулся, выпустив волчий оскал.       Разговор выдался очень коротким, а полученная информация — неправдоподобной. Когти впились в толстый короткий обрубок человеческой ноги, больше напоминающий свиной.       — Клянусь, это анонимный заказ кого-то из королевского двора! — заверещал мужчина. — Мы больше ничего не знаем, богом клянусь! Каждую неделю мы доставляем контейнеры, а на обговорённом месте уже стоит сумка с деньгами! Мы даже ни разу не видели заказчика!       Джисон уходил с палубы очень растерянным. Неужели Чанбин оказался прав? Здесь явно что-то не чисто.       Но зачем кому-то из вампиров понадобилось столько рыбы? Это вряд ли Хёнджин: он ни разу не задумывался о потребностях Феликса и не устраивал ему роскошных рыбных пиршеств. Поставки приходят каждую неделю и остаются незамеченными. Куда девается столько рыбы?       Нужно сходить в старый сарай на замковой территории и разведать обстановку. В носу защекотало запахом предвкушения — он очень близок к чему-то важному, что точно сдвинет расследование с мёртвой точки! Или же ещё больше запутает его.       

♱♱♱

      Чанбин зашёл в свою комнату в надежде, что Феликс ещё спит: тот пришёл к нему вчера утром после ночи с Хёнджином и почти сутки проспал беспробудно — столько времени понадобилось организму на восстановление. Но сейчас Феликс не спал — сидел на кровати, читая, и встретил его встревоженным вопрошающим взглядом. Чанбин прикрыл глаза, чертыхнувшись.       — Ты был в трущобах?       Непонятно, как он это понял. Феликс много что мог разузнать по его лицу, будто оно было водной гладью, прозрачной и отражающей малейшие изменения и трепыхания внутреннего состояния: то ли дело в русалочьих способностях, то ли Феликс настолько хорошо его чувствовал. Это совсем не злило и не пугало, наоборот, успокаивало, сближало и притягивало. Однако иногда, как и в нынешней ситуации, Чанбин предпочёл бы тайну личной жизни.       — Да, — он тяжело вздохнул, снимая с себя тяжёлую амуницию.       Феликс отложил книгу и подобрался вперёд, ожидая дальнейших объяснений.       — Там всё очень плохо, да? Ты не разрешаешь мне пойти в гости к Сынмину, значит…       — Да, Ликс. Там больше нечего делать. Это теперь поле для голодных игр и выживания. У меня было семеро добровольцев из моей стаи, я оставил их там. Это всё, что я могу сделать.       Феликс пожевал губы, сминая в пальцах край одеяла.       — Я понимаю, что это тяжело для тебя, как для вожака, — он огладил Чанбина гордящимся взглядом. — Ты проверил как там Джисон?       Чанбин кивнул, стараясь скрыть приятное чувство поглаживания: Феликс мог, совершенно не прикасаясь к нему, передавать свою похвалу, благодарность и восхищение так, что они ощущались на физическом уровне — теплом, щекоткой, уютом, мурашками.       — Этот шкет в порядке. Всегда был пиздецки живучим. Молодняку везёт.       Затолкав амуницию в шкаф и переодевшись в лёгкую футболку поверх военных штанов со множеством карманов, Чанбин выдохнул. Всё-таки надо сказать больше, иначе Феликс будет переживать, а это, даже если он старается скрыть свои чувства, обязательно ощущается либо градом мелких камней, беспрестанно сыплющихся в сердце, либо огромным булыжником, придавливающим все органы сразу - так, что не вдохнуть, не пошевелиться. Невыносимо.       — Я доверяю Сынмину: он хороший вожак, и я верю, что он справится. У него хорошо варит котелок — он уже разработал новый план. Обнародование королевских махинаций в СМИ не дало результата, который он хотел, — в городе начались точечные мятежи и столкновения, однако человеческое правительство всё ещё на стороне королевского двора. Не знаю, насколько их ещё хватит. В любом случае члены стаи Сынмина, занимающиеся химическими экспериментами, смогли разработать новую версию Прозрения, которая не запускает мутацию в организме, но во всём остальном даёт тот же эффект. Теперь они хотят запустить новый траффик. Это сдержит распространение эпидемии вампиризма, но на это нужно время. Но я думаю уже в ближайшие недели ситуация улучшится: у Сынмина хорошо получается налаживать новые связи, он уже на хорошем счету у нескольких крупных дилеров.       Феликс, встрепенувшись, вдохновил его улыбкой, полной надежды.       — Я рад это слышать. И ещё я рад, что ты тоже принимаешь участие. Раньше ты ненавидел стаю Сынмина и ругался с Джисоном.       Чанбин присел на кровать рядом с ним.       — Я всё ещё против того, чтобы они вмешивались в политику. Но теперь понимаю, что без этого никак. Раньше я не знал, что эпидемия связана с Прозрением. Получается парадоксальная ситуация — королевский двор сам для себя создаёт угрозы. Видимо, король считал, что риски от подобной политики будут минимальные, зато у него будет неограниченная власть. Но неограниченная власть уже сама по себе является угрозой, поскольку затумляет разум и не даёт увидеть реальную картину. Я не знаю чем всё это закончится. И не особо-то хочу знать. Я далёк от политики, моя работа — защищать и делать то, что прикажут. Но надо быть наготове к чему угодно, я не могу терять бдительности.       — Ты очень устал? — Феликс, придвинувшись к нему, положил ладонь на плечо.       Чанбин кивнул, готовясь упасть в объятья, но Феликс переместился за его спину и принялся мять плечи, нажимая именно на те точки, где скучковались скопления болючих звёзд-вспышек. Благодаря магической силе его пальцев боль очень быстро рассасывалась, оставляя после себя лёгкое приятное тепло, растекающееся под кожей и расслабляющее мышцы. Сколько же ещё талантов скрывает в себе его любимая русалка?       Чанбин повернул голову и зарылся носом в волны и завитки серебряных волос, чтобы учуять вновь — морские минералы, водоросли, сталь и сладкий крем — каждый раз разная палитра оттенков, складывающаяся в одну бесконечную, — всегда оказывалось узнаваемо, но никогда невозможно было угадать заранее, что на этот раз выйдет на передний план. Чанбин вдохнул глубже, чтобы узнать побольше. Феликс ел что-то в лимонном соке на ужин, а проснулся совсем недавно — часа два назад. Сильное сердце билось в неизменном ровном ритме — убаюкивающая колыбельная, успокаивающее снотворное, мелодия для медитаций. Одни лишь мысли о Феликсе уже расслабляли, ложились периной под сердце, но лучше всего — осознанное восприятие его физического тела: тепло, запах, объятья.       — Ты уже лучше себя чувствуешь? — Чанбин целует его под ухом, и Феликс ёжится, втягивая голову в плечи, со смущённой улыбкой на губах.       Феликс, скорее явно приукрашивая, рассказывает, как хорошо выспался и что чувствует себя гораздо лучше. Он уютно устраивается в колыбели рук Чанбина, довольно щурясь и позволяя снова вдыхать себя. В ямке между ключиц неизменно покоится морская лилия. Чанбин поправляет браслет из ракушек на руке, и Феликс тянется к нему пальцами, заставляя ракушки бренчать.       — Что читал?       Феликс сглотнул, стрельнув глазами в сторону книги, оставшейся лежать рядом с подушкой. Сказки Андерсона. Ну, конечно.       — Понравилось?       — Я ещё не дочитал.       — Похоже на правду?       — Не очень. Наша жизнь не такая романтичная.       — На то это и сказки. Но вообще это очень грустная история. У неё плохой конец. Давай я найду тебе что-то более весёлое.       Феликс покачал головой.       — Не надо. Там есть другие сказки.       — Там все сказки грустные. Джисон мне притащил эту книжку в надежде приучить к чтению. А я посмотрел картинки и прочёл концовки, чтобы знать чем всё закончилось и пересказать ему, чтоб отвязался.       Феликс весело фыркнул, реагируя на его рассказ.       — Ты не любишь читать?       — У меня не особо есть на это время. Предпочитаю отдыхать, ничем не нагружая мозг. Иными словами, просто лежать, плевать в потолок и не думать ни о чём — самый идеальный вариант.       — Тогда ты хочешь просто полежать? — Феликс приподнялся, внимательно вглядываясь в его лицо.       — Нет, Ликс. С тобой я тоже отдыхаю, всё в порядке. Я хотел отвести тебя кое-куда.       По лицу Феликса пробежала тень.       — Я думаю лучше остаться.       — Не хочешь никуда идти? Но я хотел отвести тебя туда, где ты сможешь поплавать.       В глазах Феликса всколыхнулась волна морской жажды, но он тут уже опустил голову, разбив её.       — Хёнджин приказал тебе что-то? — прищурился Чанбин.       — Нет, ничего такого.       — Тогда что случилось? Даже не пытайся соврать мне — я прекрасно всё вижу по твоему лицу.       Феликс пристыженно смотрит вниз. Облизывает губы и шепчет тише шелеста ночной листвы:       — Я не смогу уйти далеко… Я сомневаюсь, смогу ли вообще встать…       — Это из-за того, что он сделал с тобой? — Чанбин схватил его за руки. — Что он сделал? Феликс.       — Ничего такого. Он просто проверял что-то… Он сам не знал как я среагирую. Пожалуйста, не злись на него. Ему и так нелегко.       Чанбин прикрыл глаза, успокаивая потяжелевшее дыхание.       — Что я могу для тебя сделать?       — Поплавать. Я хотел бы поплавать. Я думаю, в русалочьей форме я быстрей поправлюсь. Но я не знаю как мне дойти…       — Я донесу тебя, — Чанбин тут же подскочил с места.       — Нет, — Феликс метнул в него встревоженный взгляд. — А если кто увидит?       — Феликс.       Спустя какое-то время упорного молчания Феликс всё-таки решил довериться: выдохнул, улыбнулся и выдвинулся на край кровати, готовый перебраться на руки. Чанбин постарался взять так, чтобы не сильно сжимать ноги и вообще никак на них не давить. Феликс сразу же обнял его за шею и держал на протяжении всего пути. Зажмурившись, не видел россыпи остроконечных спутанных теней, не слышал глухого чёрного шёпота коридоров. В нужные моменты прижимая ближе к себе, Чанбин защищал его от сквозняков, страха высоты и темноты — от всего замка, стремящегося запугать, поглотить и сожрать.       Вчера Чанбин, не в силах уснуть, зная, что Феликс сейчас с Хёнджином, поднял себя за шкирку и заставил заняться делом вместо пустых тревог и сгрызающего беспокойства. Он мог думать только о Феликсе, поэтому, вспомнив о заброшенном бассейне, находящемся на одной из террас среднего уровня замка, рядом с небольшой оранжереей, где уже давно никто не появлялся, всю ночь потратил на то, чтобы преобразить это место: почистил, натаскал морской воды, украсил — перетащил из оранжереи кадки с высокими кустами и деревьями, чтобы скрыть за ними мрачные неотёсанные стены замка, развесил над всем пространством бассейна полотна гирлянд с мелкими лампочками, напоминающими россыпь светлячков, расставил по всему периметру свечи, надёжно защищённые стёклами фонарей-подсвечников, притащил корзины с цветами и сотни лепестков пустил гулять по воде. Получилось укромное скрытое от посторонних глаз местечко под открытым небом с достаточным количеством приглушённого освещения, не раздражающего глаза и создающего романтичную атмосферу. По крайней мере так казалось на вкус Чанбина, привыкшего выполнять чужие капризы по декору и атмосфере для настроения. Труды окупились многократно: Феликс поражённо смотрел вокруг, открыв рот. Видимо, он совсем не ожидал, что в этом холодном недружелюбном месте можно создать что-то настолько комфортное. Чанбин опустил его на ближайший бортик бассейна, где были ступеньки и небольшая глубина, и помог опустить ноги в воду.       — Тебе хватит места поплавать?       Феликс, всё ещё разглядывающий окружающее пространство, кивнул заторможенно, оценив стометровый периметр бассейна.       — Да, здесь предостаточно места. Хён, — он обернулся, купая в лучах благодарности, какими сияло всё его лицо. — Здесь очень красиво.       — Я рад, что тебе нравится. Тебе помочь зайти в воду?       Феликс, играющий с лепестками, плавающими на поверхности, выпрямился.       — Я попробую сам.       Сам он не смог даже подняться. Чанбин, стоявший на подстраховке, успел вовремя: подхватил, дал опереться на себя и спустился вместе с ним по лестнице. Феликс обеспокоенно смотрел на повышающийся уровень воды, и Чанбин поспешил заверить, что пока ему не страшно. Однако беспокойство Феликса не угасло.       — Что такое?       — Ты… останешься?       — Ты бы хотел побыть один?       — Нет, просто, — Феликс запнулся, опустив взгляд на свои ноги под водой. — Тебе не будет неприятно, если я превращусь?       Чанбин развернул к себе его лицо и поцеловал в лоб, успокаивая.       — Всё в порядке. Мне не будет неприятно. Я доверяю тебе и хочу на тебя посмотреть. Ты не против?       Феликс пожал плечами. Раздевшись, нырнул рыбкой, вытянув вперёд руки. Ноги переломились, вытягиваясь. Над водой на миг промелькнул пышный плавник, который не удалось толком разглядеть. Убедившись, что с ним всё в порядке, Чанбин вылез из воды, забравшись на бортик, и сел там же, опустив ноги в воду, оставаясь на приемлемой глубине. С замиранием сердца наблюдал за передвижениями Феликса, но тот плавал у самого дна и не стремился выныривать, что вполне понятно — ему надо было прийти в себя, да и русалки редко плавают у поверхности. К тому же, Феликсу страшно и неловко показывать себя в образе, который ранее вызывал отвращение, подвергался жесточайшей критике и осуждению.       Тёмная вода отражала свет гирлянд, становясь похожей на жидкое текучее звёздное небо. Феликс в нём напоминал космическое тело, метеором носящееся по всему пространству. Наконец он начал сокращать расстояние, но, будто боясь столкновения, продолжал проплывать мимо. Чанбин поджал губы, разрываясь изнутри: так хотелось поскорей его увидеть, но в то же время исчезнуть из пространства, чтобы не смущать. Феликс подплыл ко входу в бассейн, уселся на каменные ступеньки и развернулся, немного затравленно глядя издалека. Поняв, что на него смотрят, тут же отвернулся, спрятавшись за длинными мокрыми волосами. Он был похож на далёкую серебряную звезду, до которой нельзя дотянуться, но, если снять её с небосвода, она уместится на ладони и засияет от благодарности, почувствовав под собой надёжную опору.       — Подплывёшь ко мне? — не выдержал Чанбин.       Феликс послушно двинулся к нему, но всё так же боялся посмотреть, лишая себя возможности увидеть восхищение, и продолжал прятать лицо за длинными мокрыми волосами. Протянутую к лицу ладонь проигнорировал, и Чанбин беспрепятственно прикоснулся к его усыпанной каплями, как бриллиантами, щеке. Хорошенький, с глубокими, сине-бирюзовыми, как море, глазами.       — Ты прекрасен. Можно посмотреть на тебя полностью?       Феликс кивнул, всё так же боясь высоко поднять взгляд. Подтянувшись на руках, заполз на каменный бортик бассейна и сел полубоком, обняв себя руками и обернув хвост вокруг. Всё ещё боялся посмотреть в ответ. Чанбин задыхался от восторга, глядя на него: раньше он не представлял, что на свете могут существовать такие невероятные создания — он такой нежный, такой хрупкий, такой юный. Кажется прозрачным, как цветок двулистника в сильный дождь. Роскошный трёхслойный раздвоенный плавник переливчатого рыбьего хвоста больше напоминает многослойную ажурную розу, тонкую, прозрачную и сияющую на свету ярче хрусталя, из-за чего в воздухе создаётся множество маленьких радуг. Таких необыкновенно красивых вуалевых хвостов не существует в природе среди рыб.       — Невероятный.       Чанбин не мог оторвать от него взгляда, не мог заставить себя перестать смущать рассматриваниями. Почему раньше он считал русалок такими отвратительными, если на самом деле они так прекрасны? Или прекрасен только Феликс? Не имело значения, когда он сейчас вот такой перед ним, да и в любой своей форме — он всегда завораживающий. Только сейчас ему не хватает сияния, даже учитывая, что русалочья серебряная внешность так искрит, — лицо остаётся бесцветно-потерянным, бледно-напуганным. Феликс еле дышит и с трудом осмеливается приподнять крохотный взгляд, буквально на миллисекунду смотря в ответ.       — Всё хорошо, Ликс.       Феликс кивает, его губы слегка расплываются в смущённой улыбке. Чанбин сокращает расстояние и берёт его за руки. Взгляд падает на достаточно длинные острые когти. Феликс тут же одёргивает руки и поджимает пальцы. Чанбин снова берёт его за руки и мягкими поглаживаниями заставляет распрямить обратно.       — Эти когти нужны, чтобы охотится и защищать себя. Не прячь то, что помогает тебе выжить, Феликс.       Феликс кивает, его замерший в оцепенении хвостовой плавник оживает, сжимаясь и разжимаясь, небольшие боковые плавники раскрываются, плечи чуть вздрагивают, распрямляясь, но руки возвращаются обратно в защитную позицию.       — Я знаю, что тебе нужно время, чтобы привыкнуть быть в моём присутствии. Я не тороплю тебя.       Феликс направил на него благодарный взгляд, плавник качнулся из стороны в сторону, руки слегка сползли с плеч.       — Я ещё немного поплаваю, хорошо?       — Конечно, я для этого и привёл тебя сюда.       Феликс снова нырнул в воду, но на этот раз плавал раскованнее — приближался к поверхности, подплывал ближе, замедляясь и позволяя разглядеть себя, хвост то и дело взметался над поверхностью, поднимая море капель, белоснежными мимолётными искрами сверкавших на свету. Он крутил завораживающие фигуры, изгибаясь и ныряя восьмёрками, гонялся за своим хвостом, как щенок. Спустя какое-то время вынырнул недалеко от Чанбина, обеспокоенно глядя на него.       — Тебе не скучно?       — Совсем нет. Мне нравится быть с тобой и мне нравится ничего не делать. Я же уже говорил — я так отдыхаю.       Феликс закусил губу.       — Не хочешь… поиграть?       — Поиграть?       — Да. Я, возможно, предложу что-то странное, ты имеешь полное право отказаться… просто опускай ладонь в воду, а я буду ловить. Это ни в коем случае не охота, я не наврежу тебе, просто не смог придумать ничего другого.       — Просто игра на реакцию?       — Да, что-то вроде.       — Я не против, — Чанбин улыбнулся, подбадривая его.       Феликс начал с небольших скоростей, то ли сомневаясь, то ли проверяя его уверенность. Чанбин внимательно следил за его передвижениями, вслушивался во всплески воды и вовремя поднимал руку, не давая ему хлопнуть по ладони. У него это получалось слишком хорошо, и Феликс стремительно наращивал скорость, стремясь поймать врасплох, но ему никак не удавалось. На тринадцатый раз Чанбин решил смилостивиться и позволил себя поймать. Из-под воды послышался трескот и щёлканье, по интонации напоминающие радостный смех — видимо, это было что-то на русалочьем языке: Феликс радовался своей первой победе и Чанбин не мог не улыбаться вместе с ним. Лукавая азартная улыбка не сходила с его губ на протяжении всей игры, но победам Феликса хотелось радоваться больше, чем своим. В следующий раз Феликс сумел подловить Чанбина, выбрав неожиданное место для выныривания, и ещё раз — когда очень ловко изменил угол передвижения.       На пятый раз он не просто хлопнул, а схватил за ладонь. Чанбин совсем не ожидал, что затем он потянет на себя, и вскрикнул, почувствовав падение вперёд. Он успел испугаться, но вода сомкнулась над головой лишь на секунду — Феликс уже подхватил его.       — Прости!       Синие глаза вонзились в него с отчаянным ужасом.       — Я просто хотел поиграть, я не хотел сделать ничего плохого! Пожалуйста, прости! Я забыл, что ты боишься воды!       Чанбин с его помощью забрался обратно на бортик и сидел, приложив руку к груди, где бешено стучало сердце. Феликс заламывал пальцы и бил себя плавником по хвосту — кажется, он перепугался даже сильнее него.       — Всё в порядке, — Чанбин улыбнулся ему и закинул на лоб мокрую чёлку. Мокрая одежда противно липла к телу, но он не подавал виду. — Ничего страшного, ты просто забылся. Просто больше так не делай.       Феликс всё равно продолжил смотреть виновато, но решился подплыть ближе и обхватил руками правую ногу. Губами приложился к голой коленке, рядом с краем подвёрнутых штанов, и заурчал угрюмо. Чанбин погладил его по макушке, подбадривая.       — Игры важны для русалок? — решил отвлечь разговорами.       — Да. Это не как у человеческих детей — это важная часть социальной жизни русалок в любом возрасте. Мы не играем со всеми подряд, только с самыми близкими. Это проявление любви и привязанности, один из самых главных способов общения, не только проведение досуга, — Феликс отпустил его ногу и, отплыв в сторону, схватился за бортик бассейна. Опустил голову, продолжив говорить: его голос стал очень тихим, речь — бормотанием. — Со мной никто никогда не играл, я мог играть только с дельфинами, мне очень хотелось поиграть с тобой, поэтому я не подумал, что у тебя не так, и… мне просто очень этого не хватает. Прости.       Чанбин с сжавшимся сердцем наблюдал, как осунулось его опечаленное лицо. Подвижный хвост повис без движения, глаза вперились в одну точку, плечи сгорбились.       — Давай тогда попробуем.       Чанбин наклонился вперёд, готовясь прыгнуть в воду, но Феликс преградил ему дорогу, высунувшись из воды и вцепившись руками в бортик по бокам от него. Бирюзовые глаза тревожно скользили по лицу Чанбина.       — Я не умею плавать, но ты мог бы покатать меня на спине, — Чанбин постарался улыбнуться как можно уверенней. — Сможешь держаться так, чтобы моя голова не опускалась под воду?       Губы Феликса приоткрылись, он смотрел на него широко распахнувшимися глазами, осознавая предложение. Наконец синие глаза наполнились ярким светом воодушевления, он поспешно закивал и развернулся, подставляя спину. Чанбин спрыгнул вниз, слегка притопив собой, сцепил руки в замок где-то на уровне солнечного сплетения Феликса и бёдрами крепко ухватился по бокам сильного хвоста, на удивление, оказавшимся нескользким и обеспечивающим надёжное сцепление. Феликс принял слегка наклонное положение и проплыл на пробу пару метров, вначале не рассчитав глубину и почти полностью погрузив Чанбина в воду. Тот погладил его по плечу, показывая, что понимает, что это получилось ненамеренно, но из воды всё равно раздался виноватый трескот.       Повернув голову, Чанбин наблюдал как они медленно проплывают, покачиваясь, мимо фонарей и кадок с папоротниками, рододендронами, розами, эвкалиптами, мандариновыми и оливковыми деревьями — старался фиксироваться на умиротворённости зелени вокруг, однако краем глаза то и дело замечал гладь чёрного жидкого зеркала, находящегося снизу. Там те же краски и силуэты, но фантомные, искажённые и будто бы пытающиеся обмануть доверие. Как только они подплыли к началу глубины, Феликс тут же развернулся, не рискуя комфортом Чанбина. Ему наверняка скучно и неудобно вот так плавать, наворачивая круги в маленьком пространстве. После нескольких таких смешных по диаметру кругов, кое-как собравшись с духом, Чанбин, когда они снова приблизились к глубине, похлопал его по плечу, привлекая внимание, и указал рукой вперёд. Ноги напряглись, он наверно делал Феликсу больно, но не отдавал себе в этом отчёта. Краем глаза следил за меняющимся цветом воды, ощущая, что с каждыми секундой под ним всё больше и больше пространства, заполненного водой, дна больше не различить, а от падения его отделяет только Феликс. Чанбин зажмурился. Вот именно. Он не упадёт, потому что его несёт на себе его русалка — Феликс ни за что не допустит, чтобы он упал. А если вдруг что-то такое случится, то быстро поймает и вернёт на поверхность. Чанбин выдохнул и перестал перенапрягать ноги, затем постарался расслабить заржавевшие в локтях руки. Проплыв больший по диаметру круг, Феликс вернулся на приемлемую глубину, намереваясь продолжить привычный маршрут без риска, но Чанбин похлопал его по плечу, заставляя вернуться обратно на глубину. Феликс понял правильно и на этот раз увеличил диаметр круга ещё больше. При этом скорость он оставил прежнюю, неспешную, спокойную, и Чанбин постепенно успокаивался, понимая, что ничего такого, чего стоит реально боятся, не происходит. В какой-то момент он опустил голову куда-то на плечо Феликса, использовав его как подушку. Вода полностью накрыла рот и нос, но Чанбин успел задержать дыхание и не оказался застигнутым врасплох — зато перенапрягшаяся шея отдохнёт немного.       Теперь, когда он полностью привык к маршруту и ритму движения, а от постоянных покачиваний верх-вниз перестала кружится голова, Чанбин решил, что пора дать Феликсу возможность немного разойтись. Тот, будто мысленно считав его задумку, чуток ускорился и на повороте слегка накренился в сторону, обманным манёвром заставив подумать, что собирается перевернуться и уронить в воду. Чанбин вскрикнул, но русалочье тело под ним выровнялось в ту же секунду, заставив почувствовать стыд за свою преждевременную реакцию. Под водой раздался трескот, напоминающий игривый смех. Чанбин быстро проникся новыми правилами: Феликс собрался всё так же возить его по кругу, но с добавлением элементов неожиданности — резких остановок, поворотов, покачиваний вбок. Чанбин поймал себя на мысли, что входит в азарт и гораздо веселей было бы, если б Феликс полностью погружал его в воду или же скидывал с себя, а он потом плыл за ним, чтобы догнать и снова забраться. Однако все эти идеи стоит оставить на будущее — сейчас он не готов подвергать себя таким испытаниям силы духа, несмотря на всю эйфорию и воодушевление. Он обязательно когда-нибудь подарит Феликсу более долгие и интересные игры, а пока приходится довольствоваться малым. Как бы то ни было, Феликс уже был доволен — это заметно по тому, как он разговорился на своём русалочьем: из воды попеременно раздавались бодрые весёлые щёлканья и трескот. Он оставался довольным даже когда они вернулись к началу бассейна и сели отдыхать на ступеньки: на пару секунд Феликс с благодарным урчанием потёрся щекой о плечо Чанбина и затем вытянулся рядом с ним, пальцами рисуя узоры на воде, не обращая больше внимания на то, рассматривают его или нет. Чанбин наконец приметил, что такой эффект сияющий кожи достигается не только за счёт капель воды, покрывающих всё его тело, но и благодаря мелким чешуйкам, разбросанным то там, то тут. Больше всего таких чешуек было на животе вокруг жабр и где кожа переходила в хвост. Хотелось прикоснуться к его животу и ощутить насколько плавно в тактильном плане осуществляется такой переход. Хотелось обнять просто чтобы узнать какой он температуры. Но пока Феликс сам не захочет, Чанбин ни в коем случае не притронется к нему. Даже если прикоснуться, попросив разрешения, — всё равно не стоит, поскольку Феликс всё ещё чувствует себя слишком уязвимым, это видно по тому, как он сохраняет дистанцию, избегает смотреть в ответ и все тактильные контакты, что инициирует сам, прекращает в первые же секунды. Чанбин решает поделиться, не зная, понял ли Феликс, что ему было так же хорошо плавать вдвоём, как и самой русалке.       — Мне понравилось играть с тобой.       — Да, я почувствовал твои вибрации, — кивает Феликс. — Поэтому решил пойти дальше и немного покачать, а затем увеличить скорость.       — Мои вибрации?       Феликс смутился, перестав рисовать на поверхности и опустив руки в воду.       — Да, это… это что-то вроде звука. Русалки так получают информацию о внешнем мире, а также общаются друг с другом на дальних расстояниях и помогают залечивать раны.       — А я могу их услышать?       — Обычные вибрации — голосовые — да. Но я чувствую вибрации всего мира вокруг, я не знаю можешь ли ты чувствовать это так же. Музыка для меня тоже больше вибрации, чем звук.       В голове пробежало смутное воспоминание. Чанбин нахмурился, сомневаясь, нужно ли поднимать такую тему, но очень хотелось узнать, да и неплохо показать Феликсу, что даже когда между ними были слишком тяжёлые отношения, Чанбин всё равно замечал и помнил все мелкие детали.       — Когда я был ранен во время схватки с Гроком, ты, кажется, говорил, что можешь помочь залечить мою рану? Это тоже связано с вибрациями?       — Да, — Феликс, к счастью, отреагировал спокойно. — Это не исцеление в прямом смысле слова, я просто могу создавать вибрации, которые своей тональностью ускоряют процессы заживления в организме. Я могу показать, чтобы ты лучше понял. Если тебе интересно.       Чанбин кивнул, и Феликс подполз к нему, торсом нависнув сверху.       — Ты не против, если я прилягу на тебя?       Получив согласие, Феликс опустился ему на грудь, перекинул за плечи свои длинные мешающиеся волосы, и спустя пару секунд Чанбин ощутил передающиеся ему в грудь вибрации. Больше всего звук и ощущения напоминали кошачье мурлыканье. Сложно было локализовать источник — сначала казалось, что звук идёт из горла Феликса, затем — из его груди, после начало казаться, что всё его тело создаёт эти колебания, и в итоге Чанбин сдался, оборвав попытки угадать и понять. Главным было то, что это приятно, тепло и обволакивающе, будто ешь тёплый куриный бульон во время простуды. И ещё совсем немного — щекотно. Чанбин запустил руку в волосы Феликса, поглаживая его затылок.       — Ты как большая кошка.       — Только рыба, — фыркнул Феликс и ткнулся носом Чанбину в шею перед тем, как сползти с него.       — Я больше в воду не полезу, но, если ты хочешь, можешь ещё поплавать, — сообщил Чанбин, вставая со ступенек.       Феликс с удовольствием вернулся обратно на глубину, а Чанбин обошёл половину бассейна, чтобы сесть, опустив ноги в воду, на бортик рядом с глубокой частью бассейна, чтобы быть ближе, но при этом не вынуждать постоянно возвращаться на неудобную глубину. Ничего страшного: если вдруг он упадёт, Феликс тут же вытащит.       Тот резвился ещё минут десять и, наплававшись, вернулся к Чанбину, ухватился за бортик и, подтянувшись на руках, забрался животом на каменную поверхность, пролез немного дальше, чтобы была возможность перевернуться на спину, не перекувырнувшись обратно в воду, и пододвинулся к Чанбину, оставив хвост в воде. Чанбин наблюдал как он развлекается, болтая хвостовым плавником из вперёд-назад, повторяя движения ног Чанбина. Его плавник постоянно притягивал взгляд, сияя даже под водой. Пышный и прозрачный, как кружевной рукав, и кажется очень нежным. Чанбин двинул ступнёй, слегка задевая его край. Феликс вдруг вздрагивает испуганно и сваливается в воду. Обеими руками хватает плавник и прижимает его к груди, свернувшись колесом.       — Прости, — Чанбин второпях пытается объясниться. — Я не знал, что нельзя трогать.       — Ничего страшного, — Феликс выныривает, но остаётся в воде, придерживаясь за бортик. — Просто… он очень хрупкий и легко рвётся. И раньше к нему прикасались только чтобы проткнуть или порвать… Прости, это просто рефлекс. Я знаю, что ты не хотел ничего плохого.       — Мне жаль, что с тобой так поступали.       — Всё в прошлом, — улыбается Феликс и делает разворот, отплывая.       Через какое-то время он возвращается, вновь неуклюже забираясь на бортик, но на этот раз садится, поджимая под себя хвост. Немного кренится на бок, доставая хвостовой плавник, который проходится по каменному покрытию и ложится на колени Чанбину, по неосторожности смачно шлёпнув. Феликс остаётся сидеть полубоком, перенеся вес на правую руку, пальцы левой руки с аккуратными коготками подносит ко рту: явно переживает из-за какой-то возникшей в голове идее.       — Можешь… потрогать? Пожалуйста?       Чанбин выдыхает с лёгким добродушным смешком и прикасается очень бережно, лишь слегка проведя по тонкой поверхности кончиками пальцев — Феликс тут же зажмуривается, мышцы его хвоста напрягаются, тело резко сжимается, будто в позвоночнике сработала пружина, согнувшая пополам. Но он не убирает плавник с его колен, просто пока не может преодолеть нервозность. Чанбин осторожно растирает между пальцами кончик хвоста и передвигается дальше, массируя боковые придатки, такие нежные на ощупь, словно гладишь шёлковую ткань с легчайшими тонкими кружевами. Феликс наклоняется ближе, будто собираясь качать пресс, и хватается за плечо Чанбина. Его лицо напряжённо-сосредоточенное.       — Я делаю больно?       — Нет, — Феликс усердно качает головой и старается расслабиться, выдыхая. — Просто… непривычно.       Чанбин продвигается к центру, где плавник раздваивается, гладит по всей его поверхности. Феликс шумно выдыхает, прикрывая рот, отпускает его плечо и постепенно расслабляет пресс, откидываясь на спину. Отталкиваясь ягодицами, подтягивает тело наверх и ложится, полностью вытягиваясь, доверительно оставляя плавник в руках Чанбина.       — Мне продолжать?       Феликс кивает, прикрывая глаза. Он не выглядит больше напряжённым. Чанбин продолжает мягко массировать и замечает с удивлением, что дыхание Феликса срывается, а щёки покрываются румянцем.       — Нравится?       Бирюзовые глаза чуть приоткрываются, поблёскивая, ресницы будто склеились. Феликс кивает заторможенно спустя какое-то время и шумно выдыхает, когда Чанбин пробирается пальцами внутрь, к самому центру плавника, лепестки которого сжимаются вокруг, а затем медленно завораживающе раскрываются, словно бутон многослойного цветка. Феликс срывается с места и соскальзывает в воду, сразу же набирая сумасшедшую скорость. Чанбин хмурится и встаёт на ноги, испугавшись, что он может потерять контроль, забывшись, и врежется в стену бассейна, но Феликс хорошо ощущал границы и сделал грациозный высокий прыжок из воды, перекувырнувшись вокруг своей оси. В следующий раз выпрыгнул почти прямо и, сделав колесо, нырнул обратно. Следующий прыжок был ещё выше и сложней, исполненный в траектории восьмёрки. Чанбин не знал благодарит ли Феликс его так или же просто находится в эйфории, но в любом случае он был рад знать, что здесь и сейчас Феликс счастлив. И был совсем не против соскользнуть в воду для поцелуя, когда тот подплыл к нему и воззрился просящим взглядом. Феликс тут же обхватил его, унося куда-то, не прерывая глубокого поцелуя. Чанбин не сразу заметил, что уже касается ступнями дна, волосы Феликса снова по плечи, а две ноги обвивают его бёдра.       — Сделай это для меня.       — Феликс, нет.       Поздно: трением-притиранием, поцелуями и горячим дыханием проникает под кожу, передавая через вскипевшую кровь своё плавящее желание, усыпляя бдительность и ослабляя контроль. Даже вода вдруг меняет конфигурацию, из жёсткого полотна и бездонной пропасти становясь мягкой, ласкающей тело жидкостью.       — Я не сделаю ничего с тобой, — Чанбин держится каким-то мистическим образом. — Не сейчас. Здесь неудобно и нет смазки. Я не хочу делать тебе больно. Я не посмею сделать тебе больно.       — Мне ничего не нужно. Моё тело подстроится под тебя.       Чанбин жмурится, пытаясь хоть как-то ограничить себя в ощущениях, перестать думать о том, как же хочется — прямо сейчас — ужасно хочется. Он даже не мог разобрать свои желания конкретно, хотелось всего и сразу — кожу, под кожу, слиться, заласкать, нежно, жёстко, взять, довести, искусать. Пока он мучился, пытаясь, ухватившись за куски ускользающего сознания, подобрать хотя бы ещё один аргумент, Феликс взял его за руку и направил пальцы к анусу, позволяя ощутить как мягко и влажно внутри.       — Видишь? Это особенность русалок — ни у кого так больше не бывает. Я хочу тебя, мой воин.       Чанбин задыхается: перед глазами темнеет, а в паху почти больно. Феликс, засранец, продолжает давить, гладя его бедро сквозь штаны и медленно подбираясь к члену. Нельзя. Это не должно быть так. Не потому что вопреки долгу, на ноте предательства, не потому что не хочется — Феликс заслуживает лучшего, заслуживает удобства и бережности. Но именно сейчас Феликс не смотрит, а умоляет, и, кажется, он готов на всё, только бы добиться желаемого. Чанбин сдаётся, следует услышанной молитве — подхватывает раскованное льнущее к нему влажное разгорячённое тело и усаживает на бортик бассейна, прося подождать чуток. Приносит согретые широкие полотенца, одно складывая в несколько раз и подкладывая под спину и ягодицы, а другое сворачивая рулоном под голову. Феликсу вряд ли есть дело до устроенных удобств — он хватает его за руки, сжимает ногами бёдра и задыхается в восхищении, когда Чанбин снимает наконец так и не успевшую высохнуть после купания одежду. Чанбин даёт ему время, напрягает мышцы, позволяя скользящим по ним ладоням вдоволь насладиться рельефом, и приникает к губам, сначала сухо и осторожно, но трепетно. Феликс в ответ впивается ответными движениями губ, врывается языком в рот, карабкаясь ладонями по предплечьям, цепляясь за плечи и повисая на шее. Вдавливает пальцы в его тело, стараясь прижать как можно ближе к себе. Чанбин, даже задыхаясь, не смог бы остановиться вкушать мягкость его настойчивых губ и гладить его выгнутую спину, на которой чувствовались все изгибы позвоночника, но Феликс тяжело дышал, его грудь ходила ходуном, а слюна, стекающая по подбородку, приобрела солёный оттенок. Он впивается в кожу Чанбина ногтями, будто стремясь пробраться под, прижимается изо всех сил всем телом, бёдрами и членом, сжимает в объятьях и плачет от бессилия, не понимая, как вести себя. Чанбин чувствует, что прямо сейчас хочет его, как никого никогда не хотел в своей жизни, он целует как в первый и последний раз — сладко, липко, горячо, и чувства разгораются всё сильней, не позволяя больше медлить.       — Пожалуйста, — всхлипнул Феликс.       — Тише, тише, — Чанбин прислонился лбом к его лбу. — Скажи мне как ты хочешь, скажи мне.       Феликс молчал, глядя неосознанно, тёрся пахом о его бедро и кусал губы, хватаясь за запястье руки Чанбина, которой тот гладил его по щеке. Чанбин всё ещё старался держать себя в узде, понимая, что ещё чуть-чуть и сорвётся. Заботиться, а не забирать, внимать, а не забываться — только так можно контролировать внутреннего зверя, жаждущего вырваться на свободу и присвоить, вгрызться, размазать и убедиться, что никогда больше не сбежит.       — У тебя до сих пор болят ноги? Если я сделаю так, тебе будет удобней?       Чанбин подхватил правую ногу Феликса под коленом, снимая со своего бедра, бережно распрямляя и опуская себе на плечо. Вторую ногу Феликс согнул в колене, поставив её на каменный бортик, и затих, перестав дышать. Чанбин оглаживает всё его тело взглядом, замечая как сильно течёт его член, и просит прощения поцелуем. Феликс смотрит ему в глаза, оглаживает ладонями лицо, скользит большим пальцем по губам — и просит, просит, просит.       — Останови меня, если тебе будет больно. Прикажи мне, заставь меня. Ни в коем случае не терпи. Я могу отключиться и не заметить, что тебе некомфортно. Ты меня слышишь?       Феликс кивает и запрокидывает голову, чувствуя в себе первый палец. Он невозможно чувствительный, но при этом полностью открытый и принимающий — Чанбин всё равно старается медленно и аккуратно растягивать, реагируя на каждый полустон, полувздох, каждое микроскопическое движение мышц. Как бы сильно не хотелось оказаться внутри этого прекрасного тела сию же секунду, он терпит, заставляя волка биться в конвульсиях. Феликс, не сжимаясь, спокойно принимает в себя три пальца, обильно выделяя свою естественную смазку. Закусив губу, он скулит, самостоятельно двинувшись до конца. Чанбин тут же вынимает пальцы и осторожно приподнимает его бёдра, чтобы медленно войти. Феликс задерживает дыхание и снова начинает дышать только когда Чанбин начинает неспеша двигаться. Первый тихий стон заставляет ускориться и одновременно остановиться, еле сдерживаясь, чтобы в ту же секунду не уничтожить всё его тело, губами, зубами, когтями, ладонями перестроив под себя. Несмотря ни на что, Чанбин продолжает медленно двигаться, придерживая чужие бёдра и слегка поглаживая выпирающие подвздошные косточки. Всё тело дрожит от напряжения, все мышцы сведены — Чанбин справляется со своей двойственностью, ни на секунду не забывая о безопасности Феликса, поцелуем останавливая себя каждый раз, когда до боли в животе хочется разойтись, и не прекращая поглаживать по рёбрам и впалому животу. Феликс обхватывает его за шею и шепчет на ухо:       — Хватит. Просто будь собой. Я хочу тебя. Тебя, настоящего.       Цепь, душащая горло и сковывающая тело, слетает с шеи, от резкого жадного вдоха начинает кружиться голова. Чанбин притягивает ближе к себе, поудобней обхватывает ногу, лежащую на плече, и входит под другим углом, более свободно, более размашисто. Феликс падает на спину, срывается на громкий несдержанный стон, судорожно глотает воздух, чувствуя его движения в себе, пропуская в себя, отдавая себя, его глаза закатываются, щёки краснеют, свободной ногой он обхватывает бедро Чанбина, невольно раскрываясь шире, предлагая зайти ещё глубже, дразня и боготворя громкими стонами в такт безумному ритму движений. Отдаваясь и телом, и душой — всем собой. Мокрая от воды и пота кожа мерцала под светом гирлянд и свечей. Идеальное тело, будто выточенное мощными потоками воды из лунного камня, такое отзывчивое, легко гнущееся и чувственное. В краткие секунды прозревшего сознания Чанбин молился всем богам, чтобы они не дали ему совсем сойти с ума, чтобы он пришёл в себя раньше, чем Феликс начнёт тонуть не в море удовольствия, а в океане боли и измотанности. Феликс вздрагивает и сжимается, закусывая свою ладонь, чувствуя его подступающий оргазм. Чанбин кончает внутрь и снова ускоряет темп, убеждаясь, что его с неутихающей жаждой принимают вновь. Ладони Феликса плывут по его телу, губы ныряют в неистовые поцелуи, глаза закатываются от приятных накрывающих волн удовольствия. Влажная кожа на бёдрах начинает скользить под ладонями Чанбина и он впивается ногтями, силой удерживая на месте. Кончает снова, пачкая внутреннюю сторону бёдер, в следующий раз — подвздошные косточки, затем живот, и снова — внутрь. Продолжает двигаться, доводя до слёз от оргазма, толкается ещё пару последних раз и наклоняется к лицу вытереть слёзы, замечая, что Феликс кончил только сейчас — в последний раз Чанбина, вместе с ним переживая самую сильную волну, мощнейший прилив, будто луна приблизилась к воде вплотную и они соединились, образовав водоворот. Но даже этого оказалось недостаточно — тело насытилось, а звериный голод не утихал, волку мало было всего, что дал Феликс, ему обязательно нужно было пометить, оставить свой след. Перед глазами темнеет и Чанбин вгрызается зубами в мягкую, как пластилин, шею, проникая так, как хотел ещё и зверь, вытеснивший человека. Ты мой, ты мой, ты мой — навсегда останешься моим.       И в ту же секунду хочет отстраниться, чувствуя на губах привкус крови и задыхаясь от ужаса, но Феликс держит за шею и ладонью давит на затылок, прижимая к себе.       — Залижи, — всё равно не отпускает. — Залижи, хён.       Чанбин послушно вылизывает рану, сглатывая слюну вместе с примесью крови и видя, как опасные увечья исчезают благодаря регенерации, остаются только ровные и чёткие отпечатки зубов на слегка покрасневшей гладкой коже без гематом — Феликс осознанно оставил на себе метку принадлежности. Счастье душило, хотелось радостно заскулить и маленьким щеночком свернуться у него на груди, и чтоб погладили по шёрстке, но Чанбин упрямо поднимается, чтоб поскорее смыть всю грязь с идеального тела, однако Феликс смотрит с отчаяньем, и он тут же, подчиняясь притягивающим к себе рукам, опускается обратно, расцеловывает лицо, шею и за ушком, ласкает и успокаивает прикосновениями. Заново сворачивает помявшееся полотенце в рулон, подкладывая под голову. То, что под спиной, — в безбожных складках: Феликсу наверняка неудобно, но он не даст поправить.       — Ещё чуть-чуть полежим и я тебя помою.       Размякшее, выкрученное в вихре эмоций тело ныло, требуя отдыха, но Чанбин всё равно придерживал себя на руках, стараясь не сильно давить собой на Феликса, обмякшего, сонно моргающего, со слипающимися веками. Чанбин видел и чувствовал, как сильно он опустошён, отдав всего себя — всё своё тело, все свои чувства, всю свою физическую и душевную целостность, но несмотря на это, продолжал смотреть с такой любовью и без лишних вопросов готов был бы отдать всё, что от него осталось, всего себя до сухого остатка. По голове будто огромным булыжником ударило непонимание того, как можно было хотя бы на секунду усомниться в искренности Феликса, вменить ему дрянные помыслы, обвинить во зле и обмане: горло скрутило в очередной удушающей волне ненависти к себе — как он мог так поступить с Феликсом, когда тот так сильно доверял ему, любил так самопожертвенно и идолопоклоннически. Любил так, как не полюбит уже никого никогда. Чанбин приник к его распухшим искусанным губам, передавая все свои трепетные чувства, и Феликс принял их, разомкнув губы и тихонько, из последних остатков сил, отвечая. Чанбин не знал как ещё можно выразить все свои чувства и всю свою благодарность — за прощение и за принятие, за каждый момент, прожитый вместе, за неистовое биение сердца, узнавшего истинную любовь и заботу и купающегося в бесконечной нежности и обожании, за каждое новое чувство и эмоцию, за возможность жить и любить. За возможность быть истинным собой без необходимости подниматься высоко на крыши — оставаться на земле и не прятаться от своих истинных желаний. Он так мало может сделать, чтобы отплатить за всё это. Он ненавидел себя за свою беспомощность.       

♱♱♱

      Феликс проснулся, когда Чанбин уснул. Он не помнил как оказался в кровати (хотя очевидно, что Чанбин его донёс) и чувствовал себя так, будто после сумасшедшей бури его выбросило на берег — совершенно иным, обновлённым, переродившимся. Энергия переполняла тело, спать больше не хотелось. Он чувствовал себя бодрым, в отличие от Чанбина, который дрых как убитый. Феликс не помнил, чтобы тот когда-либо спал так крепко, но помнил, что оборотням из королевской охраны нельзя надолго перестать бодрствовать, поэтому продолжил сидеть на кровати, не пытаясь заново заснуть, — остался глазами и ушами, вникающими в обстановку в замке. Сосредоточился на вибрациях, чтобы охватить большее расстояние, быть на чеку и позаботиться о Чанбине, дав ему полноценно отдохнуть за долгое время. Если уловит что-то нестандартное и тревожное — тут же разбудит. А пока пусть спит, оставаясь таким уютным, расслабленным и по-милому нелепым: он спал, приоткрыв рот и тихо сопя, на голове — полнейший хаос. Его обнажённая кожа пахла мылом. Видеть его без привычного камуфляжа, раздетого, прикрытого лишь тонкой простынёй, градиентными складками ложащейся на рельефы мощного тела, было максимально непривычно. Сейчас можно было забыть, что Чанбин — воин, чьё привычное состояние — быть собранным, дисциплинированным и неустанно следить за безопасностью окружающих. Можно забыть, что человек и волк делят одно тело — сейчас Чанбин казался совершенно не опасным. Феликс не боялся его и в волчьем обличии, однако в данный момент даже в голову прийти не могут мысли о волчьей сущности. Феликс приложил ладонь к шее, нащупав следы от зубов. Он ни за что не дал бы им исчезнуть, с гордостью носил бы, как и подаренную Чанбином окаменелую морскую лилию. Лилия была символом любви и преданности, а полученный и сохранённый укус — уже признание Феликсом этой любви и преданности, согласие всегда быть рядом. Феликс чувствовал насколько это важно — не столько для осознанной человеческой рациональной сущности, сколько для звериной части Чанбина, руководящей его инстинктами. Ему будет больно, если следы исчезнут, будто Феликс отрекается от них. Но что делать, если их увидит Хёнджин?       Феликс закусил губу, попав в ловушку очередной дилеммы, в которой не было правильного выбора. Безопасней было бы дать знаку принадлежности исчезнуть — Чанбин смог бы понять и успокоить вой бунтующего раненного зверя, однако сердце напрочь отказывается принять этот вариант. Неужели никак нельзя поговорить с Хёнджином, попытаться найти компромисс?       Можно. Феликс зацепился за эту мысль, пробуя её на вкус. Можно хотя бы попытаться найти компромисс, использовав свою единственную возможность. Ведь в его силах дать Хёнджину желаемое — жемчужные слёзы в обмен на свободу. Хёнджин никогда не отпустит Чанбина, но, может, он согласится меньше внимания обращать на их отношения, если Феликс поможет ему. В конце концов он может шантажировать, ему нечего терять. Однако он не знает для чего конкретно Хёнджину нужны жемчужные слёзы. Феликс закусил губу, ощутив вкус сомнений. Русалочьи слёзы могут стать опасным оружием в ненадлежащих руках, он не может так рисковать.       В голове шумело и шуршало, мешая мыслить ясно. Он совсем не подумал о том, что, настроившись на ритм и дыхание замка, сделает себя уязвимым для голосов, которые обычно слышит всегда где-то на фоне. Замок никогда не молчал: он выл, стенал, шептал, перешёптывался, преследовал, пытался пробраться в тело сквозняком и леденящим душу холодом — ни на секунду не оставлял в покое. Склеп для мёртвых душ, часть из которых никак не может найти умиротворения. Раньше комната Чанбина была безопасным островком, здесь всегда было тихо, но, видимо, излишнее сосредоточение открыло какие-то новые потаённые двери, начертило ясный путь, коридор, по которому устремились все эти несмолкаемые голоса. Они вот-вот настигнут. Феликс забрался под простынь и прижался к Чанбину, сбежав от дикого холода и ощущения, будто ему дышат в затылок. Ритмичное дыхание и тепло родного тела помогли успокоиться. Феликс закрыл глаза, намереваясь продолжать, находясь в уравновешенном состоянии. И вдруг чётко услышал хрипы и стоны смерти. Это были голоса мёртвых — больше нет сомнений. Ни одного светлого и звонкого отголоска жизни, лишь её прозрачное эхо. Хоть кто-нибудь в этом хоре был живым?       Феликс приподнял голову, заглядывая в лицо Чанбину — тот всё ещё мирно спал. С ним не посоветуешься, решение надо принять самому. Если перешагнуть страх, отдаться холоду, он сможет лучше вслушаться и может получится ощутить что-нибудь, что поможет Чанбину в расследовании. Чанбин будет благодарен за такую помощь и, может, будет больше отдыхать. Они смогут больше времени проводить вместе.       Глубоко вдохнув и задержав дыхание, Феликс откинул простынь, натянул её на грудь Чанбина, укрывая получше, и встал голыми ступнями на каменный пол, тут же вгрызшийся в кожу холодом. Натянув на себя тонкий пижамный костюм и решив не брать кофту Чанбина, чтоб ничего не отвлекало от вслушивания, вышел в коридор.       Сердце било церковным колоколом, будто настроившись на ритм перебора, сопровождающего усопшего. Феликс изо всех сил пялился в темноту, стараясь идти ровно по центру, — боялся, что, случайно коснувшись стены, срастётся с ней, но сначала — заживо сдерёт с себя кожу: камень, из которого выстраивали замок, никто не стачивал — никто не посмел бы прикоснуться к зубам опасного хищника, поэтому нельзя было найти ровных гладких форм и поверхностей. Вампиры-аристократы, обожающие роскошь, выбрали для жизни каменное логово, больше всего напоминающее подземную пещеру, подверженную эрозии.       Пока он шёл, голова переполнилась голосами: они залезли в глаза и уши, прогрызли путь в желудок, забили лёгкие — будто в попытке согреться, вспомнить, что когда-то тоже были такими. Они ненавидели жизнь в любой её форме. Феликс закашлялся, всё-таки врезавшись в стену, и его разбило, разнесло на кучу окаменелостей и коралл. Схватившись за лиану, чтобы не упасть, он попытался восстановить равновесие и снова вслушаться, но та вдруг обвила горло. Голоса подняли вой, они зверели, ругаясь. Феликс с трудом выпутался, порвав зелёные подобия мышц. Отдышавшись, он поднялся на ноги, снова вслушиваясь: голоса больше не ругались, они умоляли и угрожали, заставляя идти дальше. Феликс закрыл глаза и уши, пытаясь прорваться сквозь поверхностные слои и почувствовать направление изнутри. Он бросился наобум, уже не зная чего хочет на самом деле — спастись или получить ответы. Он позволил замку самому решить, дал голосам вести себя. Они неслись за ним и перед ним, он нёсся сквозь них. Даже если у них не было никакой цели, и они были просто эхом, спутанными мыслями огромного злого существа, — у них был источник. Они знали, кто виновен в их боли. Схватив за горло, его заставили остановиться.       Открыв глаза, Феликс понял, что стоит перед дверьми в комнату Хёнджина.