Изгнанный Избранный

Я не знаю зачем и кому это нужно Кто послал их на смерть недрожащей рукой

Приходит день, и ты – узник, как будто ты другим и не был. Вся твоя прошлая жизнь стирается слой за слоем, оставаясь в памяти ошметками снов и событий, блеклых и ненатуральных. Все твое будущее, прошлое и настоящее сливается в одно серое полотнище, из которого шьют робы арестантам. Несмотря на это, я хорошо помню тот день, с которого началось мое свободное падение на этот остров проклятых. В тот день я победил свою смерть. — Власть – это когда мы щадим тех, кто заслуживает смерти, – сказал я Кингсли, отстаивая свое решение. Решение оставить Волан-де-Морта в живых, оставить в живых того, кому давно пора было сдохнуть. Этими красивыми словами я тогда подписал себе смертный приговор, предусматривающий медленное и мучительное исполнение. Легендарное противостояние: "Авада Кедавра – Экспеллиармус", сделало меня победителем, но вместо того, чтобы уничтожить убийцу своих родителей и сотен людей, я проявил милосердие и волю. Предложил пожизненное заточение в Азкабане. Думаю, это была своеобразная дань памяти Дамблдору, старцу, объяснившему мне ответственность за свою силу, преподавшему мне и любовь, и честь, и дружбу. Я хотел начать новую эпоху с гуманизма, с демократии, с правосудия. Но ее начали с самосуда. Не знаю, может быть, не сделай я этот выбор тогда, то Кингсли и новая власть под ним нашли бы другой повод убрать меня из поля зрения. Не знаю, что их ослепило в те первые дни после Победы – жажда власти или ненависть к Волан-де-Морту, но в рекордные сроки каждый из нас получил то, чего не заслуживал. Кингсли Шелкболт стал Министром Магии, а я, Гарри Поттер, – Узником Азкабана. Всё рухнуло в пропасть. Нет, не в Британии – во мне. Сначала я пытался доказать тюремной охране, что это ошибка, убеждал себя в этом и, в общем-то, вел себя как наивный ребенок. Я не желал поверить в истинное положение вещей – в предательство. На закрытом слушании меня приговорили к пожизненному заключению за предательство Родины, объявили перебежчиком и шпионом. За то, что я не пожелал убивать Волан-де-Морта, мне вменили то, что я был его сторонником. Абсолютный бред, но это сработало. Я только недавно понял почему. Никому не нужен победивший герой. Никому не нужно неуправляемое оружие, способное на принятие решений, всенародно любимое, авторитетное, принципиальное, упрямое. Пока я был Избранным, со мной нужно было считаться, когда я выполнил свою функцию, буквы в моем титуле заменили на более нужные стране, меняя мою роль. Меняя мою жизнь. Поэтому и общественность так легко скушала лапшу о том, что я отбыл в путешествие, дабы избежать внимания и привести мысли в порядок. Поэтому друзья и близкие, оказавшиеся недалекими, были заткнуты и подавлены обещанием репрессий и преследований. С легкой руки Гарри Поттера один автократ сменился другим. Как по волшебству. А сам Гарри Поттер начал привыкать к голоду, холоду, дементорам и собственным мыслям, которые, в кой-то веки, настало время обдумать. Первое время я сидел в шоке, не веря в то, что всё может обернуться так. Что беспредел возможен, что такое предательство бывает в природе. Я часто вспоминал Сириуса, и теперь ассоциировать себя с ним было проще некуда. Я часто плакал, почти не спал, отказывался от того, что здесь называли пищей и закрывал уши, пытаясь не слушать крики других узников, с которыми не хотел иметь ничего общего, даже воздух. Но скоро на мой воздух покусился кое-кто другой. Тюремному начальству показалась чрезвычайно забавной мысль скрасить моё одиночество. И ко мне подселили соседа. Когда Волан-де-Морт переступил порог моей камеры, я подумал, что, наконец, всё-таки, сошел с ума. Пока я тупо моргал, он с достоинством прошелся по камере и лег на откидную "кровать", закидывая руки под голову. Помню, что я осмотрел его с ног до головы и перевел взгляд на хихикавших охранников, которые, закрыв двери, продолжали стоять у решетки. Наверное, они ожидали, что мы тут же вцепимся друг другу в глотки зубами, как дикие животные будем рвать друг друга ногтями и кататься по грязному полу, душа друг друга цепями кандалов. Так или иначе, мы разочаровали их в тот день, не произнеся даже слова, и они ушли через полчаса неудовлетворенные. Они приходили после, жадно ощупывая нас взглядами, выискивая синяки и царапины, ожидая недовольства, жалоб и просьб о переводе, но и здесь мы разочаровали их, оставшись абсолютно равнодушными к друг другу и к ним. В конце концов, они перестали приходить, уступая законное место посетителей дементорам и крысам. Так проходили дни. Я не говорил с Волан-де-Мортом, он не говорил со мной. Он вообще казался отстраненным. Всё время молчал, и я отвечал ему тем же. Со временем я просто привык к нему, как к появившимся вшам и саднившим ссадинам от кандалов на руках. Я ко всему привык. Привык к воплям узников, которых признал соседями, привык к холоду и уже не стучал зубами, не считал дней и не обращал внимания на поселившийся в легких кашель. Привык смотреть в крошечное окно и мысленно окрестил чаек именами. Их наверняка было много, но мне нравилось думать, что их было всего три: Лиам, Кевин и Карл. Иногда я улыбался им, когда они делали забавные пируэты в погоне за рыбой, и от этого у меня трескались губы, что забыли улыбку, как волосы забыли шампунь, а сердце – человеческое тепло. Спасибо за жизнь, я в ней принял участие. Однажды мне вместе с ужином принесли газету. Выпуск Пророка был измят и несвеж, явно прошел не через одни руки и небрежно перевозился через море. Охранник, грязно выругавшись, хохотнул, и кинул его мне между решетками. — Соскучился, небось, по своей сучке, сопляк, – каркнул он, показывая неочищенные зубы. — На, полюбуйся. И с разворота я увидел первое человеческое лицо за многие месяцы – дата выпуска подсказала, что их было семь. Это было лицо Джинни. Заголовок сообщал, что она собиралась замуж за Дина Томаса и уже какое-то время была охотником Холихедских Гарпий. Она так улыбалась, что я улыбнулся в ответ. Моральных сил читать статью у меня не было, и я встал, чтобы отложить ее на свою кровать, на будущее, но едва газета коснулась грязного асфальтного полотнища, служившего мне одеялом, с губ сорвалось: — Будь счастлива, Джинн. Слова скрипнули о горло, сдирая многомесячную паутину молчания, причиняя дискомфорт не своим содержанием, а собой, как явлением. Я так привык молчать, как будто верил, что пока я молчу – меня здесь нет. Слова тихо прокатились по камере, завихряя застоявшийся воздух, разбивая тишину вдребезги, нарушая правила, изменяя реальность так сильно, что она изменилась. И эффект бабочки состоялся. — Как прочтешь, не рви. Я тоже почитаю. Я вздрогнул, как от удара и обернулся к тому, кого давно считал деталью своего бедного интерьера. Деталью своей новой картины мира, такого же серого и унылого, как и я сам. Волан-де-Морт сидел, прислонившись к стене с закрытыми глазами. Он размеренно дышал и выглядел умиротворенно, и его хриплый голос, до сих пор гулящий по нашему с ним помещению-миру, звучал в моих ушах эхом. Своими словами я как будто проиграл в молчанку, в которую мы с ним играли, не уговариваясь. Я всё смотрел на его сухую и высокую фигуру в серой, грязной холстине робы, на его серое нечеловеческое лицо и видел в нем врага, на которого у меня нет сил злиться. Я устало лег на свою койку, устроив рядом с собой бумажную Джинни. За решеткой стоны и крики стали громче – дементоры насылали перед сном порции кошмаров и отбирали мечты, а я лишь утомленно придавил глаза веками и провалился в дремоту, обращая внимание лишь на шум ветра за нашим крошечным окном в свободу.