Изгнанный Избранный

И когда гаснет свет И только для него Разгорается пламя И только против всех И только для него Мальчишка всё потеряет

Холодно. Господи, как же мне холодно. Я возился в своей постели полночи, сбивая многострадальную солому и кутаясь в свои покрывальца с головой. В Азкабане холодно всегда, но зимой, и с учетом прибавившейся от наших водных процедур сырости... Вдобавок, перед сном нас привычно навестили дементоры, замораживая мокрые полы и мокрых заключенных до остановки сердца. Недавний всеобщий всплеск эмоций по поводу помывки разбудил в них бешеный аппетит, и вот уже битый час, то тут то там, раздаются душераздирающие крики тех несчастных, кому не повезло сегодня. Сквозь решетки задувает рождественский ветер, несущий в себе ледяной холод северного моря, а полусырая роба, что была надета на мокрое тело не способствует согреванию даже под двумя брезентовыми кусками, как у меня. Дыша на свои замерзшие пальцы, я кинул взгляд на Волан-де-Морта, у которого не было даже чем прикрыться от сквозняка. Размазанная по кровати фигура сокамерника сейчас особенно казалась куском льда, настолько неподвижно он лежал уже который час. Подтягиваю к груди ноги и присматриваюсь к нему повнимательнее. Может он на смерть замерз? Да не, здесь же не Арктика, в конце концов. Или..? Я прислушался, затаив дыхание. Ну же, сукин сын, дай мне понять, что ты жив! Наконец, среди отдаленных стонов и криков, я расслышал тихое, размеренное дыхание Лорда и сам облегчено выдохнул. Зажав ладони между ног, я закрыл глаза, но от холода натурально колотило, стряхивая сон. Устало открыв глаза, я снова принялся рассматривать в полутьме силуэт Волан-де-Морта. Задержавшись на мерно вздымающейся груди, перевел взгляд на свесившуюся руку с длинными пальцами, дальше – на бесконечные ноги, которым не хватало кровати. Черт, если мне так холодно, каково ему, ослабленному, когда даже нечем прикрыть голые ступни и мокрую спину? Чувствуя щемящий прилив жалости, я сел на кровати, и, укутавшись, спустил ноги на пол. От соприкосновения с ледяным полом я сдавленно зашипел сквозь сжатые зубы. Мерлин, как же холодно... На цыпочках прокравшись к его кровати, я снял с себя одно покрывало и протянул его Волан-де-Морту. — Эй, – шепнул я, глядя на его закрытые веки. — Эй, на, возьми на сегодня. Лорд открыл глаза и посмотрел на меня почти с нежностью, словно ждал от меня этого жеста. Подняв руку, он потянулся за покрывалом, но схватил меня за предплечье своими острыми ледяными пальцами. — Иди сюда, – тихо сказал он с ноткой раздражения. — Я не могу спать под это клацанье зубов. Волан-де-Морт дернул меня за руку на себя, и я, совершенно остолбеневший от неожиданности, перекатился через него. Испуганно замерев от чужой внезапной близости, я круглыми глазами наблюдал, как Лорд укрывает нас обоими покрывальцами, расправляя их абсолютно спокойно. У меня язык тоже почему-то отнялся, опасаясь комментировать свое положение и роль в нем Волан-де-Морта, поэтому я просто молча лежал, кажется даже на его руке, и слушал, как стучит в ушах кровь и как позади устраивается Лорд. Устраивается, положив свою руку на мою талию. Осознав этот факт, я уже хотел толкнуть сиплую, но гордую речь о важности личного пространства, чести и достоинства, но хватило меня едва только воздух в легкие набрать. — А... — Заткнись и грейся. И я заткнулся. Потому что спиной почувствовал живительное тепло, исходившее от Волан-де-Морта. Должно быть, он почувствовал то же самое, потому что уверенно подтянул меня ближе, прижимая спиной к своей груди и подтягивая ноги к моим согнутым коленям. Так мы и лежали, как два сцепленных кусочка пазла. О морально-этической стороне этой неоднозначной сцены я задумался не сразу. Я просто лежал с закрытыми глазами, отогреваясь в объятиях убийцы своих родителей, и чувствовал себя самым живым человеком на свете. Глубоко дыша через рот, я пытался согреть свои синие губы, ощущая дыхание Лорда себе в затылок. Он всю жизнь дышал мне в затылок, так что к этому я быстро привык, а вот от теплого прилива, исходящего от него, я просто кайфовал. Окончательно расслабившись, я завозился в его руках и осторожно перевернулся. Стараясь не стряхнуть с себя покрывало, не упустить ни единой крохи этого животворящего тепла, что сотворили мы своим единением. Минус на минус дает плюс, подумал я, ткнувшись плечом в выемку его ключицы. Будучи по отдельности, мы мерзли изнутри и снаружи, но вот мы рядом, близко, и никто меня сегодня не оттащит от этой печки. На вид кожа Волан-де-Морта казалась холодной, но сейчас всё было не так. Просунув руку под его руку, я обнял его, прижимаясь еще ближе, поудобнее устраивая голову на другой руке и закрыл глаза, блаженно растопыривая онемевшие пальцы на теплой спине. Потершись холодным, как у щенка, носом о его шею, я глубоко вдохнул и едва не со стоном выдохнул. Лорд просто одуряюще пах мускусом, чистотой и чем-то тяжелым. Наверное кровью, которая в него впиталась намертво, сколько не отмывайся. Это всё еще был Волан-де-Морт, а я всё еще Гарри Поттер. Мальчик-который-выжил радуется холодной воде, рандомному зелью, лишней крошке хлеба и объятиям Темного Лорда. Который использует другого человека, чтобы не сдохнуть, и плевать мне сейчас кто он, плевать, что он делал. Ведь сам я только и делал, что старался быть правильным, и куда меня это привело? В одну камеру с моей полной противоположностью. Я почувствовал, как Лорд прижался щекой к моим волосам, устраивая голову поудобнее, и это едва не выбило из меня слезы. Комбинат перемалывающий людей с их непрожитыми жизнями, вот до чего он доводит! Вынуждает брататься с врагом, делить с ним корку хлеба и даже собственное тело. Зависеть от другого человека, единственного, кому не плевать! Единственного, кто никогда меня не предавал и до конца был верен своей ненависти, единственного, кому я по итогу могу довериться, и за которого могу ухватиться, падая. Беспощадный убийца, неадекватный монстр, который сделал меня сиротой, и которого я пытался убить, делится со мной своим теплом, там, где оно на вес золота. Бесчувственный ублюдок сочувствовал мне в моем горе больше, чем кто-либо в моей жизни. Мир за стенами живет своей жизнью, пока мы в соло боремся за свою жизнь, как умеем. Чувствовал ли я что делал что-то страшно неправильное? Нет, я наслаждался теплом и его источником. И если для того чтобы почувствовать себя человеком, мне нужно обниматься с Волан-де-Мортом, я, блять, буду с ним обниматься! У меня больше не было сил на совесть и моральные принципы, на гордость и достоинство. Вся эта хуйня бесполезна в Азкабане, это роскошь для сытых, согретых и обласканных домашним уютом выскочек, не знающих своего счастья. Все мои тормоза сорвал жаждущий утоления тактильный голод, мне просто нужно было больше. Моя рука под покрывалом скользнула под полосатую рубашку Волан-де-Морта, и отогревшиеся пальцы зачертили по горячему животу и ребрам. Я услышал, как изменилось дыхание Лорда над моим ухом – тот либо проснулся, либо отреагировал на мои прикосновения. Пользуясь его молчанием, я закинул ногу на его бедра, прижимаясь еще теснее, хотя, казалось, ближе уже было невозможно. Дают – бери, бьют – беги. Волан-де-Морт терпеливо ждал, когда я наиграюсь с его ребрами, считая их и оглаживая, с наслаждением чувствуя жар чужой кожи покалывающими от перепада температур пальцами. Проведя рукой по его талии, я перешел на его спину, почти невесомо проходясь пальцами по его лопаткам, по позвонкам, по одному за другим, медленно, тягуче, горячо. Наконец-то, горячо. Лорд не расслаблялся, я чувствовал каждый его напрягшийся мускул, каждую мурашку, каждую жилу под гладкой, почти атласной, кожей. Чувствовал, как его дыхание учащается, отдаваясь в моей груди каждым вздохом. Наблюдая исподлобья, видел, как он облизывает приоткрытые губы, и от этого отчаянно хотелось поднять голову и посмотреть в глаза. Сам я чувствовал, что все мои, спрятавшиеся от дементоров, нервы оголились, тщательно фиксируя каждую деталь этой, выбивающейся из моего дня сурка, минуты. Близость другого человека, его тепло, его контуры, очертания каждого изгиба вплотную ко мне – всё это вызывало не совсем обычные ассоциации и желания. Я чувствовал нарастающий жар в животе, постепенно скатывающийся ниже, и все сильнее закусывал губу, слушая дыхание Волан-де-Морта. Впервые за долгое время я чувствовал так много. Впервые за долгое время эти ощущения были приятными. Впервые я порадовался тому, что здесь так темно. Впервые я захотел другого мужчину. Когда я коснулся напряженного соска, одновременно с этим еле касаясь губами бьющейся жилки на бледной до синевы шее, Волан-де-Морт, зашипев, резко приподнялся на локте. — Что ты, по-твоему, делаешь? — А на что это похоже? Я согреваюсь. Он смотрел на меня, отдалившись на сколько позволяли кандалы, и алые глаза его горели. Я не боялся его, но мне чертовски не хотелось, чтобы он сейчас психанул и всё испортил. Тем паче, что стоило ему чуть отодвинуться, как по моему телу прошла дрожь, от дуновения холодного воздуха за пределами нашего жаркого кокона. Я, так и не убравший руки из под его рубашки, снова огладил живот, что тут же напрягся, обнажая синтетические мышцы пресса. Лорд пронзил меня предупреждающим взглядом, и вжался в мою ногу бедрами, представляя мне свой крепко стоящий член. — С огнем играешь, пацан. — Самое то в такой холод, – хрипло ответил я и приподнял бедра, прижимаясь к его члену своим. — Завтра снова станем врагами, обещаю. Не знаю, был ли Волан-де-Морт геем, или кем он там вообще был, но в следующую секунду, он стремительно опустился к моему лицу и поцеловал так, словно я был его воздухом. Он терзал мои губы с пристрастием, мастерски, изощренно, пока я неловко, но пылко пытался ему отвечать, перекинув цепь кандалов через его голову, обнял за шею, по-настоящему цепляясь за него. Гребанная тюрьма перекроила нас, переламывая предубеждения и гордость, превращая магов в магглов, ПТСР в БДСМ, ненависть в желание. Если я хочу мгновенно, значит, получу сейчас. И впервые за долгое время, я действительно хочу. Азкабан не способствует желанию, способны на самоудовлетворение здесь только совсем отбитые ветераны, которых не смущает присутствие дементоров, и у которых мысли вообще еще способны поворачивать в эту сторону. Камеры-одиночки делают возникновение тюремного романа и вообще каких-либо физических отношений невозможным, а наш случай, традиционно, беспрецедентный. Твои руки, мои скулы. Твои плечи, мои губы. Моя нежность, твоя грубость. Кандалы чертовски мешают, воздуха не хватает на двоих, терпения – тем паче. Лорд нависает надо мной и всё также металлически пахнет кровью, потом и чем-то особенным, своим, уникально привлекательным. Понятия не имею, чем я пахну, но судя по тому, как он вылизывает мою шею – ему нравится. Непослушными пальцами расстегиваю пуговицу на штанах, спускаю их к коленям кое-как, извиваясь под Лордом, что упирался в кровать по обеим сторонам от моих плеч. Снова впивается в мои губы, обветренные и сухие, смачивает их слюной, кусает так, что они трескаются. Непрочная, ненадежная корка, сдерживающая пульсацию моего организма. Отвечаю ему, быстро обучаясь древнему искусству, хватаюсь за его бедра, ощупывая косточки, расстегиваю брюки, звеня цепями, щекочу частым дыханием. Губы у него и правда раскаленные, руки настойчивые, глаза горят. Том толкается бедрами, и меня ведет от того, как крышесносно кожа скользит по коже, как член отзывается на каждое его прикосновение, обещая скорый оргазм, как последнее в жизни желание. Этот Лорд словно гребанный проводник наслаждения, даже в тюрьму его с собой протащил, даже в этом пиздеце способен не то что согреть, а поджечь. Прокатываясь раз за разом между моих ног, имитируя, сублимируя, он запрокинул мои руки за голову, упираясь рукой на цепь, не давая поднять их из-за головы. Я честно старался не кричать, но не смог сдержать громкого стона, когда он, свысока глядя на меня, обхватил другой рукой оба наших члена. — Тебе нравится? – хрипло спросил он очевидного ответа. — Скажи. — Да! – закатывая глаза, выдохнул я. — Мне нравится... Господи! В других обстоятельствах нам бы и в голову не пришло друг с другом трахаться, но сейчас, снизу, вид отдрачивающего сразу два члена Волан-де-Морта казался мне просто неебически возбуждающим. Его взгляд – артериальная кровь, его голос – подчиняющее проклятие, весь он – фатальность, неизбежность, нигде от него не скрыться – ни на воле, ни в тюрьме, ни за Гранью. Толкаясь в его руку, я обрывисто думал о том, как все это дико, и о том, что у меня никогда так не стояло. Глотая воздух микроурывками, я чувствовал, как приближается оргазм, оглушая и ослепляя до белых кругов перед глазами. Подаваясь навстречу каждому безумному движению Волан-де-Морта, я громко вскрикнул и кончил ему в руку, пачкая девственно-чистую кожу на животе, спустя секунду Лорд последовал за мной. Повалившись рядом, он, тяжело дыша, уставился в потолок, машинально обнимая меня за плечи. Я потерся щекой об его плечо и шумно выдохнул, переводя дыхание. Мне было так жарко. — Бля, а мне так понравилось быть чистым, – простонал я, чувствуя остывающую сперму на животе. — Либо быть чистым, либо – теплым, – усмехнулся Лорд. — Слышишь? Как ни старался, я ничего не услышал. На всем этаже стояла такая оглушающая тишина, какой я не слышал за все свое пребывание здесь. И тут я понял, что все слушали нас. Кое-как вымывшись холодной водой и вытершись краешком покрывальца, мы снова легли вместе на одну кровать и замерли в тишине. Прижавшись щекой к ровно вздымающейся груди, я закрыл глаза, положив руку поверх одеяла. Есть обстоятельства в жизни, есть грань, после которой не стыдно и не страшно. Состояния и ситуации, в которых возможно все, даже то, что невозможно. И если даже человек не понимает и не принимает этого – однажды найдется тот самый контраст и всё передаст. Перезимую на твоем плече.