Connected destinies.

      Лань Сичэнь сидит лицом к стене в медитативной позе, закрыв глаза и расслабив лицо. Никогда ещё он, на своей памяти, не был настолько холоден и отстранен от всего сущего. Последние несколько месяцев и вовсе погрузился глубоко в себя, более не желая ни с кем разговаривать или же видеться – даже дядя не получил в ответ, на свои нравоучения о том, что "он уже не маленький мальчик, чтобы прятаться от всего мира под кровать, когда ему плохо", а взрослый мужчина , которому пора бы вернуться к исполнению своих обязанностей, ни единого слова, подтверждающего то, что его речь вообще слушали. – Неслыханная наглость и непозволительное проявление неуважения, но Сичэнь слишком устал от всего происходящего, чтобы впредь задумывать о приличиях. Его уже давно не заботят такие мелочи. Да, он действительно с головой ушел в свою трагедию, после всплывшей правды и смерти Цзинь Гуанъяо. Да, он действительно не собирался рассматривать ни одну, из представленных ему женщин, в качестве своей супруги, и даже думать не будет о том, чтобы продолжить род и произвести на свет потомка. Да, он действительно любит и хранит верность человеку, которого больше нет в живых. Единственным, кто являлся исключением, и с кем Лань Сичэнь всё же был готов беседовать – это его младший брат. Лань Ванцзы однажды был на его месте и прекрасно понимает, что он сейчас чувствует, но при этом не знает что сказать и как утешить – ведь никакие слова не сгладят мучительную боль разлуки с любимым человеком; никакие советы "жить дальше" или "отпустить" – не помогут и не будут выполнены, он знал это, как никто другой. Поэтому просто был рядом, чтобы поддержать и не позволить Сичэню окончательно загнуться. Продолжать жить, с этим тяжелым грузом вины и ответственности на своих плечах, оказалось очень тяжело. После смерти Цзинь Гуанъяо, Сичэнь ушел в уединённую медитацию, из которой доселе так и не набрался сил выйти и вернуться во внешний мир, в качестве исполняющего обязанности Главы Ордена Лань. Ему становилось дурно уже от одной мысли о том, чтобы еще когда либо оказаться на собрании заклинателей в Башне Кои, или еще хоть раз повидать Хуайсана, – так о чём вообще шла речь? Всё вокруг напоминало о почившем названном брате, которого он собственноручно пронзил клинком в тот злополучный день. С того дня Шоюэ покоился где–то на полке , прикрытый плотной тканью. Более он так ни разу и не касался своего оружия, не желая даже видеть меч, которым тогда смертельно ранил любовь, верно, всей своей жизни. И несмотря на прошедшие годы, мысли его вновь и вновь возвращались туда, где Цзинь Гуанъяо, пострадавший от его руки, словно озвучивая приговор Лань Сичэню, произнес, – –Лань Сичэнь! За эту жизнь, я бессчётное количество раз убивал, – я убил своего отца, брата, жену, сына, друга...Чего я не совершил из всех злодеяний этого мира?! Но я никогда даже не думал причинить вред тебе! Эта речь так четко отпечаталась в сознании Лань Сичэня, что при всем желании он бы никогда не смог забыть её. Слышать эти слова было настолько больно, что казалось бы, могло приравниваться к двадцати ударам дисциплинарного кнута. Была ли эта правда, или очередная ложь, произнесенная названным братом, – вот только если ложь, то с какой целью она была сказана? Ведь тогда Гуанъяо было уже нечего терять, он был обречен на смерть. Хотел сделать Лань Сичэню еще хуже, больнее? Заставить его чувствовать вину? Если это действительно так, то вышло у Гуанъяо, несомненно, просто превосходно. Но если всё же сказанное было правдой, то в таком случае, Хуайсан солгал и Сичэнь убил Цзинь Гуанъяо ни за что? Вернее, конечно, было за что, и поводов хватало с лихвой, но ведь тогда он думал, что названный брат собирался напасть на него – было это так, или все же нет? Что вообще происходило в тот день, и было ли в людях, которых он знал и считал близкими, хоть что то искреннее? Сколько бы не размышляй, а на эти вопросы, Сичэнь не нашел ответов, даже спустя четыре года.

***

Четыре года? За разговором с сестрицой А–Ли ему удалось выяснить, который сейчас год, и как оказалось с момента его смерти прошло лишь четыре года. Вот только "лишь" или "целых" – Яо до конца не разобрался. С одной стороны, он ожидал что прошло куда больше времени – возможно десятилетия или века, кто знает. Поэтому названная цифра казалась почти ничтожной. Но всё же, это означало, что его эргэ провел все эти четыре года, оставшись один на один со своими чувствами и болью, – он ведь наверняка испытывал боль, верно? Все его мысли были заняты только Лань Сичэнем и тем, что могло произойти с ним за прошедшее время. Нужно подробнее разузнать об этом, и как можно скорее. Только вот – разузнает он, и что потом? Яо занял тело безызвестного юноши, который торговал своим телом в дешёвом борделе. Заявись он вдруг в Облачные Глубины, к Лань Сичэню, и заяви о том, что "Я Мэн Яо, и я вернулся", – тот наверняка сочтет его за умолишенного. Да чего уж там, по правде сказать его и к Облачным Глубинам близко то не подпустят, куда уж там до разговора с эргэ. Да и Яо сомневался, что Лань Сичэнь, даже если поверит в это, примет его с распростёртыми объятиями и все простит. Ведь перерождение не очистило его от прошлых грехов. Ни капли, нет. Он все ещё преступник, что жертвовал чужими жизнями ради собственной выгоды, положения в обществе, власти. Он – тот, кого смело можно назвать ублюдком, Яо и сам это понимал и принимал. По крайней мере теперь. Раньше он был уверен, что поступал правильно, что другого выхода нет и не было – быть может, то, как он поступал, действительно было единственным вариантом добиться всеобщего признания и уважения. Только к чему это его привело и ради чего в итоге он пожертвовал всеми теми сломленными жизнями? Как ни крути, выходит так, что попыткой устранить мешающую проблему, он лишь создал новые. То, на что была пролита чужая кровь, – не может принести счастья.

***

Первым днем в новом теле Яо позволил себе отлежаться, изучитьокружающую обстановку, познакомиться с несколькими "сестрицами", узнать несколько занимательных вещей о прошлом его обладателе – к примеру, судя по удивленным взглядам и вздохам в ответ на его речи, Янь Мэй был не самым вежливым юношей, а его собственные заученные манеры явно выдавали его и вызывали подозрения окружающих. Впрочем, особо вжиться в роль он и не пытался – задерживаться в здесь Яо явно не собирался. В его планы входило покинуть бордель завтра же. Каким образом? Поскольку он с детства воспитывался в весеннем доме, он как никто другой знал, как именно здесь все устроено. По факту, насильно тебя здесь никто держать не будет – иди, гуляй на все четыре стороны, если тебе, конечно, есть куда. Но, как правило, девицы или юноши работающие здесь ожидают, пока их выкупят богатые клиенты, которые могли бы их обеспечить, – везет так, конечно, немногим, и те которые не смогли очаровать обеспеченных мужей, так и оставались работать здесь пока годы не брали своё и их внешность не теряла своей привлекательности. После этого таких персон гонят за порог и бросают на произвол судьбы. Но что касается тех, кто хочет покинуть данное место? Таких находится немного, ведь неизвестно, что тебя будет ждать после того, как ты уйдешь – определенно точно придется покинуть город, ведь в прежнем, с такой то репутацией устроиться куда либо на работу не выйдет, – а что делать дальше? Единственное, чем умеют зарабатывать деньги такие люди – торговать своим телом, а прочие ремесла им неведомы. Обычно, рано или поздно, все ушедшие из весеннего дома все равно возвращались к прежней работе и лишь единицы смогли добиться своего счастья. Яо же никогда не собирался заниматься ничем подобным, он всегда считал себя выше этого. Поэтому на следующий день, с утра пораньше, захватив с собой небольшой мешочек с несколькими монетами внутри, спустился в главный зал и направился на улицу. На выходе он услышал ворчливый оклик хозяйки. – Куда собрался ни свет ни заря, черт такой? Яо остановился, обернулся к ней и отвесив легкий поклон, с вежливой улыбкой ответил. – Нездоровиться в последнее время, сами знаете. Хочу немного подышать свежим воздухом, скоро вернусь. – Ну иди, иди. Не помри там только. Покинув весенний дом, Яо направился на рыночную площадь. Первым делом ему нужно было узнать, в каком городе он находится, а после понять в каком направлении двигаться, чтобы достичь Облачных Глубин. Он собирался связаться с эргэ, во чтобы то ни стало, и у него была затея, как можно было бы все это провернуть.

***

Город, в котором он оказался, назывался ШаоНи. Судя по примерному ориентиру, который он получил от местного торговца, у которого так же приобрел бумагу, кисть и тушь практически задарма, чтобы добраться до Гусу, ему нужно было двигаться на север и идти ему было не так долго – если изловчиться и поймать повозку, он сможет добраться куда нужно дня так за два. Денег у него было немного и растрачивать их попусту было нельзя, однако, у него был хороший опыт в том, чтобы уметь договариваться с людьми и заговаривать им зубы так, чтобы добиться желаемого результата, – поэтому Яо, побродив по городу, нашел и заболтал одну особу, чей отец собирался отправляться в в нужном ему направлении. Конечно, немного не доезжая до Гусу, тот сворачивал по направлению к Цинхэ – при одном его упоминании, он невольно сморщился, – но остальной путь можно спокойно пройти пешком. В итоге, ему удалось договориться, и сейчас он ехал под палящим солнцем, откинувшись спиной на стог пожелтевшего сена. В чем заключался его план? Все было предельно просто – Яо не собирался заявляться в Гусу Лань и открывать названному брату свою истинную личность. По правде говоря, как бы ему не хотелось еще хоть раз взглянуть в лицо названному брату, прикоснуться к нему, почувствовать на себе его теплые объятия, – он даже не собирался видеться. Лань Сичэнем лично. Это, впрочем, было и невозможно. Вместо этого он собирался написать эргэ письмо, где еще раз, но теперь уже спокойно и ясно, объяснялся перед ним и извинялся за все свои поступки и преступления. На этой бумаге он собирался изложить все невысказанные тогда мысли и чувства, признаться во всем том, в чем не успел, сказать о том, как сильно любил его все эти годы. Письмо получится длинным, но оно действительно будет стоить всех пролитых слез, которые покатятся по его щекам, пока кисть будет чертить неровные, – из за трясущейся от неровной дороги, повозки, – иероглифы. Совсем скоро он, через адептов, передаст его Лань Сичэню, как "предсмертное послание, оставленное ему от Цзинь Гуанъяо", и поспешно скроется, затерявшись в толпе людей, таких же непримечательных, как теперь и он сам.