Выбор падшего человека

Природа вокруг вся стихла, словно притаилась, ожидая непогоду — поднимешь голову вверх и увидишь сгустки чëрных туч в неспокойном небе. Дилюк шëл молча, не обращая внимания ни на шорох. Морфей, молодой послушник, когда-то увязавшийся за ним, хотел было предложить устроить привал — солнце совсем скрылось за горизонтом, ни тростинки не было видно. И тогда охотник развëл небольшой костëр посреди старых палаток, по сей день оставшихся гнить в Ущелье. Было сложно поверить, что каких-то два месяца назад ему удалось найти этого отшельника-одиночку. Увидеть своего юношеского кумира, уснувшим на голых камнях, да и выглядившим, к тому же, словно лежачий труп (грязный и неподвижный, на голос юноши он не отвечал), оказалось для него потрясением не меньшим, чем застать его же пробуждение. Далеко не таким, однако, представлял его юный Морфей. Оставшись, после их короткого разговора, ни с чем, он поспешил возвратиться во дворец, но что-то необъяснимое остановило его, и юноша тут же помчался обратно, на широкие горы, где встретил он тогда своего охотника. Искал послушник его двое суток, и нашëл его ночью, в маленькой пещерке, где горел огонь, снова в усмерть спящим. После бурного скандала в сопровождении не менее бурного дождя, они кончили тем, что охотник выслушает его и не станет прогонять навстречу непогоде. И Морфей рад был снова попытать удачу, раз за разом уговаривая Дилюка выполнить королевское поручение, но не то, чтобы охотник действительно вслушивался в его монолог. Однако, как только речь зашла о городе, он вдруг активно начал задавать вопросы, и послушник поведал ему, как обстоят дела в столице — знал, что тому не всë равно, хоть Дилюк и не выглядел особо заинтересованным. И между делом юноша упомянул, что король уже как семь месяцев ожидает ребëнка. И эта весть сильно его потрясла. Когда уже начало светать, и за вершинами гор показался малиновый рассвет, охотник не спешил прогонять Морфея, и они ещë долго сидели молча, греясь у костра и думая каждый о своëм. Затем Дилюк обвëл его пристальным взглядом, и было в нëм что-то окончательное, решающее. — Я пойду один, — сказал он твëрдным голосом, поднимаясь со своего места. — Значит, вы всë же согласны? — радостно воскликнул юноша, но тут же опомнился, вопрошающе смотря на своего собеседника. — Погодите, а как же я? Дилюк нахмурился. — А ты иди домой, в столицу, — ответил он. — И скажи заодно своему королю, что компания мне не нужна. — Но в письме же написано... —начал было Морфей, однако охотник уже спускался вниз, оставляя его одного напротив тлеющего костра. И всë бы давно закончилось на этом, если бы Морфей сам не оказался таким же упëртым, как и его (на тот момент будущий) компаньон. Как бы Дилюк от него не бегал, чем бы не угрожал, но факт оставался фактом — без Морфея в город ему ни за что не вернуться. Охотник думал, что сможет невзначай "забыть" его на время путешествия, и вернуться за юношей уже после. Но, как оказалось, выживанию в дикой природе монашек совсем не научен, и если же его не съедят первым, то он в первую же неделю заморит себя голодом. Поэтому со временем Дилюк перестал отгонять от себя нерадивого послушника, изредка бросая ему куски жареного мяса, если же тот приходил к нему во время перекуса. А потом юноша и вовсе перестал от него отходить на радостях, что его, наконец, приняли, хоть вслух об этом никто из них не упоминал. Но Морфей искренне верил, что сделал шаг навстречу их общему примирению, и вскоре охотник позволит стать послушнику его верным другом. И вот, прошло уже два месяца, но ничего особо не изменилось. Сейчас они прошли Спрингвейл, миновали Долину Ветров и дошли, наконец, до Ущелья Додоупа. И всë время они останавливались, осматривая территорию и выслеживая возможные следы врага, даже прохожих спрашивали — многие отмалчивались, завидя рядом Дилюка Рагнвиндра. И хоть король и просил действовать быстро, охотник никогда не выдвигался куда-либо в торопях — он мог подолгу расчищать места от лагерей хиличурлов, бороться со слаймами и даже магами Бездны. С годами он изменился, приобрëл осторожность, и всë это стало занимать много времени, но послушник никогда не шëл против Дилюка, не попрекая его за подобные поступки. Сколько бы проблем в своë время не принëс городу этот человек, он всегда оставался героем, защищающим свой дом по старой привычке. Или же он специально растягивал время, желая лишний раз пощекотать королю нервишки из своего упрямства, а Морфей видит лишь то, что хочет видеть. Признаться честно, порой Морфею до жути надоедал охотник и его противный характер, хотя терпения монашку хватало и не на таких людей. Пускай иной злится, другой камнем бросит, а кто-нибудь и вовсе проклянëт святое имя и всех его последователей — ни слова от Морфея они не услышат, всех он пожалеет своей кроткой улыбкой. Не от хорошей же жизни бедные люди ругаются. Со всеми прочими, бывало, подолгу говорил, хотя в основном приходилось именно слушать — всë выскажет ему злой человек, выругается, рукой может пригрозить. Морфей и здесь кротко улыбнëтся, благословляя бедного рассказчика и все его терзания, ведь не может быть человек столь озлобленным без душевных терзаний. И когда рассказчик в ответ на свои гневные слова получит это милое благословение, тут-то и задумается он над собой и непременно сконфузится, постыдится самого себя и (хотя бы и не сразу) извинится, раскаявшись в словах своих. И станет, по обыкновению, снова любезен. Но Дилюк не горел идеей делиться собственными душевными терзаниями, и как был шакал, так им и остался. В основном он, конечно, молчал, успешно игнорируя присутствие своего сопровождающего. И два месяца назад Морфей, будучи ещë совсем глуп и наивен (как выяснил он теперь), всячески пытался это молчание нарушить. Он думал, что угрюмому отшельнику будет весьма кстати хорошая компания в его лице, поэтому и старался подтолкнуть к задушевным разговорам о том, что же терзает сердце бывшего народного героя и хранителя. И как же он удивился, когда, после недели подобных порывов, оказался лежать в грязевой луже, сброшенный ниц головой прямо в яму. Тогда он был обескуражен и чуть было не обижен, но вовремя вспомнил быть милосердным. Вот только милосердие его выскочило из ума, словно маленький кузнечик, в тот миг, когда он понял, что охотник не только скинул его лицом в лужу, но и оставил совсем одного, а сам давно уже скрылся из виду. Искал Морфей его до потëмков, пока снова не полил дождь — чуть ли не ливень. Тогда он был готов клясть этого однорукого уродца на чëм только свет стоит. Однако, после бессонной ночи, монашек смог нагнать Дилюка, весь мокрый и с горячкой, но ни сказав ни слова из того, что так желанно заплетало ему в голову воспалëнное сознание. И правильно — то было лишь начальное, но заранее безжалостное испытание, настигнувшее Морфея во время совместного путешествия с этим... весьма подлым человеком. И как бы ни было обидно — ведь монашек хоть сотню раз готов был простить ему все слова и поступки, — да только раскаянием за содеянное от Дилюка и не пахло. Но двух месяцев хватило Морфею, чтобы усмирить свои благодетельные порывы, чтобы лишний раз не тревожить собственное сердце — зачем тратить его на человека, не нуждавшегося в чужой доброте? Хотя юноша и не скрывал, он и по сей день верит, что и в этом существе осталось место для чего-то хорошего, светлого. Пускай охотник этого и не показывает. Надо сказать, выглядел он под стать своему поведению: весь подобранный, довольно высокого роста, но с прямой осанкой, напоминающей о былом благородстве. Ходил он быстрыми размашистыми шагами, иногда прихрамывая на одну ногу. Левая рука отсутствовала — вместо неë красовалось собственное изобретение мастера — протез со сменной насадкой, который ремнями фиксировался на плече. Что-то относительно похожее на руку валялось сейчас в походной сумке, что Дилюк всегда таскал с собой (говоря совсем уж честно, таскал еë Морфей), но обычно он использовал насадку, напоминающую пернач. На вопрос, что же способствовало такой потере, охотник сухо отвечал, что руку ему переехала повозка. Больше они эту тему не поднимали. Лицо же у Дилюка было вполне себе разумного выражения — его прославленная диковатость никак не сказывалась на по сей день сохранившихся аристократических чертах: высоких скулах и прямого, ровного носа. Брови у него часто были сведены к переносице — уж больно много охотник хмурился. Единственное, что неоднократно цепляло глаз — это его шрамы. Самый большой был на щеке, ожог, ниточкой прошитый к уголку губ. Да и тот так хорошо устроился на белом лице, будто бы Дилюк с ним и родился. Волосы же имел он редкого рыжевато-красного цвета, и блестели бы они на солнце, точно костëр, были бы хоть чуточку чистыми. Как мученники, слипшиеся от грязи и пота пряди свисали с головы до плеч, обрезанные хозяином когда-то давно. И тем не менее, вид он имел вполне себе достойный, каким бы неряшливым не казался. Вот и теперь сидели они у костра (привал Дилюк всë же устроил, расположившись в большой палатке, бывшей ранее домом хиличурлов), грязные и уставшие. Дождь так и не полил, тучи унëс взбушевавшийся ветер. Морфей устроился на поваленном бревне, вытягивая замëрзшие руки. Дилюк копался в вещах, как делал всегда, когда его мысли не формировались во что-то конкретное. Оба молчали, точно случайные встречные, даже не удостоив друг друга взглядами. Последнее время монашку было всë труднее находиться в обществе охотника. Его чудоковатые приступы участились — Морфей страшно пугался, когда посреди ночи вставал он, видя перед собой этот дикий, встревоженный взгляд. Сам Дилюк казался ему чем-то далëким, сложным для понимания. В его компании послушник сидел, словно на иголках, сам не зная, чего ожидать от бывшей легенды, некогда превратившейся в народный кошмар. Но то было раньше, несчастных два месяца назад, сейчас же Морфей почти не боялся, смирившись со своей участью, как и подобает человеку духовному. Смотрел на охотника он теперь уже стойко, порой даже как-то вызывающе, объясняя самому себе этот жест, как важный шаг к борьбе с собственным отчаянием, принявшим форму бескрайней зелëной тюрьмы, без выхода и надежды на будущее. И проводником его, прямиком за стены Бездны, был сам дьявол во плоти — помешанный, голос которого юноша не слышал уже очень давно. Пусть тревога и по сей день его верная спутница в этом непростом путешествии, показывать еë перед охотником он больше не намерен. Морфей прекрасно знал, что компаньон его, словно нечистый дух, ею питается, нарочно пугая его день ото дня. Но у юноши есть своя цель, которую он обязан исполнить, и Морфей ещë покажет этому бесу, каким стойким на деле может оказаться. Поэтому уже как неделю держится монашек уверенно, смотря в глаза своему страху, и сегодня же он намерен вывести охотника на разговор, но не такой, о каком думал он, будучи ещë лëгок и глуп, а новый, вызывающий. Ведь не нужна Дилюку его жалость. А тот, в свою очередь, эти перемены в его поведении будто бы и не замечал вовсе, как и в целом не придавал его присутствию какое-либо значение. И сейчас это лишь больше раскаляло в Морфее зародившуюся решимость — он прокашлялся, привлекая внимание сидящего напротив него охотника. Встретившись со строгим взглядом, он вдруг почувствовал, как вся решимость его заметно поубавилась — рука потянулась наскоро перекреститься, но юноша вовремя одумался. Самый первый и пугающий шаг уже был сделан, отступить сейчас он не мог. Резкий выдох не ушëл от внимательных глаз напротив, и Дилюк напрягся, предчувствуя неладное. Морфей осторожно начал говорить. — В каком направлении пойдëте вы на сей раз? — спросил он ровным вежливым голосом и именно то, что хотел — сказать о сущем пустяке, показывая тем самым, что не боится с ним заговорить. И застал этим вопросом Дилюка врасплох. Как и предполагалось, такой перемены со стороны своего тихого спутника он не ожидал, от этого и молчал. Подобная реакция Морфею очень польстила, и он решил продолжать в том же духе. — Я имел в виду, — всë так же вежливо пояснил он, — что уже как две недели провели вы в этих краях, и наверняка имеете представление, насколько близка ваша цель. Сказать "наша" язык не поворачивался, лишний раз напоминать охотнику о его в некотором роде зависимом положении заведомо означало обозлить его до конца дня, тогда ни о какой беседе не может идти и речи. Однако слегка обескуражить и раздражить было в какой-то мере необходимо — должен же Морфей, наконец, заявить о себе. — Я представление имею, — сказал Дилюк. — А тебе знать зачем? — Напротив, думаю, это будет весьма кстати. Он не ответил — отвернулся, снова задумавшись о своëм. Но Морфей не сдался, а лишь сильнее ощутил своë намерение раз и навсегда изъясниться с мучившим его человеком. — Вы, я знаю, меня ни во что не ставите, — признался он с воодушевлением, но всë с той же сдержанностью в словах. — Однако всë это время я был с вами, со своей стороны, вежлив и терпелив — что и дальше намерен соблюдать — и всячески помогал вам. И я мог бы понять ваше нетерпение ко мне с самого начала, но теперь прошло время, и я не знаю, за что вы так высокомерны со мной, что даже слова сказать не можете. К концу же речи своей Морфей разволновался, но остался собою вполне доволен. Слова его произвели на охотника сильное впечатление — он заметно нахмурился и, как это обычно бывало, сощурил глаза в каком-то презрении, чуть поднимая подбородок. — И в чëм же конкретно я высокомерен, ты уж скажи мне, — с нажимом потребовал Дилюк, принимая крайне деловитый вид. — Ты всюду плетëшься за мной, ешь мою еду. С каких это пор скромным праведникам, вроде тебя, стало этого мало? — За еду вашу я вполне благодарен, господин, но вы и сами прекрасно знаете, как предвзято ко мне относитесь, и лишь из гордости не сознаëтесь в этом. Подобная манера заметно выводила Дилюка из себя. — Прекрасно, пожалуйся на это своему королю, — криво усмехнулся он. — А сейчас можешь шагать хоть на все четыре стороны, молись только, чтоб волки не съели. — Видите, как вы на меня злитесь, а я с вами вполне спокоен и вежлив. Лицо охотника совсем перекосило от злобы, и он сам стал, будто зверь, что часто случалось с ним во время резких вспышек ярости. Морфей же стойко выдержал его дикий взгляд, что ещë пуще разозлило Дилюка. — Это ты сейчас учить меня собрался, мозги мне вправлять вздумал? Ноет кровь святая, видно, в душе чужой покопаться. Смотри только, как бы она у тебя наружу не вышла от такого волнения, — сказал он, как бы сдерживаясь, но на деле уже закипая от злости и негодования. Сам, небось, хотел выговориться. — Вы это напрасно меня пугаете, господин. Каким бы резким вы ни были, я знаю, что у вас есть душа, и она способна сопереживать. Дилюка эти слова, кажется, особо задели. — Смотри-ка, как заговорил! — воскликнул он, вставая со своего места. — А сам глядишь на меня, как на плешивого. Да вижу я прекрасно, как сейчас же ты шарахаешься меня, святой наш праведник, потому что всем вам, чистейшим, противны такие, как я, "грязные" люди. Морфей тоже поднялся на ноги. — Я и не думал судить о вас так строго, ведь я такой же человек, как и вы, — заверил он, из последних сил стараясь держать лицо. — А сам-то ты веришь своим словам? Юноша не хотел медлить с ответом, но подобный тон заставил его немного замешкаться. — Конечно, я верю, — ответил он немного спустя. Свою наигранную сдержанность он уже растерял и говорил с азартом, осознавая, насколько серьëзен стал их разговор, и как кардинально может сказаться он на их дальнейших отношениях. — Хочешь сказать, что не считаешь меня изменником и местным сумасшедшим? Слова охотника звучали с издëвкой, но взгляд выдавал в нëм некий интерес. — Вовсе не считаю, я напротив уверен, что о вас напрасно так плохо говорят. Вы, я так думаю, чем-то сильно обижены и лишь от того так... в некотором смысле... критичны к людям. Однако я уверен, после вашего несомненно геройского поступка все, наконец, поймут, насколько благородным можете вы оказаться. Дилюк слушал его с удивительной внимательностью, к концу речи опустив взгляд куда-то вниз, словно о чëм-то задумавшись. Морфей поверить не мог, что ему удалось, наконец, разрешить в нëм какую-то тяжëлую мысль, но юноше очень хотелось так думать. И, видит Бог, на мгновение он всë же успел поверить. Но тут же лицо охотника скривилось в каком-то резком, горестном выражении. Он хмыкнул себе под нос, сжимая губы в подобие улыбки. — А знаешь ли ты, за что меня так не любят? Ты так странно говоришь, что мне и не верится. — О, я знаю, можете не сомневаться. Но даже такой тяжкий грех возможно искупить благим делом. К тому же, вы наверняка уже раскаялись? — А если же не раскаялся, что тогда? — спросил он взволнованно. — Ведь я на себе вины совсем не чувствую. Точнее, я осознаю, что виноват, но угрызений совести не испытываю. Видишь, какое это дело, монашек? Смутили тебя мои слова, значит, ошибся ты — нет во мне ничего хорошего. Видишь ты это теперь? Морфей действительно смутился, но не от слов его, а от выражения лица охотника — резкого, напряжëнного, словно предвещающее что-то нехорошее. Слишком встревоженным казался юноше его собеседник, и он уже начал бояться, что скажет ему, в волнении, что-нибудь совершенно необдуманное, неправильное. И от этой мысли волнение его стало лишь больше. — Это ещë ничего, господин, должно пройти время. Вы запутались, я это ясно вижу. Ведь если бы вы совсем ничего не чувствовали, то не смотрели бы на меня с таким болезненным выражением. — Да разве здесь во времени дело? Я и так всë давно осмыслил, не жалко мне людей. И ты, монах, не ищи мне оправданий, мне этого не нужно, — проговорил Дилюк, хмурясь всë больше, и вдруг в голову ему пришла какая-то мысль. — Да и зачем, в самом деле, ты мне всë это говоришь? Очистить меня хочешь, что-ли? — Нет, что вы, это уж не мне.... Это вы сами... — Так вот оно что, решил в голове моей порыться? — воскликнул он с некоторой насмешкой. — Ну так точно, ты же и глядел на меня последнее время так... внимательно как-то. Добро, что-ли, искал? Искупление? Дилюка, однако, эта мысль очень развеселила, и он нервно и коротко рассмеялся. Морфей же запутался окончательно, даже не представляя, что могло твориться сейчас у него в голове. — Я хотел сказать, — начал он нерешительно, — что вы зря о себе так плохо думаете. Юноша хотел придать голосу былой уверенности, но собеседник больше не пытался воспринимать его слова всерьëз. — Прекрати ты эту демагогию, тебя ведь отправили мозги мне промывать? Ну конечно же ты и дальше будешь бред этот пороть, вы же все поголовно со мной, точно с животным... — Да нет же! Вы всë трактуете неправильно, вы это знаете! — Не знаю! Зато я прекрасно знаю, что сделаю с тобой, если ещë хоть раз со мной заговоришь. — Знаете, что не сделаете! Оба были уже на пределе, однако Морфей уверял себя, что охотник не переступит черту и не поднимет на него руку. Дилюка же его уверенность, по-видимому, лишь раззодорила, и он шире улыбнулся, доставая из кармана охотничий ножик. — Постойте, постойте, — затараторил юноша. — Вы не можете, подумайте, я ведь на вашей стороне... Дилюк медленно, специально пугая, начал к нему подходить. — Да послушайте же меня! Морфей так же медленно отходил от него назад. Голос его дрожал и обрывался. — Если вы меня сейчас убьëте, подумайте, что тогда скажет король. Он ведь никогда вас не простит! — Да плевать хотел я на его прощение! Захочу, и он сам будет в ноги мне падать и рыдать, вот как ты сейчас. Чего весь сжался? Не ты ли говорил, что я такой добрый и понимающий? Морфей и правда прихныкивал от страха и обиды. Дилюк замахнулся, и он упал на колени, молясь и уливаясь слезами пуще прежнего. Тогда охотник схватил его за руку, поднимая с земли. — Смотри теперь, какой я хороший. Боишься меня? — спросил он, строго и злобно смотря на рыдающего. — Нет, не боюсь! — воскликнул юноша в истерике. Дилюка такой ответ не устроил, и он оттолкнул его руку, с силой ударяя ногой в живот. Морфей упал на землю, не в силах закричать — из-за резкой боли вышло лишь рвано выдохнуть. — А теперь? — охотник был непреклонен. — Не боюсь и теперь, слышите? Я вас не боюсь! — Тогда почему ты лежишь передо мной и ноешь? Ещë один удар пришëлся прямо в голову. Конечно, в эту минуту Морфей боялся его так, что даже глаз с земли поднять не мог, и он никогда ещë не испытывал подобного позора. Однако худшим унижением будет признаться в том Дилюку, человеку, которого проклял когда-то сам Сатана. Иначе как объяснить то, что сделалось с ним теперь. Не дождавшись ответа, охотник оставил его и подошëл к сумке, в спешке переворачивая в ней вещи. Он остановился, доставая оттуда аккуратную книжечку, и Морфей узнал в ней Библию, взятую им на время путешествия. Тогда Дилюк снова подошëл к юноше и протянул ему книгу, всучивая прямо в руки. — Читай, — скомандовал он. Монашек с осторожностью посмотрел на охотника — тот стоял неподвижно, всë ещë держа в руке нож. Затем юноша снова опустил взгляд на старые страницы святого писания. Он тяжело сглотнул и принялся читать. — "В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один... " Читал он обрывисто — голос звучал черезчур взволнованно, от чего знакомые строчки теряли былое величие. Дилюк же не обращал на это никакого внимания, он слушал юношу с каким-то непонятным выражением, но не останавливал, словно чего-то выжидая. Закончив с первой страницей, Морфей снова поднял на него взгляд, и тот жестом призвал его продолжать. — "...И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою..." "...И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь... " И чем дальше Морфей читал, тем увереннее диктовал святые сюжеты — Библия, без сомнений, придавала ему сил. Он не мог сказать, чего именно хотел от него компаньон, но Дилюк стоял молча, слушая с напыщенной внимательностью. А потом так же молча собрал вещи, затоптал костëр и лëг под дерево. Страница за страницей, послушник продолжал: "...И обонял Господь приятное благоухание, и сказал Господь [Бог] в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого – зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал: впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся... " "...Я взыщу и вашу кровь, в которой жизнь ваша, взыщу ее от всякого зверя, взыщу также душу человека от руки человека, от руки брата его; кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека: ибо человек создан по образу Божию..." Дилюк вытянул правую руку и щëлкнул двумя пальцами, привлекая внимание послушника. — Достаточно, — сказал он хмуро. И они легли спать. Всю ночь Морфей не смыкал глаз — ему было холодно, тошно и противно. Сначала он думал уйти, дойти обратно до деревни, попросить ночлега и вернуться, наконец, в город. Юноша вспомнил худое лицо своего наставника отца Фанурия, который любил его больше всех прочих братьев. Он часто рассказывал ему истории из своей молодости, делился далëкими скитаниями по всему Тейвату. Морфей почувствовал вдруг, как скучает по нему и по дому, коим стал ему родной монастырь. Но юноша знал, что уже не отступит — он дал королю своë слово. Иногда, когда мысли особо тяготили его, он поворачивался в сторону спящего Дилюка. В темноте его сгорбленная фигура с лохматой головой напоминала послушнику картинки злых духов из старой маминой книжки. Этот был, точно леший. Морфей не знал, как завтра посмотрит ему в глаза. Думать об этом не особо хотелось, и он с силой зажмурил глаза, прогоняя из головы его жуткий образ. И только лишь на мгновение, когда сознание уже застилала пучина сна, услышал он вдалеке чей-то тяжëлый шаг.