Выбор падшего человека

Птицы всегда смеялись над ним. Такие свободные и незаметные, они сами гогочут на всю округу, жаждая чужого внимания. И как бы не пытались когтистые лапы схватить поющую птичку, им ни за что не сравниться с лëгкими крыльями, уносящими еë далеко за край моря. Говоря совсем уж честно, ему надоели чуть ли не всё животные — толстые кабанчики давно наскучили, а бегать за ними было уже не столь весело, лисы воняли, и мясо их было до того жëстким и безвкусным, что лучше уж нарвать травы и затолкать себе в желудок. Иногда он не ел днями напролëт, чтобы сильный аппетит сгладил все нюансы паршивой маложирной еды. А иногда не ел, чтобы хоть как-то себя развлечь. Охотиться, будучи в усмерть голоден, куда более интригующее занятие. Плохо только, когда ноги заносят его далеко за границы убежища — ему редко попадаются хиличурлы, но в такие моменты он будто сам себя не контролирует, и те давно уже опасаются подобных встреч. Но многие люди лишены природного благоразумия, и ходят везде, где только вздумается. И вот незадача — трогать случайного попутного он не станет (совесть замучает), а вот человек, завидевший страшного монстра, может и палку схватить. Палкой, конечно, его не напугаешь, а вот рыцари иногда приносят вещи и похуже. Вот и недавно, прогуливаясь по знакомым местам недалеко от дома, услышал он поблизости крики и свисты людей. Их было много, и шли они кучкой, приближаясь к нему всë ближе и ближе. Он побежал обратно в убежище и наткнулся там на таких же людей, но групкой поменьше, уже роющихся у него в вещах. Монстр рявкнул, чтобы они ушли, но люди не понимали его криков. Тогда навстречу ему выбежала женщина с луком, приказывая другим так же схватить оружие. В тот миг на него обрушилось всë: стрелы, копья, даже ножей не пожалели — хотели повалить его на землю. Но монстр успел-таки скрыться, оправдывая свой не очень-то героический поступок скорым возмездием. С наступлением ночи, когда обычные человеческие глаза теряют свою мобильность (и не то, чтобы его собственные видели лучше), он вышел в сторону Ущелья, направляясь прямиком к своим захватчикам. Однако, как только ступил он на знакомую дорожку, из темноты выбежали на него всë те же люди, своими криками созывая подмогу. На сей раз вышли и мечники, где-то в толпе засветился глаз Бога — кажется, то было электро. Он никогда не боялся людей, но эта шумная толпа просто вывела его, заставила, наконец, начать паниковать. Раненый после предыдущей стычки и загнанный в угол, он уже плохо держался на ногах, хотя силы ещë не покинули крепкие мышцы. Хотелось напасть на них, втоптать в землю каждого, кто посмел явиться к нему в убежище с мечом в руке, но он не монстр. Пусть с виду этого и не скажешь. В итоге он снова кинулся в бегство, однако на сей раз эти разбойники не дали ему уйти так просто. Накинувшись всей гурьбой, вцепившись ногтями под толстую кожу, его повалили на землю. Он брыкался, даже лягнул кого-то правой ногой, и тот с глухим хрипом повалился назад, но это лишь пуще разозлило людей, и он почувствовал, как чужое копьë впилось ему в плечи. Откуда-то подтянулось ещë человек пять, нëсших с собой толстый канат, которым стали перетягивать его ноги и руки. И тогда монстр не выдержал — от сильного рывка толпа прогнулась, и он пробился сквозь кричащих людей, откидывая в сторону всех, кто стоял подле него. Кто-то неудачно упал на землю, кто-то ударился головой — пускай. Он не знал, что это за группа и откуда она здесь взялась, но эти люди зашли на его территорию, вломились в его убежище, уже как шесть лет ставшее для него домом. И вместе с ним схватить ещë и себя он не позволит, пускай и не разорвëт этих хамов на части. Выбирался он тяжело, отбиваясь от летящих стрел и прочего недоразумения беспощадного оружия, он выполз к озеру, скрываясь там, где только можно. Благо, погоня за ним длилась недолго — монстр был больше, быстрее и выносливее, несмотря на множество внешних повреждений. Но внутри он был полностью разбит, даже в ярости. Ущелье давно было заброшено людьми и прочими еë обитателями — хиличурлами, и он по праву считал себя хозяином этих мест, защищая их от редких набегов. Но против новых захватчиков он оказался бессилен — попросить их уйти он не мог, напугать тоже, рискуя самому пострадать. Остаëтся лишь нападать, чего монстр давно зарëкся не делать. Пробыв с утра до ночи в ужасной хандре, он всë таки решил не вмешиваться и искать, наконец, себе новый дом. Раз уж людей много, и они явно не из благопородных воинов, значит, ищут себе пристанище и еду. Сначала он думал уйти. Вообще уйти из Мондштадта, начать путешествие куда-нибудь дальше, чем собственное логово (он пробовал ранее заходить на Драконий Хребет, но мысли о доме постоянно беспокоили). И теперь, когда дома нет, и спал, наконец, груз ответственности и заботы, он пойдëт хоть на край света, если до этого его не поймает какой-нибудь вымесок-недоумок. Хотя поймать монстра — та ещë задача. На пятый день мечтаний, когда монстр уже собирался покинуть земли, некогда ставшие для него родными, решил он последний раз посмотреть, что стало с его убежищем, что в горе и в радости возводил он с былых построек, укреплял и строил заново, если сильная непогода пробивала гнилые доски. Он знал, что люди, если уж остались там, ожидают его прихода и снова выйдут из своих укрытий, стреляя в него тупыми стрелами. Но как только подумал он уходить, на него напала хандра ещë более унылая, нежели донимающая его пять дней назад, и он почувствовал, что не уйдëт, не попрощавшись с домом. И теперь стоял он ночью у знакомых кольев, у забора, с годами поднявшимся над землëй, и вслушивался в любой шорох, доносящийся из Ущелья, пока, наконец, его не встретила знакомая мирная тишина. Тишина, где ещë не запели эти дурные птицы, не захрюкал вдалеке резвящийся кабанчик, и, он хотел так думать, не бегали где-то вонючие лисички. А людей и след простыл — монстра встретили пустые палатки, стоптанная трава и обугленные палки — остатки от кострища. "И ведь конечно, — подумал он, — эти проходимцы, видимо, остались здесь лишь на время". И тут же обогнул свой дом со всех сторон, пока, наконец, не проверил каждый его уголок, и, уставший, но счастливый от ногтя до зуба, зашëл он, наконец, в свою палату.

***

— Господи, тут кто-то есть, говорю вам, тут кто-то есть! — кричал перепуганный Морфей, дëргая сонного охотника за плечи. Раздался рык, похожий на звериный, и что-то тяжëлое свалилось с лесенки на землю. Дилюк вскочил, окончательно проснувшись, и, не изменяя старой привычке, вынул из кармана всë тот же кривой ножик. — Кто здесь? — спросил он громко, выбираясь из палатки на улицу. — Это медведь, я читал о них в книжках, — причитал монашек, бегая позади охотника, словно курица в загоне. Неизвестный зверь издал жалобный звук, как скулят порой битые собаки, и принялся мотаться из стороны в сторону, пытаясь подняться с земли. — Нет, это не медведь, — хмуро возразил Дилюк, подходя ближе к существу. — Это хиличурл. Откуда только пришëл, не знаю. Замахнувшись металлической рукой, охотник приготовился размазать ему голову, и существо завыло, сжалось в животном страхе перед смертью. Но что-то остановило Дилюка, не давая опустить руку. В тот же миг Морфей в ужасе воскликнул, указывая на существо рукой. — Смотрите, у него торчат глаза! У него есть лицо! Взгляд хиличурла засверкал, и он с силой толкнул охотника назад, поднимаясь перед ним всем своим ростом. Смотрел он хоть и злобно, но несколько растерянно наблюдая за человеком напротив. Дилюк тоже стоял столбом, не решаясь нападать, что было с ним впервые. Но опомнившись, он кинулся на зверя, и тот встретил его в ответ своими когтями. Началась драка. Морфей никогда не скрывал — ему нравилось, как сражается с монстрами охотник. Потеряв руку, он отказался от своего меча, переходя на что-то более лëгкое. Вся сила его крылась в протезе с тяжëлым перначем, которым размахивал он, словно молотом, пробивая врагу крепкие кости. Но перед этим Дилюк ранил противника чем-нибудь режущим, дрался с ним, пока тот не устанет. И теперь он наступал на зверя, решительно размахивая острым лезвием. Монстр ревел и закрывался своими большими лапами, пытаясь отмахнуться от охотника. Затем сам он начал отвечать на его выпады, и хоть лапы сберечь не удалось, а Дилюка ударить зверь успел — охотник упал, держась за разбитые нос и лоб, но позиций не сдал, а, как шакал, вцепился в противника за шкуру. Смотреть на всë это было до невозможности жутко, и что особенно смутило Морфея, так это лицо хиличурла, которое смог он, наконец, разглядеть при свете луны. Широкий лоб, губы, щëки, синие глаза с узкими зрачками, немного изогнутый и небрежный нос с большими ноздрями и вполне себе человеческим подбородком. Конечно, Морфей знал, что отдалëнно эти создания напоминают людей и даже говорят на собственном языке, но он ничего не слышал об их лицах и даже вообразить себе не мог, что оно настолько выразительно и человечно. Всмотревшись в эти глаза, он увидел в них страх и борьбу, посмотрев на рот, он заметил, как сильно сжимаются его губы, и он в спешке выбежал из палатки, завидев только, как ярко засветился глаз Бога в темноте. — Постойте, не убивайте его! —воскликнул Морфей, подбегая к охотнику. Дилюк с силой оттолкнул послушника назад, стараясь повалить противника на землю, кусая его руки, будто бы зверь драл такого же зверя. Сжимая в руке кривой ножик, он впечатал его прямо в голень монстра, на что тот не выдержал и сам откинул от себя охотника, обхватив еë лапами и воя протяжным жалобным криком. — Прекратите это, слышите? — вцепился юноша в чужие плечи. — Он ведь совсем, как человек, взгляните на него! — Все хиличурлы похожи на людей, — сказал охотник как бы отрешëнно, но всё же оставив попытки разобраться с монстром. — У хиличурлов же нет лица, господин, да и ведут себя они... по-другому. Дилюк недовольно выдохнул и сам всмотрелся в голубые глаза напротив. Монстр лежал на земле не двигаясь, глядел на охотника раненым зверем и ждал дальнейших действий. Осмотрев зверя получше, Дилюк окончательно потерял дух. — Вот везде тебе влезть надо, — он с грузным лицом глянул на Морфея. — Давай посмотрим, что теперь этот господин нам сделает. Но, вопреки ожиданиям охотника, монстр не стал больше нападать, он выл не переставая, всë так же опасливо уставившись на своего обидчика, и резко вынул из раны лезвие, отбрасывая его далеко в сторону. — Вы нас совсем не понимаете? — вдруг выпалил Морфей, принимая очень уж озабоченный вид, настолько, что даже вывел Дилюка из собственных мыслей, заставляя коситься на юношу, как на умалишëнного. Монстр тоже озарял его взглядом, но, конечно же, и слова не выдал, продолжая сидеть на сырой, после утреннего дождя, земле. — И на что ты рассчитывал, гений переговоров? — усмехнулся Дилюк, выглядя при этом раздражëнным до предела. Юноша осторожно приблизился к чудо-зверю, приподнимая руки в знак примирения. — Смотрите: я Морфей, а это господин Дилюк, охотник, — начал он нарочито медленно. — Мы ненароком приняли вас за врага и оттого сильно обидели, и, если вы понимаете нас, то простите за это недоразумение и дайте хоть какой-то знак, что поняли эти слова. Монстр молчал, но глаза его засияли — он понимающе фыркнул и яро закивал головой. — Вот видите, видите! — кричал послушник, восторженно хлопая в ладоши. — Он всë понимает, это точно не обычный хиличурл. — Пускай и так, но и хиличурлы далеко не камни, они очень разумны, — возразил охотник, держа свою руку наготове. — И это отнюдь не мешает им нападать на город. — Но в конце концов, мы же не звери! Нельзя его убивать, когда сам он пошёл на контакт. — А что тогда ты предлагаешь, отпустить его с Богом? — Почему же сразу отпустить, можно расспросить у него что-нибудь важное — кто он, откуда пришёл... Может, он видел нужных нам людей. — Вот ты и спрашивай наздоровье. Сожрут, так сам будешь виноват. — Говорите, если считаете нужным, но я всë же попробую... Охотник нахмурился, и Морфей гордо выпятил подбородок, выглядя при этом совсем, как ворон, смотрящий далеко в тëмное небо, с длинным, чутка клювообразным носом и светлыми аккуратными глазами, одетый в чëрный подрясник, в каких щеголяли, по обычаю, все послушники вроде него. — Итак, скажите, пожалуйста, господин... монстр... если вы, конечно, хиличурл, то отчего так сильно... в некотором роде... от них отличаетесь? — Ага, скажет он тебе, конечно. Ты ещë дерево спроси, — вклеился охотник, усмешливо приподнимая губы. — Пожалуйста, не мешаете! — с каким-то страданием на лице попросил Морфей. — Я очень хочу знать, умеет ли он говорить. Существо подало голос, протяжный и хрипучий, издавая вдруг что-то похожее на слово. В нëм юноша разобрал шипящее "чело" с глухим "х" или, скорее, "к" на конце. Монашек, в удивлении, разинул рот, замирая на месте в каком-то особом волнении. — Я не совсем понимаю, что вы хотели сказать... — признался он, — ведь я могу думать, что вы желали со мной говорить? Существо снова закивало своей головой, промычав открытое "а-а" в ответ. — Бездна поймëт, чего он там мелит... — проговорил Дилюк, вытерая с лица кровь. — Ведь это всë вздор, точная глупость... — Да как же вы не поймëте, господин — он выговаривает человеческие слова. Скажите же, — вдруг снова обратился он к зверю, — ведь вы на нас не в обиде? Не станете нападать? Чудовище провыло что-то низкое, взволнованное, что монашек оценил, как твëрдое "нет" с его стороны. — А на город нападать вы не станете? — совсем уж по-детски пролепетал юноша. И тут существо взволнованно и рьяно заскулило, привстав со своего места, чем не на шутку напугало Морфея и Дилюка. Тот, в свою очередь, приготовился к схватке, но драки не последовало — монстр, как и сообщил, настроен был мирно. — Ведь это замечательно, если не станете! — опомнился вдруг юноша, различив в низком возгласе решительное "нет". — Отчего же вы такой, однако, особенный выходите? — Чтоб тебя повеселить, — выдал охотник, наблюдавший за зверем всë это время с нескрываемой враждой, даже омерзением, каким обычно одаривал случайных противников. А зверь этот с усилием игнорировал его бурные порывы, мешкаясь в попытке найти на земле какую-то особенную вещь. И взял он в лапы корявую палку, концом которой начал вырисовывать на земле знаки. И в знаках этих появились буквы, вполне мондштадские, что точно можно было различить при взгляде на знакомые слова. Первое слово чудовище в ярости стëрло, путая местами гласные и согласные. Схватив палку покрепче, сжимая так, что неровные веточки царапали кожу, монстр снова написал на земле слово, уже ясно складываемое в "Уходить", что дополнило короткое "Люди" в конце. Немного погодя, он указал на промëрзлые палатки. Внизу же добавил "Дом" большими буквами, указывая на это слово в особенности. — Так это твой дом? — спросил монашек с пониманием, еле разбирая буквы в лунном свете. — А мы думали, что это место уже давно заброшено... — Пускай это и его дом, но места здесь на целую деревню хватит. Раз он такой добрый, то перебьëтся и потерпит как-нибудь наше присутствие до утра. Ночью я никуда не пойду. — Но вы же зашли на чужую землю без приглашения. Да ещë и напали на хозяина, просто так напали... Хотя в этом, по правде, виновата ваша нерасторопность — вы совсем не ведаете, что творите. — Молчи, послушник, если в Бога веришь. А то смотри, как бы твоя смиренность об ноги твои не ударилась, бредкий мальчишка. — Уж не буду молчать, я как лучше делаю. И если так хотите переночевать, то нужно сперва обратиться к господину... хозяину. — Обратись, в самом деле, кто тебе не даëт! Существо внимательно следило за двумя путниками, вслушиваясь в их речи с заметным участием. — Мы, кажется, слишком многого просим, — проговорил Морфей, — но не могли бы вы разделить с нами ваш дом до самого лишь утра? Слово чести, от нас можете не ожидать никакого подвоха. Монашек с надеждой взглянул в тëмные глаза монстра — тот замер в размышлении, и эти мнгновения затянулись настолько, что юноша снова засомневался в его разумности. Но мнгновения закончились, и зверь указал путникам на палатку, где они прежде заночевали. А после хозяин ушëл, устало и болезненно переплетая своими тяжëлыми лапами, на просьбу Морфея, видимо, не протистуя. — Вот видите, господин Дилюк, как оно вышло. Видимо, и хиличурлы со временем меняются, я это уже давно, впрочем, начал замечать. — Нечего сказать, рад за тебя, — усмехнулся охотник, хотя лицо его было до крайности серьëзным. — Просидишь сегодня на дозоре до утра. А завтра посмотрим, как быть. Может... — он как-то задумчиво покосился в сторону и шëпотом продолжил. — Может, наш друг ещë припомнит нам эту встречу... А ты больше не вылезай, слышишь? Ведь я тебе не совру, две шкуры спущу, если такое повторится. — Такое существо, как это, встречается один лишь раз, я это чувствую. Вы же сами видели его глаза — у него вгляд человеческий, лицо человеческое, и он говорит. — Мало ли, что он говорит. Хиличурлы наши враги, и если б жили они подальше от города, то и смотреть бы в их сторону не стал, я не фанатик живодëрства. — Однако вы не из одной только любви к городу их истребляете... — Хватит на сегодня, ты меня услышал. Карауль палату всю ночь, чуть что — сразу буди меня, понял? — А отчего же мне всю ночь сидеть? Я столько не протяну, меня в сон клонить начнëт... — Напомнить, чья была инициатива оставить монстра живым? Вот теперь и следи за ним, ведь ты человек совестный, сам понимаешь, во что нас вляпал. Морфей задумался и тоже всмотрелся в сторону, где мешкался сейчас их сосед. Он вздохнул, но препираться не стал — уже хорошо, что охотник послушал его и оставил свой пыл при себе. Ему слабо верилось, что в нëм тогда зашевелилась совесть, но, может, это выразительное лицо, которым светил зверь в своего палача, несколько сбило его с толку. Дилюк, тем временем, снова задремал, оставив Морфея ожидать на холодной, маленькой лесенке. Юношу страшно клонило в сон, однако он стойко просидел целых полтора часа, качаясь из стороны в сторону, вспоминая молитвы и строки знакомых сюжетов и светлых историй, о которых рассказывали в храмах каждый день. В эту ночь он верил особенно, что делает правильные вещи, и смотря на маленькие белые звëзды, он мечтал о мире, где Бездна очистилась бы от всей мерзости и зла, и все бедные существа смогли бы жить в согласии с людьми. Глаза сами собой закрылись, и Морфей забылся окончательно, а снилось ему огромное каменное здание с яркими узорами и рисунками, где стояли друг напротив друга человек и монстр, протянувшие вместе свои руки.