Выбор падшего человека

Сквозь мелкие прощелины уже теснилось раннее солнце. Дилюк поднял глаза — послушник дремал и на утренний свет был невнимаем. Выбравшись из палатки и сжимаясь от прохладного ветра, охотник побрëл по округе. Пошаркав подошвой по редкой траве, он наткнулся на свой ножик, отброшенный не так давно раненным зверем. Кровь на нëм засохла и походила больше на земную грязь. Впрочем, Дилюк всегда убеждал себя, что в крови нет ничего благородного. Ножик он вернул себе, и дальше направился на поиски их нового знакомого, чья физиономия отпечаталась в памяти, словно старая фотография. Подойдя к небольшому озеру, Дилюк встретил его, сидящим лицом к прозрачной воде. Зверь не слышал его шагов или ожидал, делая вид, что не слышит. Со спины его и правда было сложно отличить от настоящего человека, хотя бы и больше обычного. Он водил руками по воде и омывал ею свои ноги. Голень его уже была перемотана рваной тряпкой. Охотник с осторожностью подошëл к зверю и встал сбоку, ожидая, когда тот обратит на него внимание. И когда существо подняло свои внимательные глаза, Дилюк почувствовал вновь вспыхнувшее в душе своей вчерашнее раздражение. Лицо, словно призрак, выглядело до неправильности неестественно и знакомо, и если охотник ещë не убил этого злосчастного уродца, то лишь из-за него, из-за этих звëздачных синих глаз и морщинистой тëмной кожи.

***

Последний раз видел он их лет пятнадцать тому назад — никто и не думал, что в тот день капитан Альберих навсегда покинет Мондштадт. Был тогда какой-то весенний праздник, о котором Дилюк уже и не помнит — кажется, в городе его давно перестали отмечать. В таверне только сделали небольшой ремонт: переставили мебель, прочистили всю накопившуюся грязь из щелей и перебрали кладовую. В честь маленького события сама действующий магистр подарила ему красивую прозрачную статуэтку в виде совы, сделанную из обработанного янтаря и привезëнную откуда-то из Фонтейна — название города и самой мастерской указывалось внизу широкой подставки. Отходя от этого, сам праздник проходил вполне обычно для города: мужчины пили, собираясь в громкие компании, женщины заигрывали и устраивали пляски снаружи таверны, а более смелые особы забирались на стол и стучали в скорой польке своими звонкими каблучками. По всей улице оживлëнно играла музыка — в этот день бардам перепадало особенно много от весëлой и разгорячëнной толпы. Всë вокруг блестело яркими красками, шумело и кружилось, и только рыцари не спешили разделять с народом их утехи, хоть так казалось лишь на первый взгляд — Дилюк всегда знал наперëд, как тот или иной праздник проводят для себя доблестные воины магистра. Но если же те старательно скрывались от чужих глаз, то капитан их никогда не прятал своих желаний и брал внеплановые отгулы абсолютно на все мероприятия, проходившие в городе. Говоря о капитане в общем, его вольное во всех смыслах поведение до страсти восхищало здешных девушек, среди гуляк его знали слишком хорошо, а мужчины посерьëзнее часто высказывались насчëт его крайней некомпетентности. Сам Дилюк, когда только вернулся домой, ясно заметил в Альберихе значительные перемены, и ему не нужно было наблюдать их со стороны — брат сам высказал инициативу переговорить с ним на следующий же день. И Дилюк понял, насколько раскрепощëнным и бесстрашным стал Кэйа после того, как получил свой глаз Бога. Хотя понятие "бесстрашный" не совсем подходило к его манере, нынешний капитан стал абсолютно безрассудно относиться к любой опасности, используя своë превосходство в любой подходящей ситуации. Дилюк сказал бы, что он просто зазнался, но брат всегда искал себе вызовы посложнее, пренебрегая при этом делами более земными. И порой Дилюк не понимал, действительно ли Кэйа ожидал в себе этих перемен? Его расчëтливость и сдержанность, присущая взрослым порядочность деградировали до юношеской безудержности и вечной тяге к приключениям. Хотя, надо сказать, свой ум он всë ещë использовал по назначению, но все его идеи становились на порядок извращëннее и иногда даже опаснее. Но действующий магистр не причитала ему за это — по крайней мере среди его людей ещë не вывелось серьёзных жертв. Пускай Альберих изменился, но и Дилюк больше не похож на свой прежний юношеский образ. Он знает, ради чего живëт, знает, кого должен защищать ценой собственной жизни. Быть может, и ему и Кэйе предстоят ещë большие перемены в будущем. Дилюк не верил в судьбу, но был убеждëн, что каждому из них уготована своя дорога. Возвращаясь к празднику, Альберих и тут не заставил себя долго ждать. Он, как и все, веселился в таверне, смотрел на пышные женские платья, пил и разговаривал о вечном с такими же, как и он, "ценителями" даров земли. Очень жаль, что ряды пьяных мыслителей заметно прорядели — совсем недавно поминали больного алкоголизмом известного картëжника, чья бедная семья вскоре и вовсе осталась без денег после коротких похорон. Дилюк тоже был там, но лишь минуту, чтобы пожертвовать на воспитание сирот необходимую им сумму. Пожертвований и без того было много, и Дилюк сам знал в глубине души, что никакие деньги не спасут безработную домохозяйку с четырьмя слабыми детьми, один из которых и шагу не мог сделать от болезни. Но их история до того задела винокура, что оказать этот слабый жест он посчитал за необходимость. К слову, и Кэйа был на похоронах старого пьяницы, просидев там целый вечер. Дилюк же с омерзением вспоминал потом его отëкшее лицо и не мог разделить ни с кем глупых слëз преждевременной утраты. Как раз теперь, сидя за большим круглым столом, мужики бурно обсуждали новое происшествие: жена картëжника утопилась на днях в умывальной бочке, а детей еë забрали в монастырский приют. Только младшего мальчика, больного и беспомощно умиравшего, спасти не удалось, как бы сильно над ним не старались здешние сестрички. С наступлением вечера, когда вся улица перебралась кто в дом, кто пьянствовать по-новой, уже в хлам нетрезвый и до этого усиленно молчавший капитан Альберих встал из-за стола, с размаху ударяя по нему кулаком, да так, что весь первый этаж заразился тишиной, и все взгляды устремились в одну лишь точку. — А ведь знаете, друзья, ухожу я вскоре насовсем! — крикнул он торжественно всем присутствующим. И был он пьян, слишком пьян в этот момент, чтобы хоть на миг его словам кто-нибудь да и поверил. — Смотрите, как вскочил! — задорно посмеивались дамы. — И правильно, — выступил в противовес им вязкий голос с другого конца залы. — Я давно уже всем говорю, что в этой деревне нечë делать. Вся наука дальше, дальше от нас содержится. — А здесь крайности одни, беспорядок! — Да дайте же ему договорить, — нервно протараторил кто-то у стойки. Услышав чужие возгласы, капитан немного стушевался и сел на место, снова погрузившись в хмурое молчание. Но, только солнце ушло, он снова стал лëгок и веселее, а недавнее выступление своë никак не комментировал. Утро же сразу началось с беспокойства — капитан вдруг не явился в штаб. Пропал насовсем, да так, что никто его и не видел. Дилюк о том узнал лишь к концу дня — в тот вечер особенно много собралось дам, и по всему Мондштадту скользкими червями начали расползаться слухи и сплетни. Дилюк же был благоразумен и спокоен двое суток, но на третий день уже сама действующий магистр прислала ему письмо с приглашением посетить срочное собрание, где все в штабе смогли убедиться уже наверняка, что капитан Альберих определëнно пропал. Было до нелепости смешно, что Ордо Фавониус совершенно не был готов к потери каких-либо важных лиц. Кэйю искали долго, устраивали дорогие экспедиции, обращались даже за границу. Целый год поисков не дал штабу никаких зацепок. А на Мондштадт, между тем, друг за другом наступали новые несчастья: Орден взбушевался до предела, заставляя рыцарей и днëм и ночью защищать столицу от врага — теперь потери для рыцарей стали делом обычным, всë чаще сестричкам не удавалось возвращать раненных с того света, и множества недовольных семей толпились у храма, в надежде гневными криками компенсировать собственную утрату; древний дракон, Ужас Бури, еженедельно устраивал побои, которые поначалу только лишь нагнетали жителей, а после сделались до того невыносимыми, что повсюду начали выступать с вызовами к действующему магистру. Дилюк долго собирался, но всë же решил вступить обратно в рыцари, и его взяли сразу, без подготовки — настолько сильно стало не хватать людей в штабе. И всë же эти события привели вскоре к решительному ответу со стороны Ордо Фавониус: Джинн объявила о своëм намерении противостоять бывшему хранителю. Теперь уже Дилюк редко вспоминал эти дни, когда в городе творился сущий хаос и беспорядок, а с неба падали, разбиваясь о твëрдую землю, люди, поднятые ввысь обезумевшим ящером. С тех пор прошло уже восемь лет — охотник и думать забыл о своëм бесследно пропавшем брате, и если случалось ему вдруг припомнить прошлое, то по сей день он не обременял себя мыслями о том, что же на самом деле случилось с капитаном Альберихом. И если тот действительно ушëл, охотник надеялся, что уже никогда не вернëтся.

***

И теперь, стоя у тихого озера, на него вновь смотрели два Архонтами забытые глаза с зрачками в виде тëмной звезды. Зрачками, которые спасли странное создание от гибели. Зрачками, за которые Дилюк никогда ещë так сильно не хотел убить. И он мог увидеть на правом веке бледный шрам, оставленный им задолго до этого дня. Он не хотел обманывать себя, смотря в пропасть и ища в еë глубинах что-то давно ушедшее, но охотник больше не мог поднять на монстра свою руку. Ощущая собственное безумие, он с силой сжал еë в кулак. — Ты ведь Кэйа? — строго спросил он у зверя. Существо опустило голову — не ответило, — и Дилюк сел рядом с ним на землю. — И давно ты тут? Зверь покачал головой. — В столице бывал? Брови его очевидно нахмурились. — Твоя правда. Яркие солнечные лучи заплетались редкими ниточками по воде. Охотник сам дивился себе, как легко теперь он мог поверить в любой попавшийся под руку бред. И Всë оттого, что ни на минуту до этого не верил в то, что Кэйа взаправду просто взял и ушëл из города в один удобный послепраздничный день. — Слушай, я ищу тут кое-кого. Маленькая группа, не видел? Зверь вздрогнул, и глаза его засверкали, он взвыл что-то непонятное и взялся за голову, раздумывая. Затем поднял с земли острый камешек, черкая на сырой земле кривые буквы. — "Видел", — ткнул он пальцем. — Можешь сказать, когда именно? — "Немного дней". — Значит, недавно? Знаешь, в какую сторону они пошли? Существо пожало плечами. — Отлично, уже что-то... Морфей! — крикнул охотник себе за плечо. — Чтоб его волки нашли... Дилюк встал, наскоро отряхиваясь, и вдруг снова обратился к монстру. — Угораздило же тебя... — сказал он, поджимая губы. Подбежав к палатке, Дилюк нашëл там спящего послушника и вцепился ему в плечо, раскачивая из стороны в сторону. — Поднимайся давай, чего спишь? Морфей мигом проснулся, хлопая мутными глазами, и, завидев перед собой лицо охотника, испуганно воскликнул. — Клянусь, не думал, что засну! — Потом поубиваешься. Здесь были люди. Нужные нам люди, слышишь? — Когда были? Где? — Да тут, недавно... — Дилюк в спешке спрыгнул с лесенки, захватив с собой сумку, и принялся мотаться по округе, упорно прикидывая их дальнейший путь. — Пойдëм на юг, прямо... Мы там ещë не были. Мне вот кажется, они всë вперëд нас идут... — причитал он самому себе. — И как раньше я их не встречал? Хотя и сам-то недавно вернулся. Знать бы, кто они и как выглядят. — Король, кажется, говорил, что они дикари, — припомнил было Морфей. — Молчи, собирайся быстрее. Что ты там возишься? — Умыться бы с утра. — Какого утра, ты с ума спятил? Нам надо срочно выбираться за этими уродами! — Да ведь их много, никуда далеко не уйдут... Когда двое уже собирались уходить, навстречу им вышел хозяин Ущелья, до этого лишь наблюдавший за ними издалека. — А ведь мы совсем про него забыли! — вспомнил вдруг юноша, но Дилюк жестом остановил его. — За вчерашнее ты уж не злись, — сказал он, обращаясь к монстру, — и за ночлег спасибо. А мы, как и обещали, уже уходим. Может, свидимся ещë. Зверь качнул ему головой, но так и остался наблюдать за путниками со стороны. У Дилюка от его вида будто камни на душе оседали. Только сейчас он подумал вдруг, что всë это было лишь очередной его выдумкой, галлюцинацией, что иногда всплывали перед ним, словно дохлые рыбы на водной глади. И если же оно было так, одно тому утешение — у Дилюка, оказывается, всë это время была крайне обширная фантазия. Морфей уже развернулся и побрëл по тропинке прямо, туда, куда они и условились. Тут у охотника и возникла эта мысль, совершенно им необдуманная, но до того внезапная, что он не отказал себе еë озвучить. — Эти люди, которых мы ищем... Знаешь, они ведь на город напасть хотят. Может, с нами пойдëшь? — Господин Дилюк, вы чего это... — обернулся монашек. Монстр не спешил отвечать, он молча наблюдал за ним и за юношей, и было в том что-то по-своему жуткое. — Впрочем, ладно, это я так только... Идëм, Орфей, держи сумку. — А меня ведь не так зовут... И как только выбрались они подальше, Морфей вдруг заозирался, кликая Дилюка. — Смотрите, он прямо за нами идëт! — сказал он шëпотом. — И что теперь, испугался? Ночью-то ты посмелее был. — А вдруг он злится на нас? — Не бредь, подождëм его здесь. Заметив на себе чужие взгляды, монстр осëкся, но всë же подбежал ближе к ним. — С нами пойдëшь? — спросил его Дилюк. Монстр кивнул. — Тогда сзади держись, скоро Долину минуем и дальше до самого края пойдëм. — А что мы будем делать, когда встретим их? — Не мы, а я. Сначала убедимся, что в правильном направлении движемся, а после скажу, как дальше быть. Так и пошли они, следуя за широкой спиной охотника, и всю дорогу Морфей чувствовал на себе тяжëлый звериный взгляд. Дилюк всегда действовал уверенно и бескомпромиссно, однако теперь послушник совсем не был уверен в его поступках, а нынешняя компания только лишь нагнетала юношу перед встречей с их первоначальной целью. А солнце, между тем, начинало греть почти так же тепло, как и летом. Совсем скоро пасечники станут собирать янтарный майский мëд, монахи пойдут засеивать огороды, в городе начнëтся новая, светлая жизнь, и дети гурьбой побегут по улицам. Морфей так же, как и все, ждал лета, на что Дилюк говорил ему: "En été, la vache pue et les mouches mordent". Он не знал, что значат эти слова, но Дилюк убеждал, что цитирует одного малоизвестного поэта из Фонтейна.