Выбор падшего человека

День ото дня Дилюк вынужден наблюдать один и тот же кошмар. Нос пробивал запах гари, он же вызывал перед глазами тëмные пятна. Мужчина в рваной накидке слышал, как трещит, пожирая ветки, огонь, слышал, как кричат вдалеке рыцари, сбежавшиеся на дым. Кто-то слабо коснулся его ноги, сжал еë в своих пальцах. Он опустил голову — безрукий мальчишка хрипел и из последних сил звал на помощь. В его покрасневших глазах странник видел всю боль и ненависть, что испытывал раненный перед смертью. Брезгливо отводя взгляд, он оттолкнул от себя умирающее тело. Точно такие же валялись теперь по всей округе, но те погибли почти сразу же, как посмели рявкнуть что-то своим противным тягучим акцентом. Он попытался вспомнить, сколько их было, думал, что посмертно запомнит лица тех, кого лишь недавно рвал на части, словно бездушное мясо. Но так и не вспомнил ни одного, сколько бы не стоял среди пылающих огнëм деревьев. Он знал, что когда-нибудь переступит черту, но даже подумать не мог, что сходить с ума окажется так просто. Опомнившись, мужчина стал выбираться из небольшого леса, только лишь чужие голоса начали опутывать его со стороны. Ускорив шаг и пробираясь через тернистые кустарники, он вдруг наткнулся на чьи-то широкие ноги. Схватившись за них, странник увидел, наконец, повисшее на дереве тело, не дающее ему пройти. — Вытаскивайте их! — командовали где-то сзади. — Здесь Антип, он ещë дышит! Мужчина вдруг остановился, вспоминая образ юного рыцаря, которого мучил он больше всех остальных. Его, кажется, звали Антипом. Ругаясь на собственную невнимательность, он кинулся дальше, слыша однако, как вслед ему кричат яростные проклятия. Домой сегодня вернутся явно не все. Видение это, по обычаю, всегда оканчивалось одинакого. Странник опускал взгляд на свои руки и видел мерзкие остатки того, что успел натворить. Когда Дилюк просыпался, он с облегчением уверял себя, что всë это — лишь глупый сон, игра собственного воображения. Но разум прояснялся и снова безжалостно напоминал ему, что сон этот Дилюк сам когда-то воплотил в реальность.

***

Морфей радостно поднял вверх железное ведëрко с чистой, как смола, водой. Позавтракать никто из них так и не успел, поэтому вскоре их путь прервался на старых развалинах, когда-то именуемых Храмом. Новый король не заострял внимания на остатках мондштадской культуры, уделяя все средства архитектуре самой столицы. Теперь дерево постепенно сменял камень, украшенный дорогой росписью и резными фигурами по новой моде. А древней рухляди больше не было места — забытые временем колонны давно уже заросли мхом и колючками. Впрочем, с людьми случилась та же история: богатые поселенцы все поголовно благоухали в стенах города, а коренным жителям ничего не оставалось, кроме как осесть где-нибудь в другом месте — таким образом обустраивались новые деревеньки. Земли Спрингвейла тоже перешли в распоряжение короны, почти вся она стала областью сезонных посевов. И было бы неплохо, живи там сами мондштадцы, но работали в Спрингвейле всë те же иноземцы, и лишь немногим удалось отстоять свою крышу над головой. Но, как ни странно, люди редко жаловались. Много лет прошло, да и новую власть мондштадцы не только приняли, но приняли даже с охотой. Кто бы что ни говорил, а город поднялся и с тех пор постоянно развивался, облачая жителей в крепкие узды работы и хозяйства. А сущей Утопией для Мондштадта стала почти полная независимость от влияния Фатуи — король редко соглашался как-либо пересекаться с ними, и в целом велел жителям надеятся лишь на собственные силы. Дилюк сам в своë время поддерживал это решение, и не сказать, что годы трудов прошли для города даром. Тогда Мондштадт, снова свежий и молодой, приходилось воспитывать с самых пелëнок, и охотник обманет себя, если скажет, что не скучает по нему день ото дня. Город стал для него душой и сердцем чуть ли не с рождения, когда отец показывал своему единственному мальчику, что значат родные земли для мондштадца. Но по-настоящему полюбить родину смог Дилюк лишь тогда, когда сам сражался за еë просторы, а после заново загребал пальцы в рыхлую землю, решая с товарищами еë дальнейшую судьбу. Тем временем, организуя небольшой костëр, принялись путники готовить. Их новый компаньон уже словил по дороге двух бурых зайцев, и зверушек тут же принялись разделывать, спуская с них тонкую шкурку. Одного из них монашек предложил сварить, и они решили сготовить походный суп на скорую руку. Над ингридиентами особо никто и не думал — голод своë дело знал. Для приличия монстр, к которому впредь все обращались исключительно по имени — так обозначил сам Дилюк — нарвал где-то мелкой травы и бросил в кипящую воду вместе с землëй и мëртвой улиткой. Улитку выкинули по мере готовности, а остальное съели, как было. Молчание, между тем, постоянно прерывалось скучной болтовнëй. С приобретением нового знакомого, Морфей без умолку распрашивал его обо всëм, что приходило на ум, и его вовсе не огорчал тот факт, что ответить монстр ему не мог. Но тот не противился и даже рад был слушать, выводя на земле короткие ответы, а иногда, когда не мог их придумать, рисовал свои мысли в виде небольших иллюстраций. Дилюк не раз говорил, что так они лишь теряли время, и последний такой рисунок, волшебный пиратский корабль, он и вовсе стоптал в пыль. И если же раньше Дилюк не отличался особой сговорчивостью, то теперь он стал вдвойне тих, говоря что-то лишь по необходимости. Все его мысли занимало королевское поручение, и Морфей искренне не понимал, с чего вдруг стало оно для охотника так важно. Подобные вопросы со стороны послушника очень не нравились Дилюку, и в целом он стал в разы раздражительнее обычного — не выносил, когда Морфей зачитывал Библию, морщился, если замечал на себе чей-то долгий взгляд, часто бросал их с Кэйей одних, уходя куда-то без спросу, и появлялся потом так же внезапно, словно могильный призрак. Один раз Кэйа нарисовал на земле его маленькую копию и тыкал в неë пальцем, пока монашек не понял, о ком его спрашивают. — Господин Дилюк, наверное, нехороший человек, — признался тогда Морфей. — Он сильно несчастен. В детстве мама говорила мне, что плохие люди всегда несчастны... Монстр на это никак не ответил, и лишь задумчиво водил по земле длинные линии. Порой послушнику казалось, что существо это носит в себе человеческую душу.

***

С новым днëм полил лëгкий грибной дождик. Монстр фыркал — в небе пролетал косяк перелëтных птиц. Шли они молча, от этого каждый шорох казался им громче обычного. Морфей часто заглядывался по сторонам, он боялся, что зверь кинется на какое-нибудь шустрое животное, пробегавшее за деревом. Кэйа, в свою очередь, никогда не упускал такой возможности. Он постоянно вслушивался и вертел своею головой. Когда проходили они мимо обрыва, где воздух всегда был свеж и прохладен, монстр резко рванул к самому краю, опасливо всматриваясь куда-то вниз. — Что там такое? — спросил Дилюк у Морфея — к Кэйе он почти не обращался, считаясь с его немотой. Или же из непривычки, монашек особо не спрашивал. — Господин Кэйа заметил что-то внизу обрыва. Они подошли ближе, и Морфей с любопытством опустил голову. И только он это сделал, как в ужасе отступил подальше от края. — Да кто вообще мог сотворить такое? — воскликнул он, указывая вниз. Дилюк тоже взглянул туда — на гладком камне, вытянутое пластом, лежало изуродованное тело. Оно точно принадлежало хиличурлу, совершенно обыкновенному, с треснутой деревянной маской на лице. Но было оно растаскано во все стороны, а в животе его зияла грубая дыра. Вокруг жужжали и кружились мухи, мерзкий запах ветром поддувало прямо охотнику в лицо. — Его, кажется, кто-то ел, — мрачно заметил он. — Руки и ноги поотрубали и сердце вырезали. Почки, кажись, тоже... — Да ведь этого быть не может. Какая гадость! Дилюк прокашлялся и с выражением глянул в сторону монстра. Кэйа на это показательно нахмурился и тем выдал полную свою непричастность. Осмотревшись, охотник прошëлся вдоль обрыва и увидел тëмные следы, ведущие немного дальше скинутого вниз тела. Они заканчивались тут же, неподалёку, расплываясь бордовыми пятнами по траве. Картина эта была не менее жуткой, чем сам распятый. Повозившись со следами, Дилюк окликнул остальных. — Здесь будто-бы были люди. Повсюду натоптано, и шаг, вроде, человеческий. — Хотите сказать, это люди над ним... так... — Морфей смотрел на него и не верил, что такое возможно. — Может быть, поглумиться решили. Хотя очень похоже, что всë таки пустили на еду. — Думайте, о чëм говорите! — Да ты сам подумай, кого мы ищем? Трава стоптана, здесь ошивалась целая толпа. Сам же ты говорил, что тунеядцы эти — дикари. Откуда нам знать, может быть, они хиличурлов жрут? — Мне сейчас совсем плохо станет... — протянул монашек, прикрывая рот руками. — Перестань, зато мы точно знаем, что словили след. Пора идти дальше. — Нет, не могу идти, подождите немного. — Ты что же, трупов никогда не видел? — Да видел я, только это ведь совсем другое... Морфей согнулся и припал к земле. Дилюк ждал его около минуты, затем не вытерпел и схватил за шкирку, призывая встать на ноги. — Давайте его закопаем, — попросил юноша слабым голосом. Дилюк от удивления снова бросил его на землю. — У тебя что, солнечный удар? Ещë только май, мог бы и подождать. — Нельзя же его так оставить... — Давай теперь насекомых хоронить начнëм, что думаешь? Вставай, ведëшь себя, как умственно больной. Послушник поднялся с земли и посмотрел на охотника резким, уверенным взглядом. — Вы не понимаете, они ведь не просто живые. В этих созданиях есть душа. Человеческая душа, — говорил он в каком-то особом вдохновении. — Посмотрите на господина Кэйю: он рисует, выговаривает слова и даже помогал нам готовить еду. Он тоже человек, как и мы с вами. И чем же от него отличается хотя бы этот погибший хиличурл? — И где же ты раньше был, когда до этого я вырезал таких же, как и он, монстров? — Раньше мне никто не говорил, что эти монстры разумны. А теперь я сам вижу, насколько. — Слушай, никто из нас не станет сейчас лезть с обрыва за этими... кусками. Давай мы лучше оставим здесь всë, как было, и пойдëм дальше. Морфей поник, и Дилюк решил, что на сей раз смог убедить его. Но вдруг юноша снял с плеча сумку, доставая оттуда маленькую книжечку, и принялся в спешке листать пожелтевшие страницы, бегая по ним внимательными глазами. Найдя в них сложенный листик, он начал зачитывать короткую молитву. "Взыщи, Господи, Погибшую Душу Бедного Мученника, если Возможно Есть Помилуй! Неизследимы Судьбы Твои. Не Постави мне во Грех сей Молитвы моей, но да будет Святая Воля Твоя!.." — Да ты ненормальный точно, — проговорил Дилюк, отходя подальше от Морфея. — Совсем головой тронулся, когда с монастыря ушëл... Они ещë долго стояли так, пока охотник не решил оставить юношу одного — смотрел в его сторону он с каким-то презрением и уверял себя, что тот вовсе потерял остатки рассудка. Позвав за собой монстра, тот двинулся дальше, но и Кэйа не пошëл за ним, оставаясь подле послушника. Голова его была опущена. Тогда Дилюк вовсе обозлился, для него весь этот цирк был не более, чем дикостью, и сам он не заметил, как выхватил из рук Морфея его книжечку. Посмотрев на неë, он увидел блестящий серебряный крест, какой впредь носили почти все жители города. Именно такой крест статно сверкал на королевской груди. И с размаху кинул охотник Библию прямиком вниз, к краю обрыва. — Стойте! Монашек поздно спохватился. Лицо его скривилось какой-то особенной тягучей болью. Он прикрыл губы, но слëз лить не стал — спина его гордо выпрямилась, и побрëл Морфей дальше, даже взгляда не подымая в сторону Дилюка. — Знайте же, что вы низкий и подлый человек, — сказал он охотнику на последок. Монстр смотрел на Дилюка, взгляд его был тяжëлый и по-своему болезненный. Постояв немного, зверь направился следом за Морфеем. — Нашëлся праведник... — причитал охотник, наблюдая за ними со стороны. Он злился и не понимал, в чëм остался не прав, однако вовсе не думал нагнать своих попутчиков. "Пусть так и будет, — подумал он спустя, — одному идти проще, а эти пускай возвращаются по домам...". Так Дилюк и решил, и был вполне доволен подобным исходом. Морфей давно уже косился на него, как на медведя из детских книжек, да и Кэйю он взял зазря, не помня даже, что побудило его на эту глупость. Конечно, увидиться с ним спустя столько лет, да ещë и узнать вскоре, во что тот превратился, было редкостной неожиданностью. Но Дилюку, быть может, вовсе не стоило пересекать границы и лишний раз лезть в чужую жизнь. Пускай эта жизнь — единственное, что осталось от его собственного прошлого. Как бы то ни было, он определëнно был рад. И теперь понятия не имел, зачем спускается вниз по обрыву за этой чëртовой книжкой.