Выбор падшего человека

Вера для Дилюка всегда была чем-то далëким и неосязаемым, пускай высокие башни собора с его антуражными окнами и утренним звоном колоколов с детства преследовали его день ото дня. Быть может, отец не сумел вовремя разглядеть этого, но таинственный образ, высокая статуя не вызывали в нëм внутренний трепет благоговения, о котором рассказывали ему старые гувернëры и добрые служанки на дому. Он любил смотреть за монашками, уважал их учительский нрав — мальчика часто забавляло, как бегают от строгих женщин его неотëсанные грубые ровесники. И с возрастом их бескорыстная преданность вызывала в нëм сердечную гордость, пускай труд сестричек часто воспринимался жителями, как обыденная данность. Но собственную веру Дилюк долго не ощущал и думал даже, что внутри он безнадёжно испорчен. А позже на подобные мысли и вовсе перестало хватать времени — постоянная учëба, стремления, надежды на будущее занимали его голову всецело, не оставляя места для глупых детских вопросов. Один раз только спросил он у Кэйи, каким видит тот Барбатоса. Брат долго не раздумывал: "Наверное, он был большим пьяницей," — шутил он тогда. Дилюк не любил, когда шутят о чëм-то тайном и светлом, и больше с Кэйей этот вопрос не поднимал. Теперь же Дилюк навсегда закрыл для себя образ загадочного Архонта, хранителя Мондштадта. В конце концов, когда Ужас Бури напал на город, он так и не явился своему народу, они победили ящера без его фантомной помощи, но с помощью других людей, скитальцев из доселе неизведанных земель. И побеждали долго, болезненно для всех сторон. Дракона же убили, и ветер беспрерывно обдувал его усталое раненное тело. Но никто не пришëл очистить чудовище от долгой смуты, и лишь только одинокий бард порой проливал по нему пьяные слëзы. Когда же в городе появилась новая вера, она сильно стеснила Барбатоса. Битва, изнуряющая жителей целый год, окончательно пошатнула их верность своему Архонту: громкие сподвижники выступали на площади прямиком у разрушенной статуи и заверяли народ, что к ним во двор пришла новая эпоха, когда людям больше не нужен их небесный правитель. Находились и те, кто усмирял их пыл, но разруха, настигшая неподготовленных жителей, распустила в тех смутные чувства. Это сподвигло Мондштадт отказаться от своих притоков, и некоторые люди гласили по улицам о скором небесном возмездии, каре, которую совершит в своëм гневе Барбатос. Но дракон уже был убит, вера — осквернена, и терять было нечего. Зато появилась возможность преобрести, наконец, что-нибудь новое. Это и привело к распространению коренной веры их новых союзников, а впоследствии таких же жителей свободного города, какими являлись сами мондштадцы. Эта вера, вера в единого Создателя и Судию, как гласили потом местные батюшки, "стала для города мудростию и смирила пыл как правого, так и неправого". И Дилюк принял эти новшества с самыми светлыми чувствами. Тогда он был счастлив, считая поселенцев братьями своему народу. В бою он снова обрëл себе верного друга, совершая с ним великий и кровавый подвиг, о котором впредь воспевали барды по улицам. И народ избрал иноземного героя, как своего справедливого правителя, а Дилюк стал ему ближним помощником, которого люди так же слушались и почитали, словно видели в нëм второго короля. Но и тут мудрое учение обошло его стороной. В небольшие церкви, воздвигнутые жителями по округе, он почти не ходил, не читал напечатанных книг, которые впредь назывались Библией. Святое Писание, как он помнил, хранилось у него на полке, в главной комнате винокурни. Но Дилюк ни разу не пробовал полистать его и держал книгу как дорогой подарок, переданный лично от короля. И только Аделинда, оставшаяся с ним после всех несчастий, зачитывалась ею в свободные от работы вечера, мерно вздыхая от усталости и тревоги. Она говорила, что Библия успокаивает еë, хотя горничная не всегда понимала слова и выражения, написанные на неизвестном языке. Но жители свыклись, свыкся и сам Дилюк, ведь для города не было исхода лучше. По крайней мере, Дилюк лучшего не видел. И вот, проходит уже несколько лет. О Мондштадте из года в год толкуют впредь всë чаще, говорят о мудрости и находчивости нового короля и совсем скоро станут обсуждать его невесту, красавицу аристократку из обширных сумерских земель. Все живы, счастливы, и никто не может понять, почему вдруг обезумивший Рагнвиндр, бывший когда-то королевской десницей, теперь уже выкрикивает ему гневные проклятия. До людей быстро дошëл слух, что господин этот, только собиравшийся подать в отставку, лишился своей винокурни и выбрался из пожара в ужасном состоянии, будучи без левой руки и в страшном бреду. Жители сплетничали, что бедный мужчина, переживший варварское нападение на свой дом, совсем потерял голову и винит в этом своего короля. Поначалу ему лишь соболезновали или смеялись над помешанным где-нибудь в трактирах, однако шуткам вскоре пришëл конец, когда господин Рагнвиндр до полусмерти избил старого рыцаря. Случай этот произошëл в маленьком кабаке и тут же разлетелся по всему городу. Обвиняемого приказали немедленно задержать, однако к тому времени Дилюка и след простыл, и с тех пор в городе он не появлялся. Убийца, предатель, спятивший от собственного горя — подобные заголовки теперь печатались в каждой газете, и окончательным голосом в этом скандале стал, наконец, сам правитель Мирон, выступая с прощальными словами: "Ныне уже не вернуть мне моего друга, верного брата, и народ навсегда потерял своего ярого хранителя, убитого несчастной судьбой своей"... Что касается Морфея, когда тот вживую застал пропавшего господина, он подметил лишь, что слухи о нëм почти не лгали. Истощëнный, нелюдимый, сумасшедший вид охотника сразу бросился в светлые глаза его, жестокий нрав воплощал в нëм живой образ изгнанника. Король рассказывал юноше, на что способен этот озлобленный человек, но Морфей не верил во зло, как верил в добродетель, и искал в Дилюке лучшую его сторону, копаясь в осколках героических легенд и совмещая двух людей воедино. А сам Дилюк полагал, что послушник пришëл к нему как тайный знак судьбы, в будущем, быть может, переменивший всю его жизнь. И тогда он стал наблюдать. Юноша был юн, светл и добр, вышел из семьи некоренных мондштадцев и прожил в городе свои десять лет. Сам он рассказывал порой про своë дело, говорил, что в монастырь попросился лет с шестнадцати, когда мать его скончалась от оспы. Охотник почти не слушал Морфея, даже не пытаясь свыкнуться со своей новой компанией. Больше прочего он боялся чужой доброты — мальчик был слаб, но до жути влюблëнный во всë, что есть на свете, как местный дурачок, бросивший в один день и пить, и курить. Дилюк вмиг ненавидел его, если во взгляде послушника находил вдруг молчаливый укор, твëрдо считая, что человек этот, как и все в городе, ни минуты не смеет предвышать свою душу над ним. Ни один праведник с его смиренной верой не стоит и доли того, что люди жертвуют монастырям, а вера их — о, Дилюк хорошо знал об этом — так же фальшива и бесчестна, как и сами жители Мондштадта, нового или старого — значения не имело. Охотника больше некому судить, некому своими наставлениями насмехаться над его судьбой. Он сам себе судья и адвокат, сам простит себе свои же грехи и будет жить дальше. Пускай он и знать не мог, для чего. Медленно спускаясь вниз, цепляясь за острые камни, Дилюк думал, что глупые надежды навеки закрыты для его бесцельного существования. Разве он надеялся вернуться в город, заново начать разрушенную и осквернëнную собственною же рукой жизнь? И если же признает он эти надежды, сможет ли жить мирно в городских стенах бок о бок с врагом своим и убийцей, не мечтая день ото дня вырвать сердце из груди, сознавая, как дëшево продал он свою гордость? Дилюк слаб и давно уже обречëн, всегда знал об этом, однако не признавал глупый и бесчестный конец свой. А как отчаяние вдруг охватывало его разум, он подолгу сидел у обрыва, рассматривая блеклую луну в далëком тëмном небе. И не мог решиться покончить с жизнью раз и навсегда. Теперь его ноги нащупывали твëрдую поверхность, мерзкий запах заново ударил в нос, заставляя внутренности сжиматься в какой-то давящей тягости. Голова кружилась от напряжения и лëгкой боязни сорваться вниз с высокого обрыва. Осмотрев знакомое тело, он нашëл, наконец, серую книжечку с блестящим серебряным крестом. Она упала очень удачно, прямиком на убитого монстра, не попадая в воду. Правда странички еë слегка пропитались неприятными остатками от тленного тела, но здесь Дилюк, как бы не хмурился, ничего сделать не мог. Подняв голову, он увидел лицо Кэйи, выглядывающее сверху. Монстр смотрел на него в упор, высовывая туловище вниз, к Дилюку, и тот понял, что монстр пытается помочь ему выкарабкаться. Жестом призывая ждать, охотник захватил напоследок деревянную маску, спихивая вещи себе за шиворот, чтобы не мешали подниматься. До Кэйи оставалось только добраться, рука снова сжимала каменные выступы, пробираясь наверх. И вдруг Дилюк будто бы повеселел, мысли все до единой покинули голову, он чувствовал себя спокойным и невнимаемым ко всем земным заботам, будто бы с концами забыл о них, пока взбирался до высокого края, где Кэйя уже протягивал к нему свои лапы. Нужно было лишь подтолкнуть тело ногой, что Дилюк и собирался сделать, но нога вдруг согнулась и сорвалась вместе с выступом вниз, заставляя его повиснуть на одной лишь правой руке. Дилюк удержался, чувствуя однако, как сильно вспотела от страха и хватки ладонь. Монстр вздрогнул и промычал что-то громкое и невнятное, а потом рывком схватил его руку, протягивая наверх с огромной силой. Землю охотник почувствовал не сразу, в сознании всë ещë наблюдая перед собой камни и шумную воду где-то внизу обрыва. В себя его привëл звонкий выкрик, доносящийся со стороны — следом Дилюк увидел огромные глаза послушника, направленные на него в привычном испуге. Но теперь Морфей боялся не самого охотника, а за жизнь, которую тот мог потерять. Юноша торопливо подбежал к нему и сжал в своих пальцах его запястье, вызывая перед глазами пятнистую картину боли и страдания — видимо, стальная хватка монстра лишила охотника оставшейся руки. Морфей охнул и выпустил его, болтая что-то о растяжении, холоде и компрессах. — Боже мой! — трещал он безостановочно. — Разве можно так делать? Вы ведь упали бы тут же, не будь рядом господина Кэйи. Какую же глупость вы провернули. Дилюк особо не вслушивался, острая боль в ту же секунду дала знать о себе явственно и бескомпромисно, однако с лица его не сходила глупая улыбка, своим обаянием похожая, скорее, на резкий признак инсульта. Кэйа чуть сдвинулся, и Морфей заметил, наконец, что прятал охотник у себя за шиворотом. Юноша снова охнул, радостно складывая свои руки и смотря на него с каким-то особым умилением. — Да зачем же, в самом деле, вы полезли туда? — воскликнул монашек в нетерпении. — Разве стоит этого обычная книжка? — Вот и я думаю, что она совершенно обычная. Только ты всё возишься с ней, как с невестой на свадьбе — у монахов, признаться честно, совсем нет вкуса. Дилюк глянул на его глупое светлое лицо, и не сдержал собственного смеха. — Признайся, ты ведь сильно тогда испугался? Ну, когда книжку-то швырнул? — спросил он играючи. — Подумал, наверное, что с концами пропала твоя Библия. А я, знаешь, пошутил немного. Шутить люблю, понимаешь это? Монашек сам заулыбался, смеясь в ответ на его детские высказки. Таким охотника он не видал за все два месяца, что провели они в своëм маленьком путешествии. Дилюк сам не знал, отчего стало вдруг на сердце столь легко и радостно, и даже поначалу испугался, не потерял ли от страха рассудок. А потом Морфей снова засуетился, всповнив вдруг о злосчастном растяжении, и Дилюк сам ощутил на себе, как, оказывается, больно вспоминать о чëм-то плохом.

***

Как бы охотник не проклинал своих вольных сопровождающих, с обрыва двинулись они далеко не сразу. Морфей твердил, что у того серьёзное растяжение, и стал скорее искать лечение для Дилюка. Дилюк тут же вспомнил, как всë же не любил он этого мальчишку, и припомнил ему об этом сразу, как тот принялся заматывать больную руку. — Ругается, значит, в порядок приходит, — говорил послушник, осматривая место отëка. — Скажите, а зачем же вы маску с собой взяли? — Тебе на память, — отрезал охотник, прикусывая губу и болезненно жмуря глаза. — Я же говорил вам. Говорил ведь, что вы совсем хороший? Дилюк нахмурился. — А ведь недавно злился, что я низкий и подлый, — вспомнил он, будто бы обидевшись. — Вас это задело? — весело заметил Морфей. — Нисколько. В самом деле, думай обо мне, что хочешь. — И всë же, вы расстроились. — Перестань давить на мою руку, болван, иначе я расстрою уже тебя. Быстро и очень надолго! — крикнул он, злобно передëрнувшись. Когда с делами было покончено, все трое отправились и дальше покорять земли Буревестника. Морфей гордо шëл спереди, заглядываясь по сторонам — Дилюк уверял, что сегодня же встретят они самонадеянных захватчиков. Кэйа верно молчал, что всегда и делал, но тревога и его заставила, следом за юношей, постоянно озираться. Будто бы вспомнив о чëм-то, охотник окликнул их, останавливаясь на месте. — Кэйа, — обратился он к зверю, — мне нужно, чтобы ты остался где-нибудь неподалёку. Ты встречал этих людей раньше, навряд ли они примут к себе огромного монстра. А мне нужно, чтобы те взяли меня в группу. Монстр заинтересованно поднял глаза. — Будешь ждать меня в укромном месте, так, чтобы никто не заметил. Только будь начеку — случись что, я окрикну тебя, и ты придëшь ко мне на помощь. Кэйа, не мешкаясь, ответил ему коротким кивком, показывая своë согласие. — А что же делать мне? — спросил вдруг послушник. — А ты оставайся с ним. Мне ты всë равно ничем не поможешь, зато Кэйа скучать не будет, — сказал Дилюк, насмешливо улыбнувшись. Морфей встрепенулся, как птица, и с негодованием уставился в тëмные глаза его. — Да можно ли, — жалобно протянул юноша, — ведь нельзя вам идти одному. — Как я сказал, так оно и будет. Чуть что, я крикну вас. — И на сколько же вы уходите? — Может, на день. Можно и на два. Но вы ждите не более трëх суток. Морфей поник и обидчиво поджал свои губы, но спорить с охотником не стал. Дилюк же задумался, снова уставившись на Кэйю. — Посматривай за ним иногда, слышишь? — сказал он тихо, в пол голоса. — Еду добывать ты умеешь, Морфей пускай костëр разведëт, приготовит что-нибудь. Не пропадëте. Но чтобы через три дня возвращались по домам — знаешь, как это бывает. Если не вернусь вдруг. Охотник последний раз обвëл путников тяжëлым взглядом — послушник всë хмурился и молчал, монстр ожидал, когда Дилюк распрощается с ними, и уже приглядывал себе далëкое местечко. Он махнул им рукой, наблюдая издалека, как медленно бредут они по дороге дальше. Кэйа лишь раз обернулся посмотреть охотнику вслед — тот встретил беглый взор, кивнув ему напоследок. Меря шаг, оглядываясь, выискивая взглядом знакомые лица, Дилюк уверял себя — Кэйа благоразумен, он защитит Морфея в случае беды. За них охотник не волновался, да и послушника вывесть хотел он с самого начала. Впервые Дилюк радовался, что взял с собой пропавшего брата. Да разве мог он подумать, что молчание так скрасит его острую натуру? Он шëл, сминая ботинками мокрую землю, и думал, что же ждëт его впереди. Королевскому обещанию Дилюк совсем не верил, не верил и в то, что жители, после всех злопамятств, смирятся с его возвращением. Поначалу такой мрачный исход пугал охотника и сбивал с поставленного пути. Два месяца он думал и метался в мыслях своих между тем, как правильнее поступить. Дилюк мог убить чужеземного предводителя, отрубить ему твердолобую голову и принести еë к мироновым ногам. И эти же ноги раздавят после его шею, сломают нос, отрежут уши и разрушат жизнь его до самого конца. С другой же стороны, охотник мог оставить это поручение, уйти в тихую и отправиться, наконец, в далëкое путешествие подальше от города, подальше от людей. Но он скорее убьëт себя, чем разорвëт тонкий ошейник, связывающий душу его и тело с родными землями. Как ни смотри — всë одно. И тут его осенило, будто бы сам разум напомнил Дилюку, кем стал он за время долгих и бесплодных странствий. Он просто должен убить. Убить Мирона, только лишь принесëт кровавую голову Егеря. Убить его на глазах у жены, на глазах ребëнка, которого королева вынашивала долгими месяцами. Дилюк сможет, наконец, отомстить. Только тогда смерть не покажется ему чëрной кляксой на конце обрыва. Народ взбушуется, начнëт разыскивать его — пусть так. Охотник нашëл свою цель — раз жизнь и так закончена, закончит он еë, как хочет того сам. Люди мстят, отомстит и он. Быть может, для этого Дилюк и жил всë это время.

***

Солнце плавно заходило за горизонт. На улице вечерело — охотник чувствовал, как сзади его обдувает прохладный ветер. Он ëжился, слушал, как шуршит в округе листва, как незаметно пробегали лисицы. Вдруг вдалеке послышались чужие голоса — громкие выкрики, женский смех. Дилюк кинулся на звук, выискивая взглядом тëмные силуэты. В бегу наткнулся он на высокое дерево, обступился, делая поспешный шаг. И тут ногу прошибло — охотник вскрикнул, судорожно сжимая зубы. Он опустил глаза, высматривая, на что же наступил. Одëрнул ногу — та накрепко увязла в невидимой ловушке. Стерпев нарастающую боль, Дилюк медленно нащупал жëсткую дугу. Опускаясь вниз, он ухватился за длинную цепь, привязанную к дереву. Дилюк обречëнно выдохнул — сам того не видя, он попал в охотничий капкан. Кусая губы, Дилюк попробовал высвободить ногу. Хватка у ловушки была терпимая, он потянул за край, но единственная рука и без того болела от растяжения. Тогда охотник приложил вторую ногу. — Чëрт... — шипел он сквозь зубы, снова слыша голоса. Вскоре до него дошëл и топот, тени окружили Дилюка со всех сторон, обступая медленно, осторожно. — Кто здесь? — раздался вдруг звонкий голос, и за деревьями показалась, наконец, чья-то невысокая фигура. Охотник поднял на неë глаза — перед ним стояла женщина в грубой одежде и стрелой своей метила прямо ему в голову.