Выбор падшего человека

— Кто здесь? — вопросил строгий голос, по видимости, женского склада. — Опустите оружие, уж я вам не враг... — протянул охотник, прикрывая глаза от кроющей боли. Женщина прислушалась, подавая своим людям причудливые знаки, и те молчаливо опускали копья и мечи. — Хорошо, — сказала она, в лице своëм показывая недоверие. — А кто же ты тогда? — Я друг, беглец, — торопливо заверил охотник. — Не убивайте меня, прошу, и я тут же умчусь восвояси. — Так ты мондштадец? Говоришь по-нашему, значит, точно из Мондштадта притëк. Зачем убежал? — Мне скрывать нечего, на всë отвечу, только высвободите вперëд мою ногу... Главарь осмотрела его и снова обратилась к своим услужливым братьям. — Помогите ему, — скомандовала она. Тогда несколько человек в тëмных неряшливых одеждах подбежали к охотнику и раскрыли крепкие лапы капкана. Дилюк выдохнул, осматривая грубые дыры в своей походной обуви: ловушка была не слишком тугой, чтобы нести за собой тяжëлые переломы, но синяки и ссадины останутся надолго, чем шустрые лисы, попавшие в западню, увы, похвастаться не смогут. — Теперь говори, для чего бежал с городу. — Затем, что изгнанник я уже как много лет. Брожу везде, где только придëтся. А что ещë делать бедному бездомному? О пристанище могу лишь мечтать — где ни остановись, везде рыщут королевские рыцари. — От чего же ты такой? — спросила женщина, и голос еë уже не звучал былым строгим ладом. — Бездомный от того, что дом мой был сожжëн, а бедный от того, что король по глупости своей счëл меня изменником и предателем. Дилюк обидчиво нахмурился. Слова его звучали вполне убедительно, да и что говорить — даже лгать особо не приходилось, история эта своей трагичностью могла запросто сохранить ему жизнь. Тут уже и строгий главарь перестала давить его своим напористым взглядом. — Изгнанник, говоришь, — она склонила голову в молчаливом понимании. — Знаю я, каково это. Да. Все мы здесь такие же изгнанники, как и ты. Дилюк в неверии осмотрел собравшуюся толпу — и ведь действительно, эти лица, еле различимые сквозь темноту, до крайности походили на обычных мондштадцев, да и говорили они без акцентов, точно с рождения впитывали местный язык. — Как же? — удивился охотник. — Король и вас без крова оставил? И ведь столько много... — Много, друг, очень много. Всех местных ссылают в "Бездну". Мало, кому удалось удержаться в городе, да и тем, правда, живëтся не сладко. — Думаете, он это намеренно? — спросил Дилюк, в душе своей ощущая болезненную тоску. И подумать-то смешно, но он, убегая от своих людей, с глупой надеждой верил, что рука Мирона не дойдëт до них, и только лишь его жизнь будет с горестью сожжена дотла. Он правда верил, однако про себя стойко понимал — король прогнил, и злость его была пропитана не единичной жизнью, а целостным народом, мешающим ему править долго и счастливо. И теперь, смотря на этих самых людей снизу вверх, охотник ощущал на себе долгожданное раскаяние, клеймо собственной вины за то, что бросил их всех, не смог стать героем и спасти собственный народ от горести и несчастья. — А разве ж случайно? — подтвердила женщина его тяжëлую мысль. — Ну да опустим это, скажи хоть, как зовут тебя. — Дилюк Рагнвиндр, — ответил он, стыдливо опуская голову. Тëмные глаза уставились на него в самом удивительном выражении. — Да быть не может, — посмеивались со стороны. — Тот самый Рагнвиндр? — А вы гляньте на него, похож ведь. — И куда смотреть-то? — рвался кто-то из толпы, поднимая следом за собой и других, — ничерта же не видно... Вдруг женщина подошла ближе, присаживаясь прямо напротив охотника, а затем с силой дëрнула его ссутулившиеся плечи, всматриваясь в чужие глаза с неверием и подозрением. — Не врëшь? — усмехнулась она. — Разве могу я врать? Усмирив любопытные взгляды, главарь в молчании выжидала, и Дилюк вдруг ясно осознал, какую глубокую могилу роет человеку его честность. — И где же ты раньше был, когда твой город осадила эта пиявка? ...Но, вместо позорной гибели, ему взаправду поверили. Женщина добродушно, словно друг попрекает старого друга, похлопала Дилюка по плечу, ослабив свою грубую хватку. — Сам Дилюк Рагнвиндр... — произнесла она медленно. — Подумать только, мы все уверяли себя, что ты давно уже в земле лежишь. — Пока не приходилось... — Ну чтож, раз такое дело, прости, что так встретили. Нога твоя заживëт, жаль только, что рука с концами. Что это, говоришь, на тебе висит? — спросила женщина, пальцем проводя по гладкому металлу. — Это протез, — мрачно ответил охотник. — Руку мне отрубили. — Поди, король? — Его дворовые собаки. — Значит, нелегко пришлось тебе, — вздохнула женщина, поднимаясь со своего места. Брови еë снова нахмурились — главарь будто бы вынашивала смутную мысль, косилась в его сторону и мялась на месте, как зверь на охоте. Но тут же взгляд еë прояснился, глаза заблестели по-доброму, как у матери, а лицо выражало какое-то внутреннее ожидание. — Знаешь, а иди-ка ты с нами, будешь здесь, как влитой. Ведь мы ждали тебя, как малые дети верили, что когда-нибудь ты придëшь, а мы встанем перед тобой, прямо как теперь, и скажем вместе, что прав ты был, когда клял короля по чëм свет стоит. Ну и теперь не поздно, даже лучше будет, что пришëл ты именно в эту пору. — Чем же лучше? — Всë расскажу, потерпи, а то что же мы, такого гостя на земле держать будем? Вставай, Рагнвиндр, пойдëм к костру. Эй, ребята! — крикнула женщина своим людям. — Возьмите его кто-нибудь. И Дилюка подняли с земли, торопливо отряхивая его ноги и спину, и потащили вперëд, в тëмную пелену позднего вечера. Главарь, не отставая, шла в ногу с ними, оживлëнно размахивая руками и перемешивая свои мысли в спешные слова. — Ну и обрадывал ты нас, милый господин. Как знак ведь пришëл, точно предсказание какое. — Пустите меня, я пойду сам, — проговорил Дилюк, смотря на всех собравшихся долгим сомнительным взглядом. — Всë это, несомненно, радует меня. Однако же вы не просто так торчите здесь, как на празднике, вы точно что-то задумали. И видимо, что-то очень решительное. — Об этом после, друг мой, как только вернëмся к остальным. — Сколько же вас тогда? — Достаточно, чтобы сбиться со счëту.

***

Как только его приволокли к костру, на Дилюка поднялась целая гирлянда косых взглядов и чужих блестящих глаз. Люди копошились по округе, создавая собою подобие муравьиной общины, где деревья, словно длинные проходы большого муравейника, прятали за своими стенами рой неприметных работников. Однако то были лишь фантазии, да и народу оказалось не так много, сколько мог вообразить себе Дилюк. Но как знать, вся ли шайка собралась сегодня у костра? Осмотревшись, охотник увидел, над чем так трудились остальные бездомные — большой огонь тянулся опалить насаженные на копьë куски уже румяного мяса, вокруг которого суетились разодетые в такие же лохмотья мужчины. От еды уже издали пахло знакомым охотнику чувством вольного похода, а лëгкий запах гари расслаблял мышцы, заставлял голову уйти от тяжëлых мыслей. Но забыться ему не давала твëрдая рука вожака, подталкивающая его всë ближе и ближе к костру. Люди сговаривались и садились неровными кругами. Каждому выдавали свою долю, пока оставшиеся ждали следующей партии жареного мяса. Дилюк из острого интереса пытался выхватить из толпы хотя бы несколько знакомых ему лиц, и он мог даже поклясться, что вполне уловил парочку. Жаль только, что зацепиться за них не давали настойчивые женские руки, уже указывающие ему редкое место подле себя. — Ты молчишь всë, а я ведь совсем забыла сказать: меня Мара зовут, Дитрих по фамилии. Наверное, не слыхал ранее такого рода? — Быть может, приходилось когда-то, — пожал плечами охотник. Он снова оглядел свою новую знакомую — в свете огня еë черты были видны особенно хорошо. Мара была небольшого роста, коротко острижена, телосложения грубого и несколько нелепого. Лицо еë, как и у многих в большой компании, было черномазое и бледное. Потëртая рубашка свисала с еë массивных боков почти до колен, рукава не доходили логтей и были косо оборваны с двух сторон. Женские руки иссохли и потемнели от грязи, под ногтями виднелась чëрная земля. Не знай эти люди мондштадского языка, Дилюк взаправду бы принял их за дикарей. — Так что же вы, собственно, задумали? — напомнил Дилюк свой вопрос. — Революцию, брат. На людей идти будем. — На каких это людей? — Так ясно, что не на наших. На иноязычников проклятых. Ты знаешь, у нас ведь цель серьëзная — всех монштадских с места подымем, а потом и на площадь выйдем. Ломом пройдëм. И без того мои разбойники шуму наделали, а сколько листовок вешали мы на стены города. Чем тебе не пропаганда? — Да разве пойдут за вами люди? — Пойдут, я это ясно вижу. Высокоблаготатных вельмож среди мондштадцев почти не осталось, всë рабочие одни. Оно и лучше — среди богатых патриотов нет. Мирон из трусости и жадности повыгонял от себя всех наших, а своим оставил и звание и деньги. Так что есть в королевстве недовольные и злые на власть, думаешь, мы первые за место своë боремся? Особо шумных, конечно, король только и гнал за стены, да зря он это делал — уйти-то никто не ушëл, от голода ещë не умирали, а рыцари нас не тревожат — мы сами их ловим, вот как ты когда-то. Дилюк на то ничего не ответил. Чем больше слушал он слова Мары, тем более хмурым становилось его лицо. Пока взгляд, наконец, не прояснился. — Так это вы-то дикари? — выкрикнул Дилюк, вскакивая с места. Его прошибло осознание — именно о них изъяснялся в своëм письме Мирон. Охотник ясно понимал, что король не лишит его коварного обмана, но Дилюк и думать не мог, что чщеславный лжец жесток настолько, что готов натравить на собственных людей, родной народ. — Кости белые с тобой, что ещë за дикари? — уставились на него тëмные, как "барашки" рогоза, глаза. — А впрочем, люди, может, так говорят. Был в столице? — Да кто же впустит? — А ты разрешение спрашивал? Настроения там паршивые, сказала же, грядëт что-то. Скоро Мирона этого... ну уж не мы, так политики эти разорвут. Как думаешь, будет война или нет? — спросила она играючи. — Какая война? — спохватился Дилюк. Мара лишь усмехнулась, поглядывая на его серьëзное лицо. — Да это шутки всë, не всерьëз, — заверила она. — Ты ведь вернулся только, чего хоть я... — Откуда ты знаешь, что я только вернулся? — Да об этом все уж говорят. И Мирон тоже, небось, знает. Это хорошо, что ты нам сперва попался. — К вам, говоришь... — неслышно бормотал охотник, про себя лишь замечая : "Неправа ты, милая. Первым схватили меня не вы, а король". Теперь пути его ложаться как нельзя лучше — обдурить Мирона ныне кажется проще некуда. Пускаясь наперëд, он не мог сказать, какими силами владели его бывшие земляки и являются ли они явными соперниками для короля, но одно лишь письмо доказывало, что их фигура ему небезразлична. И пока у Дилюка есть хрупкая возможность столкнуться с этим ничтожеством в образе великого правителя, он ни за что на свете не упустит еë — слишком долго он глушил в себе любое чувство и пытался смиренно доживать свой век. Ce sera juste — это будет справедливо. Вдруг Дилюк приметил, что голову его уже какое-то время буравит запах готовой пищи. Немного погодя, ему, как и всем остальным, выдали еду. Это были кусочки жареного мяса, каким, собственно, до этого и питался сам охотник. И он явственно ощутил на себе, как резко и жестоко усталость разожгла в нëм звериный аппетит. Недолго думая, охотник ухватился за мясную косточку, но только поднëс еë ко рту, как вдруг в голове его зародилась ужасная мысль. Было ли то предчувствие или же обычное недоверие к "старым" новым знакомым, однако от еды Дилюк воздержался, взглядом своим отыскивая главаря. — Что это за мясо? — спросил он недоверчиво. — Мясо как мясо, — пожала плечами женщина. — Запах какой-то... непривычный. — Не хочешь есть, так и говори. — Да чушь она тебе мелит, мясо-то взаправду чужое, — наклонился к нему ближний сосед. — Как это, "чужое"? — спросил Дилюк, нахмуря брови. — И не знаешь ведь, как сказать. Ну не животное оно. Мы же монстров этих убиваем, а проку от них вроде бы и нет вовсе. А между тем вон, тоже мясо. Дилюк поджал губы, отворачиваясь. Он снова пригляделся к пахучим остаткам, ясно вспоминая мерзкую картину у обрыва, и незаметно, насколько мог, откинул их подальше от себя. Другие времена, другие нравы, видимо. Но есть эту гадость он и при смерти не станет.

***

Утро, на удивление, было ясным, приветливым. Когда охотник открыл глаза, он уже наблюдал вокруг себя суматоху. Народ поднялся рано, вдалеке Дилюк снова услышал глухой треск костра, гомон звонких голосов и скорые шаги. Он и взаправду не помнил, когда в последний раз ощущал себя частью подобной общины, да и что говорить, совсем забыл еë повсеместный шум и гомон. А ведь эти люди, думал Дилюк, не кто иные, как сами мондштадцы. Было забавно осознавать, что и цель-то у них одна. С ним-то, да и одна. Подумать только, года так четыре назад его — за смутные умыслы — поминали сущим злодеем. Даже свои люди отвернулись от него, хотя Дилюк и не думал ожидать от кого-либо торжественной поддержки. В конце концов, не он ли сам когда-то уступил главенство иноязычнику, да ещë и с благим убеждением в его добром успехе. Пока, тем не менее, не поплатился за своë простодушие. Теперь уже мондштадцы стерпели от Мирона небывалое унижение и сами наточили свои мечи, сговорившись по его душу. Хорошее время, жаль, правда, поздновато они замаячили у Дилюка на глазах. Зато теперь он — герой. Каково дело. Завтрак Дилюк пропустил, благо, стремления к экзотике у него не было. Да и стал бы он, в самом деле, есть мясо такой же разумной твари. В этом деле скрывать нечего — не зря Мирон обозвал эту шайку дикарями. Хотя и солгал, как последний бес на земле. Значит, ставки уже давно поменялись: теперь королю не достаточно обычной власти, он видит опасность в самом народе и постепенно выводит из него всех "чужаков", по иному — самих мондштадцев. Создаëт новое общество, новую страну, удобную для чужого существования. Теперь уже мысль об этом не вызывает в Дилюке былой гнев и резвость духа — чего, в самом деле, мог он ожидать от этого труса в роскошных мехах. Однако охотнику и не нужно искать нового повода для своей убийственной ненависти — она хранилась долго, бережно и теперь приобрела возможность найти, наконец, своë приминение. Ведь, если подумать, то у короля есть чудеснейшее свойство: он до наивности доверчив к собственной удаче. Разве мог он слепо верить, что Дилюк, как последний из глупцов, не раскусит тут же его странный план. Или же в этом таится своя загвостка, а Дилюк взаправду последний глупец и просто-напросто еë не замечает? Быть по руки связанным чужими условиями дело опасное, но охотник и не думал лишний раз прикрывать свою спину. Единственное, чего он хотел, так это убить мерзавца, отомстить чëртовому королю и — чего скрывать? — от чëрта перейти, наконец, к Бездне, а от Бога... Нет, пускай Архонты не надеются на чьи-либо молитвы. Уж точно не мондштадцев — этим людям незачем больше верить, раз они без крохи собственной совести едят монстров. Дилюк не мог не представить возможную картину того, как жестокие в своей мере каннибалы — ведь кто же, как не они — поедают заживо очередного хиличурла, по несчастной случайности оказавшимся ни кем иным, как молчаливым Кэйей. Дилюк не помнил за собой особенной сентиментальности, но мысль эта несколько смутила его. Безусловно, выступить за кучку революционеров он смог бы запросто и даже счëл бы это своим долгом, но вот привязываться к ним он бы не хотел, да и в точности не стал бы — смутное это дело, хоть люди эти бедные и, по-видимому, весьма голодающие. С другой стороны, охотник не зря считал себя одиночкой и места себе нигде не присматривал.

***

Так день и водился: мерно, медленно и, как нельзя, спокойно. По большей мере охотник спал, закусывал найденными ягодами да фруктами, расхаживал ногу, внушая ей волю к ходьбе, как и полагается предмету мужественному. И был во всëм этом деле свой покой. Люди же расшаркивались перед ним туда и сюда, смеялись, обсуждая что-то в сторонке. Иногда кто-нибудь да подходил поглазеть, не прикорнул ли снова охотник. Дилюк про себя догадывался, что здешний молодняк тянется к нему во время дрëмы и как-то обнаружил спросонья, что парочка бездарей с опаской тыкали в него длинной корягой. Дело это неблагородное, вот охотник и припугнул их, раскидывая по сторонам. А под вечер силы у него вовсе увяли, голод давил на него как на яву, так и во сне. И, казалось, никакие ягоды больше не спасали его шаткое положение. Тогда он поднялся с земли и побрëл разыскивать его вчерашнюю знакомую — предводительницу всей этой бурной шайки. Побеседовать с ней стоило уже давно, ведь именно Мара должна была стать рычагом к его безоговорочному решению — в конце концов, не ей ли вскоре лишаться головы? Да только утреннее спокойствие прогоняло весь настрой, и Дилюк гнул до последнего, пока сам организм не велел ему, наконец, действовать. Он, бледный, заспанный, худой и нечистый, сам походил на какого-нибудь монстра, да только вот его, в отличие от них, не съедят. Когда глаза охотника выцепили из толпы знакомую фигуру, он уже шëл ей навстречу. — Здорово живëшь, — крикнул ему женский голос. Мара, ему в пример, была живее всякого живого, еë голос звенел, словно гомон больших колоколов. — Не сказал бы. Есть минутка? — Есть, а тебе надо чего? — Да надо бы, — признался он сходу. — Ты знаешь, мясо это, быть может, совсем обыкновенное, но мне бы старого чего поесть. Проверенное организмом. — Не знаю даже, чем и помочь. У нас только это да фрукты вон, — ответила она, пожав плечами. — Подумай, пожалей человека. На конец, можно и охоту устроить, не зря же у вас капканы по округе запрятаны. — А, это можно. Иди тогда, прогуляйся по округе. Поохотишься, — заулыбалась Мара, хитро поморщив нос. — В самом деле, можно и порадушнее с раненым обойтись. Ведь это вы меня чуть колекой не сделали. — Да ладно тебе, воин, шучу я. С тобой пойду, поди, не пропадëшь. Будь эта женщина Морфеем, Дилюк, не раздумывая, лишил бы еë лицо всякой дерзкой улыбки. А пока он старательно кривлялся перед нею, вырисовываясь положительным джентльменом среднего возраста, в его арсенале лишь скупое кокетство и милая улыбка, за которую его так сильно любили в былые года. — Другое дело, а то знаешь, от голода и землю есть начнëшь... — шутил Дилюк, на что его спутница отвечала звонким смешком. — Ну кто ж виноват, что ты такой брюзга, — только и сказала вожак, натягивая на плечи простой деревянный лук.

***

Обойдя место привала, они направились дальше, поминутно оглядываясь на образы высоких облаков, коих изредка беспокоили гаркающие стаи птиц. Когда-то Дилюк любил подстреливать уток, мирно купающихся в водоëмах, но тогда отсутствие целой руки ещë не беспокоило молодого аристократа. Будучи юным, он мог похвастаться врождëнной меткостью и зоркостью глаза. Порой Дилюк вспоминал, как натягивал он тонкую тетиву, представляя, как ловко вцепится она в тушку мелкого животного. Теперь же охота превратилась для него в непомерно долгую пытку: всевозможные ловушки, оставленные им по периметру, вначале только лишь огорчали своим пустым омрачëнным видом. Когда же он приноровился, замысловатая охота давалась ему гораздо проще. Не радовать это не могло — последняя попытка своровать тушку с чужой повозки обернулась для Дилюка резким и громким скандалом. Его согнувшуюся лохматую фигуру с, несомненно, чумазым лицом спутали с изголодавшимся монстром. Поэтому, заместо обычных угроз и возгласов, его принялись выгонять вилами и острыми стрелами. — Гляди туда, что это за птица? — одëрнула его Мара, указывая куда-то впереди себя. За рядом скудных кустов запряталась широкая фигура горного тетерева, чья красная головка изредка выглядывала из-за своего нелепого укрытия. Мара пригнулась к земле, дëргая Дилюка за длинный рукав, чтобы тот не спугнул своим видом одинокую птицу. Такого красавца он давно не наблюдал — помнил только, что не единожды видел на столе родного поместья приготовленное мясо дикого тетерева. Однако ловить этих гордых птиц Дилюк почти и не пробовал — отец его не был охотником, всецело отдавая себя работе на винокурне, а сам юноша рос честным рыцарем, беря под свою защиту мирный народ. Еду же покупали на рынке верные слуги. Хотя стоит сказать, отдыхая от забот, двое мальчишек — Дилюк и Кэйа — не раз выбирались за смутными приключениями или дурачеством, как говорила их няня. Они брали с собой рогатки, лук со стрелами и, как настоящие охотники, томились в густой зелени в поисках дичи. Но Кэйа, в отличии от Дилюка, не столько хотел накормить весь дом, сколько поупражняться в меткости и доказать, что быстрее брата совершит животный геноцид во всей имеющейся фауне региона. А после судьба взыскала с него. Случилось это очередной прогулкой по мондштадцким краям, когда солнце уже уходило за горизонт, а Кэйа, в чарующем настроении, вертел в руке маленькую серëжку — одну из пары дорогих украшений. Брат, сколько помнил себя Дилюк, хоть и казался поначалу юношей скромным и учтивым, но блеск золота любил, словно настоящий заграничный принц. Ракушки, караллы, цветные камушки — это были фавориты его скромного детства, ибо большего просить он не решался. Но, когда Кэйа, став рыцарем, получил своë первое жалование, он, не сдерживая острого порыва, уже суетился средь ярких палаток городского рынка. Тогда он приобрëл, наконец, что-то действительно стоящее — изящные серьги в виде аккуратного ромба со сверкающем синевой камнем посередине. Сказать, что он был горд, отдав за них почти всë своë сбережение, было бы приуменьшением. И тогда, шагая дорогою всë дальше от города, он не мог перестать любоваться блеском синего камня, что ловил в свой омут малиновый закат. Дилюк не раз уговаривал его вернуться домой в поместье, где горничные наверняка уже накрыли стол и ожидали двух молодых господинов, шатающихся в такую тëмень да ещë и невесть где. Но брат отнекивался, говоря, что ночью гулять куда приятнее, нежели жарким днëм, да и отец наверняка забыл о них, уходя с головой в накопившуюся макулатуру. И Дилюк не стал спорить. Хотя не прошло и пары минут, как в кустах вдруг что-то зашевелилось, заурчало, да гаркнуло глухим голосом так, что юноши вздрогнули, оборачиваясь на звук. А Кэйа, замечтавшийся в ночной тишине, вскинул руки, роняя под ноги блестящую серьгу. И только принялся он наклоняться, как из-за темени вылез, наконец, силуэт взъерошенной птицы. Это был крупный тетерев, шедший на нежеланных путников хмурой стеною. Дилюк не смог сдержать смеха, видя, как птица без задних мыслей подбегает к брату и делает в его сторону мужицкий рывок, заставляя того с воплем выгнуться и достать из ножен свой победоносный клинок. Но тетерев оказался проворнее его рассеяных махов, он, как настоящий борец, уходил от ударов с природным мастерством, а на ругательства противника лишь страшнее и дурнее теснил его, словно перепуганного зайца. Крича Дилюку подсобить, Кэйа получал в ответ лишь заливистый хохот позади себя, но долго брат не корчился и прогнал-таки буйную птицу обратно в тëмень высокой травы. Они ещë долго смеялись, падая на голую землю — точнее же, смеялся Дилюк, пока Кэйа, обидчиво отвернувшись, отряхивал с себя пыль и пух бешенной "курицы". — Зря ты отпустил еë попросту. В следующий раз попросим отца раскупить на рынке всю пернатую дичь — неделю хочу питаться этими паразитами, не меньше, — сказал он, показательно плюнув на землю. А затем, ранним утром, Кэйа переворачивает его спальню, врываясь с криками о том, что совсем забыл про свою серëжку. Конечно же, их короткие выходные закончились, и службу ради этого пропускать было бы смешно — но так думал только Дилюк. Кэйа же, хоть и не споря, целый день не находил себе места. А вечером его ждало очередное разочарование — там, где ранее на них напала дикая птица, больше не было блеска синего камня. Дилюк и теперь давит в себе улыбку, случаем вспоминая, как долго Кэйа оплакивал свою потерю. Нынешнее время навряд ли подарит ему такие же милые воспоминания, о которых он, быть может, стал бы вздыхать в далëком будущем. Но ему они и не нужны — на дне могилы будет уже не до этого.