Выбор падшего человека

Кэйа наблюдал, как красиво тлеет огонь, залитый водой из чистого озера. День выдался скучным, хоть ожидание охотника и набавляло беспокойства в буднюю тоску. Морфей был тих и немного дремал под лучами солнца в перерывах между чтением и молитвами. Иногда они перекидывались парочкой слов. А если точнее, Кэйа пытался говорить, но связки будто заросли столетней древесиной: буквы бились головой о твëрдый ствол, а слоги цеплялись за тонкие веточки. В свою очередь монстр видел: Морфей молчалив от того, что сильно волнуется, от этого его тонкие губы почти не переставали читать молитвы, слова которой Кэйа с трудом мог понять. Тишина, нарушаемая лишь свистом прохладного ветра, окутывала тонкой пеленой сна, которая, если вовремя еë не снять, застынет липким слоем на белом горячем молоке. Кэйе только и приходилось, что отлëживать бока, думая о чëм-то далеком и давно прошедшем. Например, о своей молодости, когда он ещё мог ходить с осанкой, как у чужеземного принца, ловить рассеянные взгляды красавиц в пышных платьях, чуть доходящих им до колен. А какие вечера он проводил в кругу уморительных рыцарей, не постеснявшихся разбалтывать миру такие истории, за которые их жëны набили бы тем шишаков прямиком до Сумерских пирамид. Да. Кажется, это было уже очень давно. И разве мог он предвидеть такой печальный финал? За что суровая жизнь так казнила его, когда Кэйа, словно истерзанный муками любовник, воспевал ей песни, не хуже голосистых бардов? Видно, кровь всë же взяла своë. Лучше всего он помнил свои тоскливые вечера, когда он, бездумно кусая гусиное перо — Архонты ведают, откуда выщипанное, — посиживал глубокими вечерами за узким столиком одного, как ему казалось, фонтейского мастера. В такие вот вечера, обязательно дождливые и отчего-то особенно мелодичные (на манер лëгкой джазовой импровизации, если он, конечно, ещë помнит мотивы столь новшеской музыки, как джаз), Кэйа чаще всего погружался в раздумия — тяжëлые или лëгкие, — но от этого не менее поэтичные, нежели стопки стихов, записанных со слов певчих гуляк со всех улочек Мондштадта. Отчего-то его душа мучилась в предчувствии несчастья, если не катастрофы: на прошлой неделе он два дня подряд просыпал службу, на этой же запачкал чернилами свой рабочий стол, а более всего — подрался с самым что ни на есть влиятельным магнатом всего региона — Дилюком Рагнвиндром. В надбавку к этому, в совершенно нечестном и подлом бою. Такой удар не вынес бы и слизняк, что уж говорить о доблестном капитане, честь которого была так сильно разбита. Конечно же, писать завещание даже за такие оплошности было бы весьма глупо, если бы их было только три. На деле же они, словно бусины, вешались на тонкую нить его блестящей репутации. И Кэйа знал: этим бусинам не будет конца. Что же такого случилось в его разморенной битвами и красным вином жизни, что так резко перевернуло его годами воздвигнутые мосты?

***

Было это дело... ...Лет пятнадцать тому назад Тусклая лампа слегка слепила глаз, как раз уловивший лëгкую дрëму. Кэйа держал в руке тëмное пëрышко и водил вдоль исписанных строчек несуразные кляксы. Резкие порывы уйти в себя и оставить томный след парочки-другой красивых строф на белом листе бумаги с каждым годом росли всë больше. И это было с ним, Кэйей, далеко не впервой. Но, только заметив себя за столиком у окна, Кэйа со смешком скорее прозаическим, нежели радостным, откладывал перо в сторону, приступая к делам более земным. Сказать по правде, дни его поминутно становились мрачнее и туманнее: ни шумные компании, ни ловля городских карманников, да даже обыкновенные драки не могли рассеять это наваждение. Весь живой задор будто бы покинул его душу, а чужие улыбки совсем не подначивали на взаимный ответ. Что же стало причиной такого упадка, капитан не знал, хотя и видел долю вины в своих невесëлых сновидениях, являвшихся к нему всë чаще и чаще, словно навеянные тëмными силами, ведьминским колдовством. Сны эти редко, когда отличались: начиналось всë, по обыкновению, с раннего подъëма. Кэйа покидал тëплую кровать, встречая утренний свет, наблюдал городские виды из узкого окна своей коморки, пока время не напомнит ему собираться на общий завтрак в рыцарской столовой. И хотя стрелки часов давно уже перевалили за шестëрку, солнце не спешит озарять землю лучами, знаменуя рассвет. И людей совсем не видно на улочках города, даже хмурые заспанные лица не высовываются из приоткрытых окон. Взобравшись по каменной лестнице в широкий зал штаба, капитан встретил в нëм лишь глухую тишину. Никто не спускался завтракать, не шаркал тяжëлыми сабатонами, не болтал о том, как на досуге милая дама одарила какого-нибудь Ромео вульгарным поцелуем. Пустота, витающая вокруг, сдавливала и лëгкие, и неспокойное сердце. Тогда Кэйа, не медля, хватается за последнюю надëжную мысль: он громко стучится в дверь главного кабинета. Не получив ответа со стороны, он сам беспардонно отворяет еë, ожидая увидеть в комнате сгорбленную фигуру магистра. Но даже Джинн с еë кучей макулатуры и невовремя возникшими рыцарями нет на месте. Тогда Кэйа кидается в размышления: не мог же он прийти так невовремя, что ни солнца, ни людей не встретить. В самом деле, должны же дежурные сновать по округе, дабы ночью предостеречь штаб от беды. Пройти через главный вход, будучи незамеченным, не так уж и просто — его должны были остановить. Тем не менее, выйдя из штаба, слуха его коснулся еле уловимый гул. — Это он, он идëт...— шептались где-то в сторонке, но голоса эти отнюдь не отличались привычным уважением или любопытством. Каждый шаг капитана встречали охи, полные ужаса, будто стая гончих псов, заместо него, шаркала по спящим улочкам. — Барбатос, помилуй наши семья. — Этот выродок сожрëт наших детей... Нахмурившись, капитан обернулся в поисках болванок, несущих подобную несуразицу. Даже дети не осмеливались клеветать на страшного взрослого, да и что говорить, даже страшным его никто не считал: Кэйа имел славу самого доброго пирата среди хмурых рыцарей. Но чем дальше он шëл, тем отчëтливее слышал редкие вздохи, доносившиеся за стенами жилых домов. Тонкие силуэты тыкали в проходимца пальцами и убегали, поймав его строгий взгляд. "Люди, видно, совсем растеряли рассудок", — думал он, шагая в сторону таверны. Уж там-то он найдëт ответы, и может, в конечном счёте даже узнает, что всë это — глупая шутка, праздник-пересмейка, о котором он по счастливой (или же несчастной) случайности совсем успел позабыть. Дверь таверны легко приоткрылась, значит, владелец уже пускает внутрь редких гостей. Может, капитану даже удасться удивить его — зауныльная комедия о проверке в связи с чьими-то криминальными делишками весьма разбавила бы несложившийся день, да и хмурые брови брата стоили всяких усилий. Но запал тут же иссяк, как только Кэйа погрузился в уже знакомую тишину: одинокие столы, свежий запах без примеси пота и нескончаемого алкоголя. Ни трели струн, подцепленных ловкими пальцами, ни плача липовой скрипки. А впрочем, он не так уж и часто бывал здесь в такую рань. Повернув голову к стойке, Кэйа не без улыбки заметил белоснежную и ровную спину хозяина, чья винокурня делила имя с райским небом, а капитал выкупил, казалось, не одну сотню мирских душ. Фигура брата за весь неудавшийся день стала, как ни странно, его первой удачей; капитан мог даже поклясться, что на себе почувствовал, как широкую грудь перестала сдавливать нестерпимая тревога. Дилюк всë хозяйничал, бесшумно выставляя бокалы, одетый, как и всегда, по всей строгости официального дресс-кода — если, конечно, таковой имелся. Если бы не его яркие волосы, как у героев старых доблестных книг, мастера запросто можно было спутать с блеклым интеръером таверны. — Здравствуй, братец, — поприветствовал его капитан и, не дождавшись ответа, продолжил. — Ты, может, не ожидал меня здесь увидеть, но ты и представить себе не можешь, какая на редкость гадкая история произошла со мной сегодня утром. Так он говорил, по обыкновению желая подойти поближе, примкнуть к гладкой стойке, посматривая за братом со стороны. Но тут вдруг и шагу ступить не может, будто какая-то неведомая сила мешает ему пройти. Тревога вновь охватила ум; капитан вынужден лишь несмело ожидать, повернëтся ли к нему Дилюк, с угрюмым лицом говоря отдышаться где-нибудь на улице, ведь не мог не заметить его жалкий обеспокоенный вид. Кэйа только надеялся, что чужой голос, ровный и тихий, как число x в уравнении, решит все проблемы, поселившиеся в его голове. В конце концов, день всегда мог закончиться обычным малоприятным сном. И Дилюк, наконец, поворачивает голову. Лицо его было покойно, как у мертвеца, губы сжаты в брезгливом молчании. Но вот бездонные глаза, какие лишь изредка внимали всякой искре, отражали в своих покоях что-то тайное и ужасное. Не юношескую ярость, какой горели они по молодости, но укор бывалого ветерана, словившего невежу за небывалую подлость. Брат поднял голову, словно возвышаясь над его фигурой, и Кэйа, как бы ни противился, растерял свою прямую осанку и стушевался под стальным взглядом. — Зачем ты ходишь по городу, пугаешь жителей своим видом? — вдруг выдал хозяин, указывая прямо на него. — Неужели не видел ты своего лица, гнусный зверь? Так говорил его брат. Кэйа так и застыл на месте, пока случаем не вспомнил тихий ропот, нагнавший его с опустелых улочек. И тут он, кажется, понял, о чëм толковали испуганные шепотки. Без лишних слов, он поднял голову к оконному стеклу, улавливая в нëм своë отражение, и ужаснулся: заместо привычного лица на него смотрела гадкая рожа мохнатого чудища, изогнувшего спину свою в настоящем зверином ужасе. В неверии, он обернулся: брат следил за ним неотрывно, а взор его лишь сильнее разжигал отчаяние и накативший страх. Какое-то едкое осознание вдруг стрельнуло ему в голову: Дилюк ждал этого дня, с самого начала предвидел, какая образина скрывается за ровными чертами чужого лица, бывшее когда-то образцом самой дерзкой красоты. Нет, он видел в нëм лишь природное уродство. Кэйа не мог думать об этом, не смел более поднять взгляда и видеть чудище в глазах брата. Он снова хотел бы вернуться домой, заснуть крепким сном и навсегда забыть про этот несчастный день, проклятое утро. И лучше всего — не видеть вовсе этих холодных глаз, чей вид больше никогда не заворожит своей красотой, а только остудит угольки чужой затухающей жизни. ...Таким был этот сон — кошмар, что видел он столько раз, что уже и не вспомнить, когда всë началось. Каждый раз был, как первый, и Кэйа уже начал сомневаться, сон ли это, или же он просто обранил по дороге свою шаткую крышу. Тем не менее, ходить в Долю Ангелов он завязал вовсе. Не из-за страха или неприязни: тревога подсказывала проходить это место стороной. А собственная голова зацепилась за бестолковую мысль, что Дилюк давно уже знает куда больше, нежели говорит. И с каждой бессонной ночью уверенность в этом, словно паранойя какая, увеличивалась только сильней.

***

И, казалось, что взять с обычных кошмаров? Разве может достойный взрослый так неуместно чураться их день ото дня? Кэйа не раз говорил себе: это глупость. А теперь разводит круги на воде, лишь бы рассеять своë отражение по всему озеру. Наконец, бока его затекли, а голова раскалывалась от безделья. Он посмотрел на Морфея: мальчик выпустил из рук книгу и, скрестив руки на груди, спал крепким сном. Кэйа подумал, что было бы кстати проветриться и словить что-нибудь на ужин. А то вдруг маленький человек спит от какого-нибудь истощения — люди, как он помнил, могут и помереть от сильного голода. Да и Дилюк, кажется, обранил ненароком, что Морфей ест, как брюхатая лошадь. Хотя Кэйа, признаться, не мог вообразить между ними какого-то сходства. Высокие горы глотали солнце на голубом небе, а оно извечно так медленно, что не способно отойти подальше от их широких рыл. Трава, разбалованная одиночеством, выпятила свои длинные лапы, заплетая пыльцы в босые ноги, и так щекотала их, что зверь, фыркая от злости, сцапывал и рвал еë с земли. Погода, конечно, стояла славная: и птицы куковали, и лисы лаяли где-то в дали — видно, грелись на солнышке перед прохладным вечером. Кэйю не шибко вдохновляли эти прелести, ведь он, как никак, в природе не то, чтобы гость. Хорошая погода, как ласковая кошечка: если есть, то недурно. А те, кто восхваляют погоду буйную, пусть сами булькаются в луже с пиявками после дождя — Кэйа и не такое знал. А всë же хотелось иногда уйти куда-то, путешествовать по огромному миру, не боясь всяких варваров с топором в руках или, того хуже, с вилами, каких не жалко. Раньше, помнится, он нередко выбирался за границу. Лучше всего, конечно, было гостевать в Сумеру: там и культура хорошая, и центр знаний, как никак. И природа на редкость удивительная — хотя сразу к ней не привыкнуть: такой климат не терпит приезжих со слабым здоровьем. Чуть что, и люди уже прели с головой в перьевых подушках, мучаясь от жара и насморка. Или же солнечного удара, если же посчастливилось прокатнуться на горбатых верблюдах в пустыне. В общем, каждому своë приключение найдëтся. Да. Кэйа был там, и не раз, и каждый год отсчитывал дни до очередной командировки, ведь именно в Сумеру хранились секреты, которыми владели лишь избранные — не считая, конечно, заядлых охотников на тайны прошедшей старины. Кэйа не мог судить, кем являлся он сам, но цели у него были покрупнее перспективы озолотиться. Он с давних пор копает тоннели самой древней из известных культур, да и в частности, самой неизвестной. Его тянуло в этот плешивый ров с самого детства, не унимался Кэйа и в юношестве, хоть голову извечно забивало рыцарство — мечта его неродного, но единственного брата. Тогда приëмный отец сводил его едкое любобытство на нет: в конце концов, Кэйа не герой романтических книг, чтобы по зову сердца мчаться далеко к своей сомнительной цели. У него, в отличие от оных лиц, была семья, пусть и не кровная. Был тëплый богатый дом. И с этим всем, у Кэйи было будущее, настигшее его в конкретном месте не менее конкретного региона. Мондштадт. Да, это место не раз давало ему всë новые и новые шансы на спокойную, насколько возможно то, будучи рыцарем, счастливую жизнь. Да и в самом деле, что мог найти он на обломках своей старой, как ботинки Крепуса, далëкой Родины? А всë же обидно было смотреть на сияющие глаза брата — мол, будет он землю родную защищать, — когда у самого-то она самая есть. Вроде матери, которую ты ни разу и не видел. Так он думал, и со смертью Крепуса мечты эти стали его самыми близкими спутниками. И вот, в который раз отправившись в зелëный регион, где Каэнри'ах дышала как нельзя явно, капитан неплохо мотал время в местной библиотеке. Академию ему показывали со всех сторон: хвастались мондштадскому гостю своими прелестными постройками. Да и сам Кэйа падок был до экскурсий — особенно задаром, — не считая даже, что весьма торопился. С книгами он застрял уже поздним вечером, подальше от глаз рабочих и студентов. Никто не следил за ним, считая, что доблестный рыцарь-иностранец достаточно воспитан, чтобы не воровать вековую литературу. И зря надеялись: пробыв среди блеклых стен с получаса, Кэйа с горем подметил, что времени у него отнюдь не так много, да и схватил первую попавшуюся книгу, в названии которой хоть мельком упоминалась Каэнри'ах. В самом деле, он бы вернул, как только ознакомился бы с ней поближе, но вот любимая работа не отпускала капитана до самого вечера, как и не менее полюбившиеся студентки, мечтающие выйти замуж за кого-то столь экзотичного, как мондштадский рыцарь. И те и другие дела, как он думал, заслуживали большого внимания. В итоге скорый отъезд, а точнее — отплыв, не заставил себя долго ждать. Книжка так и осталась бы с ним, не случись в ночь перед отправкой одного казуса, который, быть может, надолго очернил его славную жизнь. Дело это произошло в гостинице, где он и поселился. Кэйа долго не мог видеть сны, отвлекаясь на совершенно обыденные неудобства, случавшиеся с ним ежедневно. В самом же деле, скрип половиц, похожий на кряхтение старой макаки, гул ветра, свистящего за окном, как беззубый хворой дед, едкий запах, видимо, доносимый из самых глубин помойного переулка, где ошивались последние из любителей затянуться всякой дрянью — не такой уж весомый повод, чтобы не спать от этого всю оставшуюся ночь. Но вот разум уже, кажется, вибрировал от наступающего раздражения, и Кэйа, тяжело вздохнув, поднялся с кровати, такой же скрипучей, как растянутые сухожилия на грифе глухой скрипки. Он вышел из комнаты, спускаясь вниз к входной двери, и, не удосужившись накинуть на себя хоть что-то, помимо ночной рубахи, вышел на улицу в поисках невежи с папироской в руках. Ветер обдувал его кожу, сквозил меж лëгкой начнухой, от чего губы сжимались в тонкую полоску. В густой темноте Кэйа видел лишь тени да яркие звëзды на далëком небе, пока те не сменил едкий табачный дым. Слабый огонëк выдавал черты чужого лица: капитан увидел низенькую старушку, прислонившуюся к стене гостиницы. Затягиваясь по-новой, она морщила нос и кашляла, еë тонкие пальцы подрагивали на холодном ветру. Кэйа помедлил: не знал, как подобраться к странной незнакомке, но та сама повернулась к нему, сверкая неспокойным и чуть диковатым взглядом. Старушка слегка улыбнулась, поманивая его пальцем, и Кэйа, нахмурившись, подошëл к ней поближе. Тогда незнакомка повелела ему наклониться, блеснув глазами, полными непроглядного беспамятства, какое бывает у людей нетрезвых или сумасшедших. Капитан таких не страшился: он имел дело с ворами и убийцами, действия которых предугадывала бутылка или дымящаяся травка, но вид этой старухи отчего-то и на него гнал жути. Капитан осторожно опустил голову, ожидая, что незнакомка собирается что-то сказать, но тут старая ведьма выдохнула едкий дым прямо ему в лицо, отчего Кэйю пробрал сильнейший кашель. Старуха же разразилась смехом, будто нарочно издеваясь над ним, и не будь она женщиной, капитан, не раздумывая, врезал бы нахалке по ошалелому лицу. — Да что вы позволяете себе? — рявкнул он, откашливаясь. Кэйа мог поклясться: после этого дыма его голова будто-бы раскололась на две неровные части. — Ты слишком любопытный мальчик, — проблеяла старуха, только успокоившись от хриплого смеха. — Боги не милуют тех, кто ищет огонь среди сплошного пепла. — Дамочка, я вынужден сообщить вам, что курение сомнительных препаратов в общественных местах имеет за собой последствия. Если вы не прекратите, уверяю вас, я буду жаловаться. Из горла незнакомки вырвался жуткий хрип, похожий на смех или же кашель — Кэйа не мог сказать точно. Он поморщился, изрядно надышавшись ядом, и показательно прикрыл свой нос. — Я не вижу здесь ничего забавного. — сказал он, не скрывая упрëка. — Забавно то, что говорит мне это лысая обезьяна в белой ночнушке. Тут Кэйа не удержался. — Старая ведьма, меньше кури всякую дурь. Старуха снова разразилась смехом, каким скрипели несмазанные железяки. — Не рявкай так на смех пожилой женщины, ведь от других ты только и услышишь, что громкие крики. Люди боятся больших обезьян, мой мальчик. Я же знаю: ты не съешь меня, ведь я так стара, что во мне почти не осталось ни мышц, ни жира. "Да она не в своëм уме", — понял вдруг капитан. Он не стал более тревожить каргу — пускай цепляется к кому-нибудь другому. Ночью он так и не смог заснуть, только и сделал, что наглухо закрыл створки. Мельком поглядывая в темноту города, капитан ожидал увидеть в ней силуэт горбатой ведьмы. При мысле о старухе его охватывало странное чувство: хотелось сильнее прижаться к постели, чтобы безумные очи не успели выцепить его сквозь прозрачное стекло. В конце концов, Кэйа завесил шторы. Лишь под утро он поймал себя на мысли, что заснул. Проморгавшись, Кэйа поднялся с кровати и сквозь тонкую щель солнечного света понял, что утро уже давно наступило. Собрался Кэйа за минуту — благо, долгая служба закалила его на быстрый режим. За это время он даже успел вообразить, как славно огромный корабль отплывает от берега, позабыв о своëм главном грузе. Об украденной книге он вспомнил, уже выбегая на выход, но, прочесав всю комнату вдоль и поперëк, так и не смог еë обнаружить. С громкими проклятиями капитан помчался прочь из гостиницы, даже не попрощавшись с еë хозяином, и был таков для жителей зелëного региона. А бабка ведь не подвела: с тех пор кошмары так и набавляли в его голову редкой седины.

***

Да. Такие истории нередко случались с молодым капитаном. Но, к сожалению или к счастью, все они закончились именно на этой, а путешествия теперь лишь изредка являлись ему во снах. Ему вообще частенько снились сны: то он лихо раскапывает земляную норку, играясь с чëрным, как душа ростовщика, маленьким кротом, то просыпается вдруг совершенным человеком у себя в каюте, да под хриплые крики моряков: "Осторожно! Пираты!" достаëт длинную шпагу и прыгает в бой, ужасный и кровавый. Такие сны Кэйа ждал более всех: уж больно любил он человеческие ноги. А иногда, хотя то было редкостью, он видел в них своего брата — то мальчиком без ряда молочных зубов, то грозным взрослым, устало потирающим веки после рабочего дня. Кэйа и думать не мог, что когда-нибудь судьба снова сведëт их дороги, только вот звериная немота, словно подначка свыше, перекрыла все возможности влезть ненароком в чужие дела. Он часто задавался вопросом: зачем ему было навязываться в путь с человеком, чья жизнь обрела форму чëрного квадрата в последние пятнадцать лет? Может, скука одолела его? Или же Боги пошутят, что Кэйа соскучился? Зверь думал, что это, скорее, его одиночество вдруг выплеснулось наружу. Встреть он на месте Рагнвиндра старика Вагнера, то может, кинулся бы тому на шею от счастья. А впрочем, встретить первого было куда интереснее. Немногое, что Кэйа успел-таки понять о нынешнем Дилюке — так это то, что он растерял всë нажитое имущество. Вид у него был не лучше, чем у волка. Старого, исхудавшего от времени и лая голодной семьи, если усугубить частный случай. А что сталось с его рукой — так это знают одни Архонты. И что только случилось с известными народу безупречной осанкой, белым лицом? Даже Кэйа, будучи монстром, следил за собой, будто бы у фауны имелся свой собственный стандарт красоты. Если так, то он явно попадал в число лучших. А Дилюк, что уж скрывать, одним своим видом напугал бы и бывалого медведя. И что за маленький человек в тëмной одежде вдруг увязался за ним? Дилюк, бывало, нелестно о нëм выражался, да и сам мальчик не сильно-то любил своего попутчика. Иногда Кэйе казалось, что они ненавидят друг друга. А порой он дивился, насколько свободно Морфей чувствовал себя в компании нерадивого изгоя, а Дилюк, в свою очередь, без каких-либо сомнений доверял юноше свои вещи и делился с ним всякой едой. Было забавно смотреть на брата со стороны, а ещё забавнее было видеть, как тот чурался его взгляда, словно взаправду побаивается — вдруг, пригрел ненароком обычного монстра. А вот в прошлом разошлись они, как помнил Кэйа, не очень-то дружески. Он был тогда на грани истерики, если не стадии соборного бродяги, а брат, и толики не подозревая о чужом горе, попал в ситуацию не более приятную, нежели ступить по ошибке на битое стекло. При том босыми ногами.

***

Случилось то в штабе, когда капитан, погружëнный во всякого рода размышления, вышел из своего кабинета. Он, кажется, замыслил одно дело, требующее одобрение начальства в лице самого магистра, и как раз думал встретить еë за рабочим местом. Однако, только выйдя в коридор, он заметил девушку у двери вместе с высокой фигурой господина винодела, который, если судить по его тону, высказывал жалобы на Орден. Услыхав чужие шаги, он резко повернул голову, и Кэйа встретил его рассеянный взгляд. Что-то внутри него переломилось — Кэйа не мог точно сказать. Они не виделись, в общей сложности, с месяц, но на деле тëмные глаза брата преследовали капитана чуть ли не каждый день. И теперь в нëм кипела такая злоба, что Кэйа вовсе перестал отдавать отчëт своим действиям. — Послушай сюда, — прошипел он, подойдя к виноделу впритык. — Можешь хоть раз засунуть эти свои взгляды куда подальше? Я прекрасно знаю, кто я, и я не какой-то там зверь, ясно тебе? Чужие глаза раскрылись в немом удивлении, причëм пялился на него не только Дилюк, но и магистр, уже не сдерживая своих поднятых бровей. — Вы, верно, не в себе, — только и выдал магнат. А Кэйа будто бы и не видел их вытянутых лиц, перед ним была другая картинка — пустая таверна, разбитое стекло и стальной взгляд, въевшиеся глубоко в душу. Он в ярости схватил брата за широкий воротник, как брезгал делать даже с преступниками, и с силой ударил его головой о каменные стены. Магистр вскрикнула, но Кэйа и не думал прекращать: наконец, сон его поменял свой сценарий, и злосчастный круг вскоре совсем раскрошится в пыль. По крайней мере, тогда Кэйа был в этом уверен. — Ты не судья мне, понял? Ни ты, ни твои проклятые глаза, ни твой проклятый город, — говорил он, словно в бреду. — Оставь меня в покое, я не монстр, слышишь? Не делай из меня зверя. — Капитан Альберих, я прикажу схватить вас, если вы немедленно не прекратите это безобразие, — вдруг одëрнул его звонкий голос. Джинн смотрела на него бешено, чураясь, словно умолишëнного. Примерно тогда Кэйа и понял, что произошло. Он не помнил, извинился ли хоть раз перед Рагнвиндром, помнил только, как магистр суетилась вокруг него, пока тот нервно отмахивался от неë и от сбежавшихся рыцарей. На Кэйю Дилюк больше не смотрел и с тех пор слова ему не сказал. Ордену сильно повезло, что винодел тактично отнëсся к случившемуся. Конечно, он запросто мог бы спровоцировать целое судебное дело о некомпетентности рыцарей и, в частности, их сбрендевшего капитана. У Кэйи даже сил не оставалось думать, от чего же тот решил этого избежать. Может, Кэйа действительно его задел. А может, Дилюк просто посчитал Кэйю безумцем. После стольких бессонных ночей он вполне себе подходил под этот чудесный ярлык. Да и сам Кэйа, если говорить честно, начал ставить под сомнение свою разумность.

***

В таких красках и текли его пасмурные дни незадолго до их несчастного финала. Иногда тоска теснилась в его уставшем взгляде, но Кэйа и не думал горевать весь непрожитый век. Он и зверем достойно пожил: и дом обустроил, и всех диких тварей распугал до того, что теперь без хвастовства нарекал себя царëм всего мохнатого скота. А с одиночеством он как-нибудь справится: не человек же, чтобы от скуки верëвки вить. Вот и солнце уже уходило за горизонт, закат малиновым озером лился по небу, улетали птицы, и ветер почти перестал насвистывать свои песни. Видно, Кэйа совсем загулялся, раз позабыл и об охоте, и о Морфее, жизнь которого, как спичку, поломает любой зверь. Он хотел было ворачивать назад, как вдруг ушей его коснулся хлопот крыльев. И только мельком Кэйа заметил, как за деревьями метится огромная птица.