4 kind of silence I hate

***

Дом ощущался пустым. На самом деле Регулус остро осознавал, что в доме полно всего, даже если половицы не скрипят, а голосов не слышно. Мать осталась в хозяйской спальне, в гробовой тишине взирающей на свое отражение в трюмо. Регулус мог воссоздать ее пустое, стоическое и годами контролируемое выражение лица, — идиллию мог нарушить только он, только Сириус мог пошатнуть ее самоконтроль настолько сильно, что блеск ярости в глазах разлетался пожаром по всему лицу, — практически моментально, словно у него была фотографическая память. Каждую черточку, каждую насильно расслабленную мимическую морщину. От стальных блэковских глаз до идеальной линии губ. Регулус ненавидел это выражение лица, ненавидел, когда невольно видел в отражениях или когда- когда… С прямо противоположным успехом он мог бы попытаться представить ее улыбающейся. Как бы выглядела ее улыбка? Была ли у одного из них ее улыбка? [У них точно были ее глаза.] Он не знает. Он не помнит, улыбалась ли его мать хоть когда-нибудь — и всегда ли она была такой холодной с ним? Отец уже покинул дом, конечно, уже ушел. Регулус слышал, как камин треснул несколько часов назад, в предрассветных сумерках. Он не спал. Не смог. Он не мог придумать причин, почему отцу захотелось бы остаться до завтрака. Регулусу бы тоже хотелось иметь место, куда можно сбежать. Кикимер, как ему и положено, на кухне. Другие эльфы бесшумно, образцово, шуршат в гостиной, прибирая вечерний беспорядок. Регулус знает, что они там, не столько потому что может слабо ощущать их магию, сколько потому что чувствует нутром, как они выводят кровь с ковра и камина. Боггарты, не запертые в шкафах, бродили по чердакам — и черт знает, что еще там было, в их мрачном жилище. [Регулус ненавидел зазывать его “их”, как будто он принадлежал и ему тоже. Что, конечно, было правдой, но не меняло того факта, что Регулус его ненавидел. Быть Блэком было одновременно и благом, и проклятием.] Регулус глубоко, размеренно вздыхает, игнорирует иллюзорный запах металла и темной магии и спускается по лестнице, намеренно пропуская гостиную, игнорируя ковер на периферии взгляда. Регулус направляется сразу в столовую, по пути жестко душа детское желание свернуть на кухню, стащить что-нибудь маленькое, — возможно, его любимый десерт? — и есть, как варвар, на ступеньках к заднему двору. Его, конечно, никто не увидит, но какой в этом смысл? Будет только больнее от его отсутствия. Обычно Регулус ненавидел завтраки, потому что тишина была настолько вязкой, что жевать было почти невозможно. После ссор, после скандалов, которые устраивал Сириус и после адских криков, когда Вальбурга срывалась и повышала голос, — Сириус кричал в ответ и громче, — после всего совместные приемы пищи были ужасны. В такой тишине слышен каждый вздох, каждое поскрипывание столовых приборов, ощутим каждый взгляд. Сириус иногда нахально ему подмигивал или ухмылялся, покатывая горошинки по тарелке, чтобы сбавить напряжение, украдкой, когда родители отводили шиповые взгляды. Тогда Регулусу казалось, что они разделают один секрет на двоих. Между ними ничего особенно не было вот уже пять лет. С тех пор как Сириус поступил на Гриффиндор и нашел что-то получше того, что мог предложить ему Регулус. Сейчас в столовой был только он. Регулус не мог отвести взгляд от пустого стула напротив; звон в ушах не проходил. Хотя казалось бы — ему всегда хотелось попросить Сириуса быть тише. Сириус никогда не молчал. Кроме тех моментов. Кроме тех моментов, когда родители решали, что он перешел черту. Тогда он молчал, сцепив зубы, упрямый, как гиппогриф, чтобы ни пика, пока их палочка не погаснет. Со временем он научился. Сейчас Сириуса нет, Регулус один — и в этой комнате, и на семейном древе. Когда он понял, что Регулус… что Регулус не пойдет [что он слабее, что он трус, что он дал страху победить] с ним, его лицо стало великолепно ужасным отражением лица матери — настолько пустым, настолько принужденно непринужденным, что Регулус не смог подавить инстинктивно вздрагивание. [труструструструсрус] Холодные глаза, режущий взгляд. Жестокий изгиб губ. Кровь, размазанная по лицу. Сутулые плечи, но сжатые вокруг палочки кулаки. Сириус любил кричать обо всем: о том, что его радует, громко выражая свои восторги, а о том, что его беспокоит и тревожит он заявлял с драматичностью достойной шекспировских пьес, которые никто из них не должен был читать. Регулус же жаждал… не совсем тишины, но — покоя. Этим утром и впрямь спокойно. Могильно. Все как он и хотел. Кричер подает ему завтрак, одинокий — тихо настолько, что Регулусу кажется, что он слышит звук движения пылинок в воздухе, поэтому треск магии домового эльфа и последующий звон посуды кажется оглушающим. Ему много чего в последнее время кажется оглушающим, так что чего нового? Дом, конечно, никогда не был пустым. Всегда были родители и их гости, родственники и их сплетни, тени по углам дома, в тех коридорах, куда маленьких детей не отпускали, скрипы на чердаке; в конце концов, эльфы. Но сейчас в доме [не дома, больше нет] не было Сириуса — и вся жизнь, все краски и весь смысл медленно уползали вместе с ним. Регулус допивал чай в мраморной тишине, не позволяя своему лицу выразить хоть какую-то эмоцию, отличную от скуки, когда как его сердце скрипело от боли. В конце концов, он не заслужил ничего, кроме тишины.