Мой тонкий лёд

      ***

      Что ещё за херня?       Тимбилдинг?       Серьёзно, тимбилдинг?       Я таращусь на Боба, так высоко подняв брови, что они рискуют навсегда затеряться в моих умопомрачительных кудрях.       – Не смотри на меня так, Перри. Ты в курсе, что я не в восторге от внеклассных мероприятий за счёт больницы, так что это дерьмо не моя вина.       – То есть нашему отделению совершенно случайно выпал шанс получить поистине уникальный опыт – поездку в чёртов ад с самыми бесячими людьми на планете?       – Перри, в аду теплее. Вы едете на Аляску.       – Ты едешь с нами, Боб.       – Технически, Перри, я не сотрудник отделения.       – Почётный сотрудник.       – В данном случае я считаю себя членом совета директоров.       – Значит, ты один из тех уродов, которые нас туда отправляют. Ну серьёзно… Худшего времени просто не придумать. Моя экс-супруга – снова – от меня ушла, Мелисса только что выяснила, что совершила невозможное с медицинской точки зрения и стала отцом ребёнка своей лживой бывшей, Карла и Ганди помешались на своём долбаном чаде, и только богу известно, через какие судьбоносные невротические переживания прямо сейчас проходит Барби.       – А я-то думал, что тебя не интересует личная жизнь твоих коллег.       – Так и есть. У меня нет выбора, мне приходится выслушивать всю эту чушь. Грёбаный Уборщик хоть не поедет?       – Нет. Но я мог бы отправить Теда. Думаю, это мероприятие пойдёт ему на пользу.       – О господи.

***

      Короче… Возвращаясь назад и пересказывая старую добрую оду «Горести Перри», замечу, что сейчас я крайне взбешён. Гораздо больше, чем обычно, когда уровень моей раздражённости колеблется где-то на отметке «умеренно сердит», периодически поднимаясь до «в ярости». Оказалось, что совет директоров богом забытой дыры, в которой я работаю и которая, как ни смешно, называется Sacred Heart (ирония судьбы, ведь во всём чёртовом мире не найдётся места бездушнее), устроил что-то вроде розыгрыша с призом в виде «захватывающего» тимбилдинга. Отделение внутренних болезней «выиграло». К вящему моему ужасу, врачей частной практики, судя по всему, посчитали тоже, а значит, даже Барби в деле. И грёбаный Ганди в придачу, поскольку он женат на Карле, которая проходит как медсестра нашего отделения. Не сомневаюсь, что она каким-то образом подстроила своё участие, ведь только у неё вся эта хрень вызвала хоть какое-то воодушевление. Наверное, посчитала её хорошим поводом свалить подальше от упомянутого выше долбаного чада.       По ходу своей тирады я мысленно изображал воздушные кавычки. И теперь злюсь ещё больше.       В общем, Барби вроде бы моя новость заинтриговала, хотя чуть позже она пришла в ужас от осознания того, что ей, видимо, предстоит работать с кем-то в команде. Ещё бы, ведь всё своё время она тратит на попытки победить всех вокруг, словно от этого зависит её жизнь. Что бы за чертовщина нам ни предстояла, Барби из-за неё станет безумно азартной. А потом, скорее всего, надуется – когда неизбежно проиграет.       Долорес просто посмотрела на меня пустым взглядом, промямлила «о… круто» и удалилась с несчастным видом. Я хотел крикнуть ему вслед, что в какой-то момент всем нам врут и нечего распускать нюни. Только я вот думаю, что в последнее время он действительно очень расстроен, а Карла злится на меня, если я достаю его, когда ему грустно.       И да, Джордан бросила меня и забрала детей. Не знаю, то ли я сделал что-то не так, то ли её интрижка с парнем из квартиры дальше по коридору переросла в нечто большее. Уверен, довольно скоро она снова появится и даст мне «возможность» (опять воздушные кавычки, чёрт возьми, заканчивай с этим) извиниться неизвестно за что. Даже если проблема заключалась в том, что она трахалась с кем-то ещё.       У меня такое чувство, будто я живу в странной зацикленной версии ада Данте: одни и те же чёртовы ужасы терзают меня снова и снова, круги кошмаров сужаются, и с каждым разом усиливается ощущение дежавю – до тех пор, пока всё это не сливается в одну чудовищную клиническую смерть пациента. Прямо «День сурка», но не такой приторный. Билл Мюррей бы обделался.       Я сверлю взглядом пиво перед собой. Сейчас восемь утра и я пью в унылом баре аэропорта, но мне так пофиг. Я зарегистрировал свой чемодан, и оказалось, что у меня перевес. Я просто пожал плечами и сказал стюардессе, что мой работодатель велел взять с собой в командировку специальное снаряжение, так что счёт выставлять ему.       Технически это правда. До начала всей этой херни нам выдали «забавный» (и снова воздушные кавычки, мать их) приветственный пакет. Видимо, куда увлекательнее не знать заранее, что же мы, собственно, будем делать – неведение, надо думать, поднимает командный дух. Итак, пакет включал в себя билеты на самолёт, купоны на такси и завтрак в аэропорту (я свой потратил на пиво), а также памятку. В ней говорилось, чтобы мы взяли с собой всё необходимое для холодной погоды – зимнюю одежду, утеплённые походные ботинки и любые другие вещи, которые могут понадобиться при минусовых температурах, в том числе лекарства.       Так я и сделал. Упаковал зимнюю одежду, утеплённые походные ботинки и огромное количество скотча, который считаю своим лекарством почти от всего в этой жизни. Я также взял с собой электрическое одеяло, потому что я, блин, ненавижу холод. Бога ради, я живу в Калифорнии, с хрена ли вдруг мне захочется ехать в какую-то заледеневшую тундру и носиться по ней вместе с кучкой кретинов, с которыми я вынужден проводить своё рабочее время?       По крайней мере, из зарплаты за эту поездку ничего не вычтут, я полагаю. Считается, что мы сейчас вроде как на работе.       Фантастика.       Я глазею на барную стойку и пинаю ботинком её основание. Проклятье.       – Персиваль Кокс, пожалуйста, пройдите к выходу номер 12, ваш рейс готов к вылету, – доносится из громкоговорителя, и я вздрагиваю.       Я уже проигнорировал объявление об окончании посадки на рейс до Анкориджа; видимо, теперь дело дошло до стадии «назвать и пристыдить». Я вздыхаю, допиваю пиво и тащусь к выходу.

***

      Когда я поднимаюсь на борт, все прочие пассажиры свирепо смотрят на меня. Необычайно довольный тем, что вывел их из себя, я ухмыляюсь в ответ. Боже, со мной действительно что-то не так.       Я вздыхаю, когда добираюсь до своего места и обнаруживаю у окна знакомую копну тёмных, чрезмерно залитых муссом волос. Тяжело рухнув на сиденье у прохода, я пристёгиваю ремень безопасности и бросаю быстрый взгляд на своего соседа. Он кажется более бледным, чем обычно, и каким-то вялым.       – Только не говори мне, что боишься летать, Сара. Я не буду держать тебя за руку во время взлёта.       – Да не боюсь я, конечно.       Я борюсь с желанием спросить, почему же тогда он так дерьмово выглядит, и оглядываю самолёт:       – Почему ты не сидишь с Ганди и Карлой? Я-то думал, вы трое будете хихикать весь полёт, играть в «Уно» и всё прочее.       Он бормочет что-то подозрительно похожее на «трое – это толпа», а потом пожимает плечами:       – Мне не очень хотелось с кем-то разговаривать, поэтому я забронировал место, рядом с которым на тот момент никого не было.       Оу. Да. Я никогда не резервирую кресло заранее – просто регистрируюсь в аэропорту. Меня всегда безумно злит, если я оформляю бронь, а потом выясняю, что застрял рядом с какой-нибудь толстой тёткой, которая вытесняет меня с моего же места и без умолку трещит о своих детях, питомцах или какой-нибудь другой херне. Если такое происходит по воле судьбы, я могу хотя бы винить случай, а не бранить в гневе самого себя за то, что выбрал, например, 16J.        – Ага, что ж, не волнуйся, Сесилия – со мной тебе разговаривать не придётся. Я надеюсь проспать следующие пять бесконечных часов.       – Разумеется.       Я бросаю на него обеспокоенный взгляд. Как бы сильно я ни возмущался, в каком бы ужасе ни был по поводу всего этого дерьма, я по крайней мере надеялся, что оно поможет ему развеяться. Я думал, что он выйдет из оцепенения, в котором пребывал на работе, и как минимум… ну, не знаю, порадуется? По сути, он едет куда-то со своими лучшими друзьями и тем, кого он (по понятным причинам) боготворит. И с адвокатом. Это, конечно, так себе компенсация за то, что твоя бывшая соврала, будто у неё случился выкидыш, уничтожила тебя, а позже снова появилась в твоей жизни, готовая к тому, чтобы вот-вот родить тебе сына. Но я полагал, что наша поездка, во всяком случае, позволит ему провести выходные вдали от этой херни и почувствовать себя чуточку лучше.       Не то чтобы меня волновало, что с ним происходит.       Так или иначе, сейчас он кажется ещё более замкнутым и нетипично угрюмым, чем на работе. Я хмуро смотрю на него:       – Новичок, ты в порядке?       – В порядке.       – Да ладно? А я-то ждал, что ты станешь болтать без умолку, будучи в восторге от ма-аха-лейшей вероятности того, что кто-то почувствует себя плохо во время полёта и какая-нибудь горячая грудастая стюардесса, которой впору разносить баварское разливное на Октоберфесте, спросит, есть ли на борту врач, чтобы ты смог наконец осуществить то, о чём мечтал с тех самых пор, когда был ещё маленькой девочкой.       В ответ он смотрит испуганным взглядом, который я неверно истолковываю и целое мгновение думаю, будто он действительно обиделся (ну правда, это, наверное, один из моих наименее оскорбительных монологов в его адрес). Однако тут же понимаю, что рядом со мной стоит стюардесса и сердито сверлит меня глазами, очевидно, подслушав мой комментарий. Она приподнимает бровь и ледяным тоном уточняет, не желаю ли я чего-нибудь из напитков до взлёта, язвительно добавляя, что пиво, к сожалению, баночное.       Я качаю головой, и она уходит, по-прежнему недовольно поглядывая на меня.       – Новичок, мог бы предупредить меня, что она подошла.       – Я не сразу заметил и не думал, что вы собираетесь выдать это.       – Хочешь сказать, что данный конкретный сценарий ни разу не прокручивался у тебя в голове во время одного из твоих нередких отрывов от реальности?       Он краснеет, затем пожимает плечами:       – В фантазиях с рейтингом PG-13 – нет.       – Ты присваиваешь им возрастные ограничения?       Он ёрзает на сидении:       – Ну… Очевидно, что некоторые из них больше… э-э, ну… меньше подходят для просмотра с детьми?       – Ладно, Филлис, я тебя понял.       Он снова поворачивается к окну и смотрит на взлётно-посадочную полосу, когда начинается видеоинструктаж по технике безопасности. Заскучав, я подталкиваю его:       – Что?       – Будь внимателен. Как известно, это может сохранить тебе жизнь.       – Ну да, ну да. Если самолёт разобьётся, уверен, маленький пластиковый свисток спасёт меня, когда я окажусь в огне.       – Как-то мрачновато для тебя, Новичок.       – Я сейчас не в лучшем состоянии, хотя, думаю, вы списали это на ПМС или что-то типа того.       Я вздыхаю и откидываюсь на спинку кресла, не особенно желая углубляться в эту тему. Обычно меня забавляет дразнить его, а сейчас он будто нарочно грустит и унылится, чтобы испортить мне веселье.       – Ну, ты едешь в своего рода отпуск. В замёрзшую пустошь с группой крайне надоедливых людей, но всё же это передышка. Отвлекись.       – Конечно, ведь так просто забыть о чём-то вроде этого.       – Ладно, Новичок, заканчивай вести себя как саркастичный гадёныш. Я не виноват, что твоя бывшая так дерьмово с тобой поступила, хотя, согласен, это было жестоко.       Он отворачивается от окна, чтобы бросить на меня быстрый взгляд, видимо, проверяя, не собираюсь ли я как-то поиздеваться над ним или сказать, что понимаю, почему она это сделала. Удовлетворённый тем, что я не совсем бессердечен, он пожимает плечами:       – Спасибо.       – Без проблем.       Самолёт делает рывок вперёд, и он нервно теребит наушники. С минуту я наблюдаю за ним:       – В чём дело?       – Да… Я вроде как соврал – я не очень хорошо переношу перелёты.       Я закатываю глаза:       – Я просто в шоке, Новичок. Начнёшь молиться, когда мы наберём какую-никакую высоту?       – Нет… Я не настолько плох, просто во время страшных моментов собирался послушать музыку.       – А какие именно моменты для тебя «страшные», Новичок?       – Ну, знаете, взлёт и посадка. Моменты, когда кажется, что самолёт вот-вот взорвётся и (или) упадёт с неба.       – Так… То есть тебе нравится скучная часть в середине, когда ничего не происходит? Та, где мы часами просто торчим в салоне, полном других раздражающих людей?       – Я предпочитаю эту часть. Не сказал бы, что она мне нравится.        – Новичок, ты реально странный.

***

      Здесь нет музыки, которая мне по душе. О боже. О боже.       Слегка отчаянно тыкая пальцем в экран, я слышу, как ворчит парень в кресле передо мной – ведь я, по сути, стучу ему по затылку, пытаясь заставить несколько заторможенный тачскрин работать.       – Простите, – бормочу я, пока доктор Кокс раздражённо пыхтит рядом.              – В чём проблема, Тереза?       – Не могу найти ничего, что хотел бы послушать.       О боже, дурацкая летающая ловушка прекращает бесцельно нарезать круги по лётному полю и набирает скорость; ей явно не терпится по-настоящему оторваться и помчаться так быстро, чтобы мы необъяснимым образом взмыли в воздух. Господи, кто только это придумал? «Давайте возьмём трубку, наполним её мягкими, хрупкими людишками, а потом запустим её с такой невероятной скоростью, что она полетит». Маши она своими огромными металлическими крыльями, мне было бы хоть как-то спокойнее – я бы, по крайне мере, понимал, как это работает. Никогда не видел, чтобы птица просто падала с неба и взрывалась при ударе, как маленькая перьевая бомбочка.       Я на мгновение проваливаюсь в странную фантазию о самолёте, который летит по небу, махая оперёнными крыльями, пока людей внутри него выворачивает наизнанку.       Ах, да. Всё это точно вызвало бы турбулентность.       Мои мысли прерывает внезапно увеличившееся давление – неожиданно заработали основные двигатели самолёта, так что меня вжало в спинку кресла. Я коротко пищу, пытаясь дотянуться до сенсорного экрана, но, видимо, мне недостаёт силы в мышцах, чтобы преуспеть в этом. Одних кардиотренировок явно недостаточно.       Хотел бы я так же истово верить в Бога, как Тёрк. Мог бы тогда хоть сжимать в руке крест или что-то типа того. Я вообще не до конца разобрался, верю ли в Бога, но относительно уверен, что, если Он существует, Ему нет дела до самолётов, набитых нервными врачами. Должно быть, Он слишком занят, разгребая бардак, в который мы превратили мировую политику, и всё такое.       Я зажмуриваюсь. Проклятье. Думаю, Богу не очень интересно, что происходит со мной прямо сейчас, но, судя по всему, интересно Люциферу, раз он решил выделить доктору Коксу место рядом со мной. Итак, теперь он может разглядеть, как позорно я боюсь летать, а заодно и все прочие мои недостатки, которые ему и так, похоже, видны словно под микроскопом.       Обычно я не настолько плох, но сейчас у меня стресс, из-за чего, кажется, всё становится только хуже. Делу не помогают бесконечные гложущие комментарии в моей голове о том, что, если я погибну в ужасном, полном дыма и огня взрыве, то, ко всему прочему, мой сын останется без отца. Это неприятное, тянущее чувство ответственности, похоже, зловеще засело в моём мозгу. Неужели оно со мной до конца жизни? Как правило, я не считаю себя достаточно ответственным, чтобы позаботиться о себе; про заботу о ком-то другом и говорить нечего.       Кто-то вырывает меня из моих тревожных мыслей, мягко положив свою руку поверх моей, вцепившейся в подлокотник так, что побелели костяшки пальцев. Я на мгновение задумываюсь, что, может быть, это стюардесса, которую обидел доктор Кокс, заметила мою нервозность и подошла. Предположение, конечно, натянутое, но моё воображение совсем не против его развить – доктор Кокс не ошибся по поводу той конкретной фантазии, а девушка была, между прочим, чертовски горяча. Но моё изумление зашкаливает, когда я открываю глаза и понимаю, что рука поверх моей – большая, мужественная и ободряющая – мне очень хорошо знакома. Я видел, как эта рука выполняла сотни сложных медицинских процедур, делала подробные записи о планах лечения, а однажды, в особенно памятный день, врезалась мне в лицо – аккурат после того, как мой собственный отец покинул этот мир, навсегда избавившись от изнурительного чувства ответственности, которое он, должно быть, испытывал, пока не обрёл наконец последнее упокоение.       Я поднимаю взгляд на доктора Кокса, не удивляясь, что он решительно смотрит вперёд и словно не замечает свой маленький жест утешения в мой адрес. Думаю, если я когда-нибудь заикнусь об этом, он заявит, что просто воспользовался подлокотником, который я сжимал своими потными ладошками.       Его глаза метнулись, чтобы на короткий миг встретиться с моими; едва ощутимо пожав мою руку, он тут же продолжил демонстративно игнорировать меня.       Я выглядываю в иллюминатор, наблюдая, как взлётно-посадочная полоса проносится мимо. С резким толчком колёса отрываются от земли – о боже, о боже, о боже, – и мы начинаем набирать скорость, поднимаясь в воздух. Я слегка вжимаюсь в сидение, сосредоточившись на том, чтобы не запищать снова и не опозорить себя ещё больше. Последнее, чего я хочу, так это чтобы доктор Кокс рассказывал всем, что я пищу во время полётов.       Примерно через десять минут жуткого вертикального ускорения самолёт наконец выравнивается; всё это время у меня закладывало уши, а ладонь доктора Кокса – тёплая, сухая и успокаивающая – оставалась поверх моей. Я дышу свободнее, и доктор Кокс убирает руку, словно её там никогда и не было. Я бросаю на него взгляд:       – Спасибо.       – Новичок, я ничего не делал.       Да, тут без сюрпризов.

***

      Новичок где-то с полчаса пытался решить, что бы ему посмотреть, и, похоже, в конце концов выбрал наугад какой-то ситком. После чего почти сразу заснул, свернувшись калачиком на боку, насколько это возможно в неудобном кресле. Он откинул спинку на дюйм или около того и по ходу полёта потихоньку сползает вниз.       Я заказал скотч у стюардессы, которая меня ненавидит (и, конечно, осуждает за то, что я пью крепкий алкоголь в одиннадцать утра, но, опять же, мне так пофиг), и читаю какой-то роман-триллер, который начал, наверное, с год назад. На одной из страниц обнаружилась детская отрыжка, так что, чёрт возьми, я мог взяться за эту книжку и того раньше.       Уронив слегка подпорченный томик на колени, я смотрю в окно на облака, стремительно проносящиеся мимо. Свет уже становится зимним, резким, но при этом странно хрупким, просачиваясь в салон и озаряя лицо спящего Новичка. Озабоченное, несчастное выражение наконец-то исчезло, и он снова кажется расслабленным и юным, непохожим на свою более утомлённую, печальную и циничную версию, которая, судя по всему, подобно фениксу возникла из обломков всей этой ситуации с Ким.       Я осознаю, что пялюсь на него уже какое-то время, отвожу взгляд и снова беру роман в руки.       Летать он боится. Что за девчонка.

***

      – Простите, сэр, не могли бы вы привести спинку кресла в вертикальное положение? Мы готовимся к посадке.       Я прищуриваюсь, глядя на стюардессу, и блокирую руку, которую она протянула, чтобы растолкать Новичка.       – А что, дополнительный дюйм пространства каким-то образом сделает эту консервную банку безопаснее? Он не очень хорошо переносит полёты, нельзя ли просто дать ему поспать?       В ответ она хмурится:       – Таков протокол, сэр. Спинки кресел должны быть приведены в вертикальное положение, а столики убраны на время посадки.       Боже, прямо как Боб с его приверженностью к соблюдению больничных правил. Я вздыхаю и трясу Новичка за плечо, заставляя его тихонько замычать.       – Эй, Дейзи. Тебе нужно поднять спинку долбаного кресла, потому что все мы, видимо, умрём страшной смертью, если ты не освободишь эти неимоверно ва-аха-жные полдюйма пространства для мудака позади тебя.       Мудак позади него – это Потный Тедди, большую часть полёта пытавшийся втянуть меня в разговор. Я игнорировал его, увлёкшись чтением и время от времени поглядывая на Новичка, дремавшего в резких лучах холодного зимнего солнца, слегка подрагивавших на его бледной коже.       – Э-э-э-э-эй…       Я не обращаю на него внимания, наблюдая, как Новичок измученно моргает, просыпаясь, и замечает меня. Он подчиняется на автопилоте, выравнивая сидение и устало протирая глаза. Потом тупо пялится в экран, озадаченный тем, что ситком, который он смотрел, давно закончился.       – Я что, проспал весь полёт? – спрашивает он хрипло.       – Да, Новичок. Лучшие пять часов, что я когда-либо проводил в твоей компании.       Он тихо фыркает и снимает наушники, с надеждой косясь на меня, когда самолёт дёргается и начинает снижение. Мелкий ублюдок, похоже, рассчитывает, что я снова стану держать его за руку, пока мы не приземлимся.       – Послушай какую-нибудь музыку, Новичок.       Он одаривает меня печальным взглядом, а затем делает как велено.

***

      Здесь холодно, мать вашу.       Как я уже говорил, ненавижу чёртов холод. Не успели мы выйти из самолёта, как Новичок укутался в какое-то здоровенное пальто и нацепил дебильную шапку.       – Замёрзла, принцесса?       Он пожимает плечами:       – Ну, будет же холодно, верно?       – Что это за шапка, Новичок?       Он снова пожимает плечами:       – А вы что наденете?       – Уж точно не грёбаную ушанку, Джессика, можешь поставить на это свой последний доллар.       Он выглядит по-дурацки – так, словно собирается охотиться на оленей в какой-нибудь канадской глуши. Я натягиваю вязаную шапочку и куртку с подкладкой, толкая его локтем под рёбра в процессе. Краем уха слышу, как он бормочет что-то себе под нос, доставая свою ручную кладь из отсека для багажа.       Я замечаю, как он с ободряющей улыбкой передаёт Теодору Затюканному его сумку. Это вызывает во мне странный всплеск эмоций, который я пытаюсь подавить, убеждая себя: мне просто нравится, что он снова почти стал самим собой. Только и всего. По крайней мере, этот чёртов кошмар, наверное, поможет ему не чувствовать себя так паршиво.       Только и всего.

***

      Несмотря на то что я надел своё самоё плотное термобельё и самое утеплённое пальто, которое только смог купить в Калифорнии, здесь холодно. Порыв ледяного ветра ударяет меня в лицо, когда я выхожу из самолёта, и мне приходится поглубже натянуть ушанку на голову.       Мы выходим последними, поскольку – ну разумеется – доктор Кокс просто сверлил взглядом всех проходивших мимо, стоя со скрещенными на груди руками и периодически постукивая себя по носу в попытке запугать остальных пассажиров, чтобы кто-нибудь остановился и пропустил его. Так как он имел дело не с ординаторами Sacred Heart, никто просто не обращал на него внимания, а стюардесса, которую он разозлил, демонстративно встала перед ним, перекрыв дорогу.       Я не вполне уверен, зачем ждал из солидарности с ним – всё кончилось тем, что он сунул мне свою ручную кладь (попутно пихнув меня в живот, ауч, вот это было необязательно) и умчался, как только представилась такая возможность. Стюардесса посмотрела на меня с сочувствием – думаю, она решила, что я его личный помощник или кто-то наподобие.       – Чувак, ты что, тащишь вещи Кокса?       Широко ухмыляясь, в зоне выдачи багажа ко мне подкрадывается Тёрк. Я опускаю взгляд на две сумки, которые держу в руках.       – Ага.       – Мужик, ты такой тюфяк. Давай сюда, отнесу их этому козлу. Пусть оставит тебя в покое, у тебя и без того полно проблем, чтобы становиться его персональным носильщиком.       Бр-р. Как будто мне нужно было напоминать об этом. Я вздыхаю и отдаю ручную кладь доктора Кокса Тёрку; он кривится, а затем размашисто шагает в сторону дальней стены, которую тот подпирает, так сердито уставившись на багажную ленту, словно она нанесла ему личную обиду.       Справедливости ради, доктору Коксу сейчас тоже приходится нелегко. Вся клиника в курсе, что Джордан снова ушла от него – просто все слишком его боятся, чтобы что-то спрашивать или выражать ему своё сочувствие по этому поводу. Кроме Карлы, конечно, но та слишком занята с Иззи, и, скорее всего, у неё нет времени и на его драму тоже.       Я подбредаю к Теду, который уныло смотрит на багажную ленту.       – Привет, Тед.       – Привет, – он поднимает на меня грустный взгляд. – Мой чемодан всегда выезжает последним.       Я оглядываюсь на ленту, которая только что дёрнулась и, точно поражённая артритом, со скрипом пришла в движение:       – Ну, может, в этот раз всё будет по-другому. Мы же путешествуем по работе, правильно? Кто знает, вдруг нас ждёт сервис на высшем уровне.       Тед по-прежнему с тоской глазеет на транспортёр:       – Я даже не сдавал ничего в багаж…       С мгновение я с тревогой кошусь на него, а затем осторожно отодвигаюсь.

***

      Я тащу за собой свой невероятно тяжёлый (полный скотча) чемодан, чувствуя, что колёса уже начинают протестовать из-за его веса и неровной дороги. Я пытаюсь сдержаться и не пялиться на кейс Новичка, но терплю неудачу.       – Патриция, это что, единорог?       – Оставьте его в покое.       А, это Ганди, гораздо более самодовольный и возмущённый тем, как я обращаюсь с Новичком, чем когда-либо. Кривляясь, я закатываю на него глаза. Новичок бы удивился – а то и расстроился ещё больше, – если бы я вдруг начал проявлять рядом с ним повышенную чуткость. И я почти уверен, что вместо багажной бирки у него грёбаный единорог.       Если не считать нелепого ярлыка, к моему удивлению, вообще-то в остальном у него довольно обычный чемодан и к тому же сравнительно маленький. Я-то предполагал, что он берёт с собой в дорогу переносной салон красоты, но, по-видимому, ему удалось удержаться и не тащить в поездку столько мусса, что хватило бы на целую группу путешествующих парикмахеров-эксцентриков. Ганди в странной защитной манере приобнял Новичка за плечи, и я чувствую укол… чего-то у себя в животе, сразу же справляясь с этой эмоцией. Нужно утопить чёртово ощущение в скотче, как я поступаю со всеми своими переживаниями.       В ответ Новичок бросает на меня странный взгляд – его глаза кажутся огромными под дурацкой шапкой; рука Ганди перекинута через его плечо, и он вынужден сутулиться из-за их разницы в росте. Понятия не имею, как я должен прочесть выражение его лица, так что просто слегка усмехаюсь:       – Куда дальше, Шэрон?       – В приветственном пакете сказано, что на стоянке такси нас будет ждать микроавтобус с табличкой «Sacred Heart» на окне.       – Фантастика.       – Серьёзно, блин, отстаньте вы от него. Не его вина, что вы здесь, но хоть попытайтесь повеселиться.       Господи Иисусе, да что с Ганди такое? Я знаю, он очень привязан к Петунии и всё прочее, но если он настолько беспокоится за Новичка, то почему не помогает ему по-настоящему, вместо того чтобы всё своё внимание уделять собственному ребёнку и, видимо, вымещать гнев на мне? Я замечаю, что Новичок бросает на него косой взгляд – думаю, в его голову могли прийти похожие мысли.       – Я не пристаю к нему, Ганди, – ой, Новичок только что покраснел; что конкретно происходит прямо сейчас в его маленьком пушистом мозгу? Я подавляю внезапное желание выдать какую-нибудь странную двусмысленность, просто чтобы посмотреть, как он на это отреагирует, и, стараясь не замечать его порозовевшие щёки, продолжаю: – но он из тех девчонок, которые любят читать инструкции, ему нужно то-охо-чно знать, где именно он должен быть в каждый момент времени. Решил сыграть на его сильных сторонах и всё такое.       Кажется, я только что сделал комплимент Новичку. Сделал ведь? Проклятье. Пора прекращать смотреть на то, как он спит в зимнем свете, похоже, это делает меня излишне снисходительным к нему. Всё из-за того, что тогда он выглядел таким чертовски юным и невинным, никаких других смыслов здесь нет и в помине.       Что бы ни было тому причиной, Новичок сбрасывает руку Ганди, которой тот его, видимо, слегка придушил, и широко улыбается мне. В моём животе возникает ответное тепло, которое я старательно игнорирую и оглядываюсь на стоянку такси.       – О, смотри-ка, Новичок. А вот и пати-бас.       Микроавтобус производит невероятно удручающее впечатление, и это почему-то поднимает мне настроение. Он кажется потрёпанным жизнью и каким-то грязным, несмотря на то что его неоднократно «омывали» снегопады. Водитель выглядит почти так же несчастно, как я постоянно чувствую себя внутри; это невысокий блондин, прислонившийся к двери автобуса и сердито разглядывающий всех нас. На нём стёганая куртка в красно-чёрную клетку, от холода он засунул руки в карманы и набросил на светлые волосы капюшон. Безошибочно определив своих клиентов, он наблюдает, как мы приближаемся, но, очевидно, не слишком заботится о том, чтобы поприветствовать нас или проявить к нам хоть какое-то внимание.       Хей, а мне нравится этот парень.       – Эй, это ты нас довезёшь? – спрашиваю я. Он обводит всю группу взглядом, будто только что заметил, после чего нехотя пожимает плечами:       – Вы врачи?       – Ага. У меня волшебные руки, бро, – из-за того, что в нём признали хирурга, Ганди практически распускает хвост. Я закатываю глаза и отмечаю, что блондинчик делает то же самое.       – Круто. Как скажешь. Залезайте в автобус.       – Есть место под багаж?       Блондинчик рассеянно пинает прицеп позади автобуса:       – Ага, закидывайте сюда.       – А ты не собираешься?..       Блондинчик перебивает Ганди:       – Не-а. Я проторчал тут целую вечность и лезу в машину. Пошевеливайтесь, блядь, и забирайтесь тоже, на Аляске неебически холодно, если вы не заметили.       О чём только думал Ганди – что этот парень поможет с погрузкой багажа? Готов поспорить, мой долбаный чемодан тяжелее нашего шофёра.       Вскарабкавшись на водительское сидение, блондинчик заводит двигатель и прижимает ладони к обогревателю, видимо, пытаясь вернуть им хоть какую-то чувствительность. Новичок внезапно бросается к прицепу, чтобы закинуть туда свой кейс с единорогом, после чего устраивается на пассажирском сидении рядом с водителем. Судя по всему, мороз добрался и до мальчишки.       Я запихиваю свой багаж в прицеп (всё в порядке, это хорошая тренировка, у меня нет проблем с алкоголем, чёрт возьми, лучше бы никто не разбил ни одной бутылки, а то я за себя не отвечаю) и раздражённо открываю раздвижную дверь микроавтобуса. Затем втаскиваю себя в салон, падаю на сидение и мрачно смотрю на всех, кто заходит внутрь, бросая вызов тому, кто отважится сесть рядом со мной.       – Ой, здрасьте, доктор Кокс!       О боже. О нет. Во имя всего святого, о нет, о господи, за что?       Сияя, Барби плюхается на соседнее сидение, её лицо обрамлено капюшоном розовой парки, наброшенным на волосы. Я слышу, как Новичок тихонько фыркает себе под нос и что-то бормочет, а потом замечаю, как блондинчик переводит взгляд на зеркало заднего вида, чтобы понаблюдать.       – Хей, доктор Кокс, как у вас дела, как полёт, я ненавижу летать, меня всегда так тошнит, что приходится есть гору крекеров, чтобы с этим справиться, не знаю, как вы, но я обожаю крекеры, из-за них я реально набираю вес – не то чтобы меня это волновало, но каждый раз, когда я вижусь с мамой, она обязательно говорит мне, какой здоровой я выгляжу, имея в виду, что я толстая, знаете, не то чтобы меня это задевало, но вообще-то меня ранит, когда она говорит такое, понимаете? Короче, Кит говорит, что ему нравится, когда корма пошире, и…       О господи, о почему-почему-почему, за что, сатана, за что?

***

      Некоторое время я наблюдаю за тем, как Эллиот забалтывает доктора Кокса, потом оглядываюсь на водителя, которого, кажется, это позабавило. Теперь он, похоже, сосредоточен на том, чтобы сдать назад и развернуть автобус. Я жду, пока мы не окажемся на трассе (я имею в виду, ехать задним ходом – это же непросто, верно? Не хочу отвлекать его, тем более тут гололёд), и наконец спрашиваю, сколько времени у нас уйдёт на то, чтобы добраться. Он бросает на меня взгляд и улыбается краем губ:       – Добраться куда?       Я пожимаю плечами и потираю руки в попытке отогреть их. Он, видимо, замечает это и включает печку погорячее.       – Эй, блондинчик? Мы тут сейчас околеем, можешь поделиться тёпленьким с остальными?       – Уж простите, но это автобус эконом-класса. Если вы, ребята, хотели сидения с подогревом и развлечения в салоне, стоило выбирать платиновый тариф.       Доктор Кокс выглядит против воли впечатлённым, и я еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Прекрасно, выходит, чтобы ему понравиться, нужно стать такой же заразой, как он сам.       – Мы не выбирали тариф, – сообщаю я водителю. – И я хотел сказать… Ну, добраться туда, куда мы едем. А куда мы едем?       – Место называется Camp Grayview.       – Camp Grayview? Звучит как что-то из видеоигры. Или кино о войне.       – Ага. А выглядит как что-то из фильма про апокалипсис. Или такого, где все замерзают насмерть, бог знает, что бы это был за фильм…       – Так… Я улавливаю намёки на то, что тут холодно.       Он ухмыляется:       – Это ещё мягко сказано. Но на самом деле всё не так уж плохо, в домиках есть камины и теплоизоляция, там вообще довольно уютно. Просто… понимаешь, холод всё равно добирается до тебя, день за днём. Особенно, блин, зимой. Знаешь, что я отдал бы за отдых на море? Вы же, ребята, из Кали, верно?       Я неуверенно улыбаюсь ему в ответ:       – Да, но вообще-то сейчас там тоже довольно холодно. Не так, конечно, но не жарко. Ну и… как долго нам ехать?       – Около получаса.       Я смотрю в окно на искрящийся в ярком свете снег. Вид напоминает картинку из географической документалки – пустынный и необыкновенно… естественный. Нет никаких следов человека, просто природа, которая делает своё дело. Это прекрасно, ошеломительно и жестоко. Здесь нет места фальши, притворству, лжи, самообману. Просто поразительный факт – дикая природа и человечество. Выживание и честность. Из-за этого магистрали и торговые центры Калифорнии вдруг кажутся искусственными, поверхностными, всего лишь фасадом, скрывающим нечто подлинное.       Понаблюдав за видом несколько минут, я негромко шепчу:       – Как же красиво.       – Это точно. Но яйца отморозить здесь можно на раз-два.