вулканический

он шепчет стихи, касаясь губами губ, пока его взгляд дрожит. в комнате пели до утра — солнца пока нет, но горизонт светлеет, — и говорит Джисон хрипло, низко, медленно... подушечки пальцев у него огрубевшие от струн — и когда Джисон мягко касается щеки, заправляя волосы за ухо, кажется, что царапает кожу, нежную от холода. перед выходом накинул на плечи первую попавшуюся куртку, а сейчас, в крохотном переулке на чужих ступеньках, поджимает пальцы на ногах в открытой обуви и шепчет шепчет шепчет стихи, которых ещё не знает мир. Джисон делится поэзией с таким же трепетом, как и сокровенными тайнами, — и за каждым словом, дыханием отпечатывающимся на губах, дрожит невысказанная просьба запомнить. запомнить на всю жизнь. на грудь грузом ложится осознание: после сегодняшней ночи неизвестно, когда удастся встретиться в следующий раз. пока небо съедает звёзды солнечным светом, кажется, что сейчас вместе с ним — в глубине тьмы... словно не увидеть ничего впереди — ни смысла, ни шанса всё исправить, — и могильной плитой прижимает сердце, вздрогнувшее от поцелуя в последний раз. Джисон щипает губы, замолкая. его песни отражаются звоном в ушах, перебивая гул машин, топот редких прохожих и шуршание одежды... руками — под края его куртки. там Джисон — в старой футболке, спортивках с растянутыми коленками, по-домашнему теплый, но напряжённый. он прерывается. устало кладет голову на плечо, прижимается холодным ухом к горячей шее и, помолчав несколько секунд, вкрадчиво говорит: — пообещай запомнить. сжать тонкую ткань его одежды, пропустить складки через пальцы, ощущая, как перекатываются мышцы спины. Джисон подсаживается ближе. — обещаю. стихи, которые он никогда не сможет опубликовать, надолго откладываются не в голове, но под сердцем, — там, где матери вынашивают детей, иной плод любви: строки его песен, вырезанные дрожащим от холода голосом, хриплым после гитары и взволнованным от чувств. и пока его строчки хранятся в памяти, их не сжечь, не уничтожить: их не возьмёт ни пожар, ни потоп, ни война или голод, — да и космос не сможет отнять земного, как бы ни старался завлечь метеорами и рассветными кометами. после минуты тишины стихи вновь звучат, только уже не его голосом. обещание запомнить принимает форму слов. через нескольких четверостиший Джисон вздрагивает — словно плачет, — прижимается плотнее и прячет глаза в складки одежды на плече. его песни ложатся на язык горечью вулканического пепла и отзываются под ребрами невыносимым чувством одиночества. возможно, это была последняя ночь вместе. Джисона не сохранить. ни рядом, ни на земле: однажды он тоже вернётся к звёздам, откуда спустился пару десятков лет назад. но его стихи будут живыми всегда, пока есть тот, кто их хранит. “бесконечный поцелуй на прощание. сохранить мою речь обещай мне“.