вишнёвый

кисточкой — по его губам, поперек, до подбородка. он улыбнется, перехватит запястье и облизнется, на язык пробуя белую краску. заглядывает в глаза и замирает. а у него на лице написано, как же необъяснимо, неописуемо он любит. а у него на лице написаны чувства, которые не изобразить ни на одном полотне: пробуй хоть красками, маслом или пастелью. Хёнджин отпустит. протянет руки ладонями вверх, обнаженные до плеч, молча позволяя рисовать дальше. он тихо причмокивает губами, немного щурится и тихо произносит: — горько. белила на вкус такие же, как и невысказанные чувства к нему. такие же, как и залежалые серые снега. такие же, как что-то, что долго томилось — и так и не было использовано. слишком много слов внутри. и слишком мало возможности сказать ему. кончик кисточки — в густую гуашь, зелёную, ближе к изумрудному. Хёнджин молча наблюдает, позволяя делать с собой что угодно. доверяет. затем — по его коже, податливой и мягкой. он слегка улыбается — щекотно, — но держится до конца, стараясь лишний раз не дёргаться. так боится, что испортит рисунок, что задерживает дыхание: лишь бы продолжали. по его венам. краской — словно через кожу, в кровь. Хёнджину так нравится, и он едва улыбается — линии похожи на стебель вьюнка, — а затем, не выдерживая, пальцами перехватывает руку — это так легко сделать, — привлекает к себе внимание, ловит на себе взгляд... подаётся вперёд — едва удается удержать баночку с гуашью в свободной ладони, — и касается губами уголка рта. он так осторожен. боится спугнуть, оскорбить, быть слишком напористым... не сто‌ит. к нему. Хёнджин слегка теряется, когда чувствует поцелуй — но быстро берет себя в руки, размыкая губы и переводя невинное касание в откровенную ласку. в ответ языком — по его, медленно и мягко, пробуя на вкус... а он горький. как краска, которую он слизал, как залежалые серые снега и как невысказанные чувства к нему.