вишнёвый

он резко за собой захлопывает дверь — на ощупь находит замочек и одним движением защелкивает, отрезая возможность кому-либо помешать. сумеречно в этой комнате: шторы задвинуты, через ткань пробивается тонущее за горизонтом красное солнце. губы Хёнджина опаляет луч — и он, разом приближаясь, тянется за поцелуем, — но касается лишь щеки, когда встречает неуверенный отказ. чуть сводит брови, слегка раздраженный... обнимает поперек лопаток, носом — в мочку уха, горячо и влажно выдыхая только одно слово: «пожалуйста». его шепот отдается дрожью в кистях и коленях, ледяными мурашками от поясницы по позвоночнику вверх... Хёнджин знает, что шептать на ухо — запрещённый прием, и он умело им пользуется. черт с ним. пускай раздевается. кончиками пальцев — за нижний край его белой футболки. много раз повторять не надо, да и намеки он считывает сразу: Хёнджин убирает руки только чтобы рывком стянуть с себя эту ненужную часть одежды и почти сразу получить поцелуй в награду. он так хочет. желает. до трепета в грудной клетке, до жара внутри — нестерпимого, практически мучительного. бархатом ощущается его касание: языком — по шее, снизу вверх. около плеча он оставит красный след от своих губ — просто потому что может. в нем столько же нежности, сколько страсти и желания. и Хёнджин устал притворяться, словно все чего ему хочется — держаться за руки и обниматься. потому что это не так. потому что на самом деле ему хочется распять на кровати, на алых простынях — их словно пропитал кто-то вином, закатом и красным солнцем, — в своих руках и удовольствии. поэтому он толкает на постель, звонко расстегивая ремень и опускаясь следом. Хёнджин — не маленький мальчик. и он доказывает это с каждым лёгким покусыванием кожи шеи — от нетерпения, переходящего почти в дрожь. кончики его пальцев раскалены до температуры солнечного ядра — обжигает ладонью по талии, под тканью. резко опустится ниже, нырнет под одежду: поцелуй — меж ребер, затем — ещё и ещё; после — заставит закинуть ноги чуть выше его поясницы, чтобы подобраться ближе... от его языка кожа влажная и раскалённая — от его языка каждый раз пробирает электрическим разрядом в кончики пальцев. плохеет от удовольствия до опьянения, головокружения — практически тошнит от невыносимого желания, мутнеет в глазах... вот бы почувствовать его ещё ближе. и позволить ему распять себя на этой кровати. в комнате — одни. руками — в его грудь, чуть нажимая, отстраняя его от себя. Хёнджин замирает — его дыхание ощущается кончиком носа, — готовый в любой момент остановиться... не нужно. пускай закатом разольётся на узкой кровати олицетворение любви: потянуться к нему, заигрывая укусить, затем — поцеловать мокро, мягко, желанно. языком — по его, позволяя себе прочувствовать каждый миллиметр... его губы цвета спелой вишни такие же на вкус — и Хёнджин готов позволять пробовать себя всю ночь до утра до онемения. он едва отрывается, прерывая поцелуй, затем почти сразу — касание под челюстью, пальцы — на верхнем крае чужих джинсов... сменит положение на кровати, чтобы раздеть — и почему-то под его пристальным закатным взглядом не хочется закрываться. бархатом ощущается его прикосновение, когда он пододвигается ближе, ладонью проглаживая обнаженное бедро. пальцами — от поясницы к колену, запрокидывая ногу на плечо. повернет голову, прикроет глаза и любовно поцелует. Хёнджин настолько близко, что низом живота ощущается, насколько он возбужден. от нетерпения он протирается, медленно, горячо, едва сдерживая голос и прижимаясь щекой к внутренней стороне колена. больно спазмирует в самом низу от истомы почувствовать его внутри: хочется его ударить, лишь бы не останавливался. Хёнджин опускается ниже, влажными губами утыкается в основание шеи и, прежде чем продолжить, тихо просит: — пообещай, что это не последний раз. приятная наполненность им следует сразу после. и все же он гораздо раскаленнее красного солнца.