вишнёвый

он бы любви посвятил тысячи песен и бесконечное количество чувств — он бы все звёзды млечного пути назвал одним-единственным именем, возводя в абсолют. и Хёнджину так хочется — на грани безумия — расколоть мир на две части, отделить небо от земли и наглядно показать, насколько они разные. противоречие на противоречии: он путается на каждом шаге, который делает навстречу, и непременно теряется в услышанных словах. Хёнджину бы ясности, ему бы — хоть немного искренности, хоть немного времени, хоть немного нежности... он мягко словит за талию у дома, он перехватит за руку, он коснется губами лба... и сердце так стучит, так дрожит — ради покоя Хёнджин вырвал бы его меж лёгких, разбил бы об асфальт — и никогда бы не собрал, чтобы не беспокоило. и так он любит, так любит — продолжает терпеть лёд и безразличие, закрывает глаза на сотни предупреждающих знаков... и просто шепчет, шепчет, из раза в раз повторяет — люблю, невозможно сильно, невозможно отчаянно; люблю, как подросток, как самый законченный в мире дурак – люблю и чувствую, что не любим тобой. но в ответ — тишина. в ответ отстраниться, выдернуть руку из его — пусть не смотрит этим взглядом, пусть отвернется, пусть уходит и не возвращается назад... и если ему так хочется — пускай продолжает прятаться от СМИ и стаффа, но уже один. плата за популярность — Хёнджин это знает. и все же надеется, что если его действительно любят — готовы будут быть рядом несмотря ни на что. — я улетаю в тур по Америке, — говорит он. — попрощайся со мной здесь, дома, чтобы мы с тобой не говорили об этом в США. взволнованно перебирает ключи в кармане, сжимает до боли сильно... добавляет тише: — пожалуйста. история повторяется с самого начала: снова любит он один. ведь почему-то все звёзды имеют свои имена — почему-то небо и земля все ещё связаны лентой горизонта, почему-то они не разломаны на части... разговор не клеится, путаются слова — и Хёнджин захлёбывается в боли, пульсирующей в груди. и сколько раз он бы ни шел навстречу — ни разу к нему не сделали шаг в ответ. но он бы, сломив свою гордость, прибежал бы по первому зову, отозвавшись на звук своего имени — и он бы отдал все что у него есть, чтобы прийти к самому началу и все повторить. с последней страницы романа вернуться к первому абзацу: убежать на орбиту урана — и навсегда там остаться. и Хёнджин закончил бы свою главу, прозу переломив в строки стихов, на том, что уже ни за что не вернуть и что никогда не повторится вновь.