вишнёвый

Хенджин чаще — чуткий, внимательный и романтичный. он обычно — до сумасшествия влюбленный, до дикости нежный и безумно мягкий... но не сейчас. губами жмётся к шее, смыкает пальцы прямо под челюстью и сбивчиво выдыхает в кожу. отстраняется совсем ненамного только чтобы блеснуть глазами в полутьме, всмотреться в лицо и облизнуться. свет пробивается через дверную щель, желтоватым цветом оседая на линии его влажных губ. и как же хочется попробовать — провести языком, проверить, правда ли они вишнёвые на вкус... — тихо... — шепотом. — ш-ш-ш... если нас найдут, попадём в большие неприятности. за дверью — шаги стюардесс, а в этой темной кабинке туалета едва можно развернуться. но Хенджину без разницы. ему наплевать. он — раскалённый, распаленый и невероятно соскучившийся: зачем ждать, если можно все успеть в полете в Лос-Анджелес. тем более ему взаправду хотелось однажды — хоть раз — попробовать в самолёте. и Хенджин, с трепетом ощущая руки под своей одеждой, тянется ближе, прижимая к двери — опасно, — с лёгким стуком упираясь под замок бедром. и он, в нетерпении кусая под ухом, выдыхая с дрожью, позволяет прощупать напряжённый, раскалённый торс — целует в мочку и шепчет шепчет шепчет... — здесь все слишком хорошо слышно, — говорит. — будь тише... он прихватывает ладонью за бедро, сжимает почти до боли, плотно вжимает грудью и горячо, сбивчиво дышит. заходится сердце от каждой секунды, проведенной наедине, и дрожат пальцы, когда он касается губами виска. пульс его отбивается в грудной клетке, проникая под кожу, по венам и артериям — частый, сильный, стабильный. — молодец. мотыльком в его пламя — хочется сгорать с каждым разом, с каждой секундой, не возрождаясь снова. хочется сорвать голос, хочется, чтобы дрожали колени, хочется его. он наконец отпускает шею только чтобы залезть под одежду и пальцами прикоснуться к животу... останавливается, немного отстраняется — губами мажет, раскрывает рот, пробует на вкус. языком — по ребристому твёрдому нёбу, медленно, не торопясь, захлебываясь в поцелуе и смешанных чувствах, задерживая дыхание только потому что больше невозможно сделать ни вдоха. Хенджин открывает глаза, не останавливаясь; он склоняет голову набок, углубляя, после — отрывается, чтобы оставить влажный след у уголка рта. — скажи мне, если хочешь продолжить. говорить нет надобности. нельзя. он же сам просил быть тише. поэтому с его раскаленного торса руками — за ремень. пальцами — под него, рывком подтягивая к себе ближе — Хенджин вжимается, неосознанно протирается, полузвонко выдыхает прямо в губы и едва улыбается. — понял. он руками — за спину, пониже, к пояснице, затем притягивает к себе ближе, кусается вновь — не боится наставить следов. в ответ — звонко расстегнуть его ремень на брюках, пока он скользит губами по шее снизу вверх. замирает, когда шаги — ближе, когда воздух — гуще, когда чувств — больше. Хенджин застывает, острыми передними зубами до дикости больно зажимая кожу над ямочкой ключиц, вслушиваясь... тук-тук. он ладонью придерживает за шею, жмётся щекой... открывает глаза и внимательно смотрит на пробивающийся свет от щели двери. перестает дышать, и приходится поступить так же, чтобы никто не нашел... снова стук. кто-то дёргает за ручку — падает сердце, но Хенджин поцелуем в хрящик уха возвращает самообладание обратно. затем — удаляющиеся шаги. после — он подхватывает за бедра, приподнимает, вжимая, ловит на себе взгляд — почти не рассмотреть его в этой полутьме, — улыбается и тихо спрашивает: — продолжим?