вишнёвый

в последнее время Хёнджин так часто говорит о будущем. внутри него бьётся столько планов, столько мечт — и больше всего на свете он любит об этом говорить... до чего же приятно его слушать. и сейчас в его комнате поздней ночью чувствуется дом: в том, как Хёнджин лежит рядом на постели, как полушепотом говорит о своих желаниях... и в том, как он искренне открыт в эти минуты. кажется, нет момента интимнее. Хёнджин поднимает ладонь к потолку, растопырив пальцы. его кольца поблескивают в приглушённом желтоватом свете со стороны его рабочего стола. улыбается. — я мечтаю, — говорит он, — открыть свою галерею. шторы плотно задвинуты: ни луна, ни фонари города не пробиваются внутрь. из освещения лишь — небольшая настольная лампа в углу комнаты и его глаза. нет звёзд ярче него — и Хёнджин об этом даже не подозревает, когда продолжает фантазировать вслух, когда его приглушённый голос то подрагивает, то сбивается: он мечтает, и мечтает до дрожи наивно, продолжая открываться все больше и больше. он говорит, что его галерея будет в самом центре города. говорит, что выставит свои лучшие работы, и добавляет, что ему ещё есть куда расти. говорит: “я спрячу черты твоего лица в одной из своих картин“, а затем смеётся. — прости, это наверное так глупо. неважно, глупо или нет, и никто его не осудит — Хёнджин знает. и это осознание греет в груди, и только поэтому он доверяет свои слова в тишине этой ночи другому человеку. на его кровати до неловкости удобно. Хёнджин едва ощутимо прислоняется плечом, привстает на локте, внимательно смотрит и спрашивает: — а ты о чем мечтаешь? сложный вопрос. и он не упрощает поиски ответа, когда мягко убирает волосы от виска. заправляет прядь за ухо, но сам не отводит глаз — ни один художник не смог бы изобразить этот восторг на лице, когда Хёнджин так проникновенно смотрит. но вопрос требует ответа. и Хёнджин не настаивает. через несколько минут молчания он вкрадчиво произносит: — однажды я открою галерею. — пододвигается ближе, целует в кончик носа. — а если ты так и не определишься со своей мечтой, то сделаем это вместе. за окном — гул машин. а он — прямо над лицом, щурит глаза до лёгких морщинок, едва удерживается от смеха — и под диафрагмой разливается мягкое тепло, и там, кажется, разрастается любовь — к нему и его голосу, к его словам и к его отчаянному, по-детски наивному доверию. пальцами — по его щеке. Хёнджин склоняет голову навстречу касанию, закрывает глаза. — если ты не знаешь, чего хочешь в будущем... — он перехватывает ладонь и прижимается губами к ее внутренней стороне. — и если у тебя нет мечты, то я поделюсь с тобой своей. Хёнджин отпускает руку, кончиками пальцев ведёт по косточке ключицы. клокочат в горле чувства — как же я люблю его, — и безграничная признательность. ладонью — по его щеке вновь, привстать, прикоснуться губами к его... он улыбается, склоняет голову набок и целует под линией челюсти. прячет лицо в изгибе шеи, громко с дрожью выдыхает прямо в кожу и ложится грудью сверху, обнимая под ребрами. он протискивает руку, слегка сминая постель, прижимается щекой и расслабляется. его сердцебиение считать так легко — и по ритму можно понять, как же безразмерно Хёнджин влюблен. — я мечтаю, — начинает он вновь, — открыть нашу с тобой галерею. закрыть глаза, слушая его тихое дыхание... намокают щёки. и Хёнджин ещё не раз повторит в тишине этой ночи: “если у тебя нет мечты, я поделюсь с тобой своей“.