вишнёвый

Хёнджин не выходит из танцевального зала несколько часов. он взмок, и его волосы влажные у корней — и все же он из раза в раз повторяет одну и ту же связку, оттачивая до идеала. наблюдать за ним так чарующе. он не обращает внимания: занят с зеркалом, строго критикует каждое свое движение. все должно быть идеально. без ошибок, без помарок — и Хёнджин будет работать до сорванного дыхания и боли в суставах, пока не останется довольным результатом. за этим стоит его “талант“, выкованный часами тренировок. он делает перерыв. подходит к проигрывателю, перещелкивает несколько песен... Хёнджин тяжело дышит, слегка приподнимает край черной майки, чтобы охладиться. его торс напрягается с каждым выдохом — невероятно красиво, — слегка поблескивающий от влаги. Хёнджин оставляет одну песню и подходит ближе. касается руки, мягко улыбается, словно неловко, и смотрит вниз, когда опускает майку. он оставил Crazy In Love. интересный выбор, даже немножко странный — и Хёнджин ведёт за собой ближе к центру красного зала, к зеркалам. остаётся сзади. тун-тун-тун-тун... каждая нота фортепиано — касание его пальцев. раз-два-три-четыре, под край одежды, по линии талии выше... раз-два-три — кружится голова, когда он отпускает руку и касается ладонью бедра. мягко ведёт в сторону, вынуждая качнуть тазом под нажимом его ладони, а сам внимательно смотрит в зеркало. Хёнджин слегка опускает голову, щекоча кончиками влажных волос, целует в шею... долго. пока не пройдет несколько нот, пока не закружится голова, пока вздох не замрёт под ребрами — пока не погибнет вселенная и не остановятся планеты. почему под эту музыку его касания кажутся горячее обычного... почему он видится таким недоступным сейчас, взявшим контроль — и Хёнджин отстраняется, выдыхает в кожу и вновь смотрит в зеркала. он перемещает ладонь на живот — ох чёрт, — второй гладит выше. отступает назад и ведёт за собой в танце, так мягко и осторожно, словно держит в руках фарфоровую статую. шаг. ещё один. развернуться на припеве, руки — по его плечам, по шее, к затылку... Хёнджин опешивает, но не останавливается. теперь его ладонь — на изгибе поясницы, а второй рукой обнимает и прижимает к себе грудью. ритм песни простой и понятный — и Хёнджин вовлекает в квадрат вальса, двигаясь с недостижимым мастерством, не отводя взгляда от лица. теперь зеркало его не интересует — ведь глаза, в которые он хотел смотреть, прямо перед ним, — и он берет от этого мгновения каждую секунду удовольствия, которую может получить. поэтому Хёнджин поглаживает по пояснице, затем прихватывает за талию — ай! — другой ладонью двигаясь выше, к затылку. он прихватывает за волосы, продолжая танцевать, вынуждает запрокинуть голову назад — без жёсткости, без грубости, — склоняется и прищипывает натянутую кожу шеи. непонятно, как все пришло к этому, неясны причина и следствие — но от Хёнджина все ещё пахнет краской для волос, и сиреневатый цвет полосками отпечатывается на линии ключицы. и когда он целует вновь и вновь, ведя в квадрате, не сбиваясь с темпа, под диафрагмой жжётся дикое желание — абсурдное, но такое сильное, — до боли сводящее живот. хочется сорвать голос его именем, хочется оставить следы ладоней на этих зеркалах — хочется столько всего, чего делать нельзя. хочется избавиться от одежды, хочется отбить колени о твердую поверхность паркета, хочется слизать запах геля для душа с его кожи — хочется хочется хочется... чтобы он коснулся, чтобы поцеловал до боли под языком, чтобы не дал спать до утра. но Хёнджин... словно специально. специально целует, избегая губ, специально дразнится, прижимая к себе крепче: через тонкую ткань животом чувствуется каждое его движение, напряжение мышц его торса — и в мыслях только желание почувствовать это руками. он не позволяет. тихо смеётся, отстраняясь, когда кончается песня, отпускает и отступает назад. выскальзывают руки из локонов его волос, запачканный в фиолетовом, и Хёнджин в несколько шагов достигает проигрывателя. выключает музыку и оборачивается. кажется, одежда липнет к телу от влаги. он улыбается. — пойдем в душ?