вишнёвый

Хёнджин ничего не может согреть своими ледяными руками: его холодные пальцы не приспособлены для ласки. поэтому он и не пытается. но вместо прикосновений к телу способен дотронуться до души: и здесь, на небольшой площади с круглым старым фонтаном, он перетирает в подушечках пальцев гладкий кончик мелка. остаётся розовый цвет на коже... Хёнджин сбивает оттенок, когда берет красный. темнее, ещё темнее — он изображает на каменной плитке не вазу с цветами, а пустоту внутри. ведь Хёнджин не может никого согреть. даже цветы погибают в его руках: он из раза в раз покупает распустившиеся растения в горшочках, которые умирают через месяц-другой. Хёнджин опускается на колени, одной рукой упирается, а второй быстрыми, смелыми штрихами очерчивает головку гортензии. сосредоточенный, полностью освещенный яркими фонарями, он кажется в эту секунду истинно прекрасным — даже прекраснее, чем всегда. Хёнджин старается. изо всех сил. он так хочет понравиться, так хочет согреть кого-нибудь своими руками — и раз у него это не получается через касания, тогда он попробует через искусство. откладывает красный, берет голубой... прорисовывает мелкие цветы, каждый лепесток — и старается как может. Хёнджин едва улыбается. — на плитку так хорошо ложится цвет... возможно. и раз на плитке так четко отпечатывается каждый штрих, то на коже шеи так же прекрасно ложатся его поцелуи — но это лишь предположение, которое сложно доказать. Хёнджин избегает взгляда глаза в глаза. не притрагивается к чужим рукам, не заводит разговоры о чувствах, которые так сильно, болезненно разрастаются под куполом диафрагмы... хуже чем ветви акации, горячее струек лавы с верхушки вулкана — Хёнджин сжимает челюсти до скрипа в зубах, продолжая улыбаться. присесть рядом. пока он мелком прорезает линии на тротуарной плитке, коснуться его тыльной стороны ладони... холодный. Хёнджин замирает. одергивает руку и поднимает голову, встречаясь взглядом. непозволительно близко и одновременно с этим безумно далеко: кончики его темных волос щекочут край уха, когда он неосознанно подаётся вперёд и сразу останавливается. больше не улыбается. выглядит таким серьезным... до чего же упертый. до чего же уверенный, что любовь заслуживают все кроме него — до сумасшествия отчаявшийся и решивший, что раз он никого не может согреть, то никем согрет и не будет. упертый и глупый! вперёд — к нему. не останавливаясь на полпути, не колеблясь, — к его губам вкуса спелой вишни, к его любви, закованной в лёд кожи, но горячо клокочущей внутри... к нему настоящему, без притворства и масок. пускай покажет себя, пускай не боится осуждения — ведь осудить попросту некому. но всегда есть кому согреть. бьётся внутри фальшивое ледяное сердце — оно раскалывается о ядро горящего вулкана в центре груди. и Хёнджин полузвонко выдыхает в губы, переходя на тихий стон, когда бросает сточенный мелок и пачкает щеку разводами от пальцев — темно-бордовые, как июньская вишня и живая кровь. как любовь на холстах художников и под пером писателей — и как тепло, разливающееся от плеч до запястьев. Хёнджин запускает пальцы в волосы на затылке, притягивает ближе, меняет угол поцелуя... ладонью — по его шее, прощупывая дрожь кадыка. у него мягкий язык, как бархат, и атласно-гладкая кожа. прекрасен, как мраморная статуя. и руки у него такие же... холодные. но зато сердце внутри — влюбленное, вспыхнувшее и, несомненно, теплое. которое всегда сможет согреть.