вишнёвый

Хёнджин дует губы, морщит нос и смеётся, уворачиваясь от поцелуев, ловя руки, сжимая ладони в своих. если бы можно было эту сильную связь описать одним словом, то даже понятия “любовь“ недостаточно. он писал песни о холоде в чувствах. писал о невзаимности, о безразличии и льде — но это все в прошлом, в тех годах, когда он ещё не верил, что его могут ценить не только за внешнее. и Хёнджин так благодарен. так благодарен, что он, продолжая сжимать руки — осторожно, чтобы не сделать больно, — кладет их на свои щеки, слегка пригибается и касается кончиком носа лба. и улыбается, улыбается — так улыбается! — что сжимается все существо внутри, что трепещет надломленное счастьем сердце, и пальцы так дрожат, что Хёнджин тихим шепотом спрашивает: “тебе холодно?“ но в этом отеле с бежевыми стенами так тепло, так тепло, и его присутствие так греет изнутри, как не согреет ни одна звезда, и даже сотен — нет, тысяч — солнц будет до безумия мало. хочется попросить его — поцелуй, поцелуй меня, — но Хёнджин тихо смеётся, ненамеренно мягкими губами задевая спинку носа, отстраняется и сверкает глазами, отпуская руки. пальцами — по его щекам к затылку, под податливую жёлтую шапку, запутаться в прядях его волос... он не уходит, не прерывает, лишь с интересом наблюдает, гладит от локтей к плечам, ненамеренно задирая короткие рукава футболки, и на попытку поцелуя поворачивается щекой. — а если нас увидят? пускай. пускай видят. все и так уже всё знают — и никому нет никакого дела, когда чувства звенят в воздухе, осязаемые, запаха жасмина и не первой, но последней любви. о ней писали миллионы историй, тысячи изданных книг — но никто не говорил, как же легко считать пульс его сердца на венке шеи. никто не говорил, как можно случайно зацепить его серьгу в мочке уха, когда в попытке его поцеловать прикладываются все усилия, чтобы сделать это медленно и мягко, не открывая глаз. неторопливо... зажать его губы, отпустить, после — снова, склоняя голову на другую сторону и не подключая язык. Хёнджин шумно выдыхает, не отстраняясь, чувствуя одну ладонь на своей шее, а другую — у виска. он опускает руки ниже, несильно обнимает, оставляя пространство, чтобы прерваться и мокрыми губами провести по линии челюсти и спрятать лицо у плеча в складках одежды. он замирает, прижимает к себе ближе, больше... через тонкую ткань легко чувствуется его сильный торс — Хёнджин напряжен, и, когда он ластится, нежный и влюбленный, прислоняется щекой к щеке, закрывает глаза, он признается в чувствах в десятый раз. пальцами, поглаживая, под его шапку — вновь. перебирая мягкие пряди, слегка повернуть голову только чтобы поцеловать его у уха. он тихо смеётся. до трепета под сердцем, до мурашек по согретой коже, до внезапного ощущения прохладного ветра в мае... — я бы хотел быть твоей последней любовью. не первой, но последней — той, с которой и в горе и в радости, с которой пройти пешком океан и переплыть вязкий космос, с которой замирает дыхание в один день... и Хёнджин так наивно верит в “навсегда“, что нет никакого другого желания, кроме как оправдать его ожидания. да. ты моя последняя любовь.