вишнёвый

в крошечном уголке за съёмочной площадкой среди пыльных декораций и тяжёлых штативов у Хенджина сбивается дыхание и дрожит голос, когда он зовёт по имени. в приглушённом свете в момент, когда невозможно разобрать, куда он смотрит, отчётливо видно, как Хенджин облизывается — его губы влажно блестят от слюны. здесь, вдали от чужого внимания, он раскрывается, как другой человек. и Хенджин млеет, и он желает, и он хочет здесь и сейчас — не скажет, чего именно, — поэтому он кусает за губы, едва задевая щеки тонкой оправой очков, прихватывает за ладони и кладет их себе на плечи. когда он стал таким большим... сильным и широким. пальцами — к его локтям, прощупывая напряжение мышц под тонкой тканью поло Версаче. Хенджин слегка отшатывается, но не отходит, — и теряется ощущение земли под ногами, дрожат колени и раскалывается сердце, когда он размыкает губы и целует. обнять его за шею, прижаться грудью... Хенджин рывком обнимает одной рукой за талию, второй убирая волосы с лица. у него дрожат пальцы. и внутри наверняка трепещет сильное чувство — он не скажет сейчас, потому что говорил об этом, когда гадал на хризантемах, когда придумывал желание на падающую звезду — говорил об этом много-много раз, но признается снова, если его попросить. и пока вся мастерская у него завешена написанными цветами, сам он — пустой холст, чистый и открытый. и Хенджин готов дать краски в руки, — а можно пастель и карандаши, — лишь бы его дням был подарен смысл, лишь бы он был исписан, как картина. он прерывается, невнятно шепчет в губы — какой же влюбленный, — едва приоткрывая глаза, и под стеклами очков сверкает взгляд человека, готового к ногам обрушить весь мир по одной просьбе. так пусть поцелует снова, пока никто не смотрит, и коснется свободной рукой низа живота — и Хенджин и правда вновь целует, отнимает ладонь от лица и кончиками пальцев — тап-тап-тап — забирается под край одежды, словно читает мысли. как же много хочется сказать и как же пусто в голове — а Хенджин на вкус, как пыльца полевых цветов, как мечта, навсегда закованная в падающую звезду... как это желание, сгорающее в атмосфере стремительнее метеора. кажется, сердце бьётся прямо под грудной клеткой, и кровь стучит так громко, словно под ребрами закован пульсар, — а Хенджин с трудом отрывается, раскрытой ладонью ведёт по животу ниже, к ремню, и ловит полуоткрытыми губами тихий стон на грани интимности и пошлости. мир на подходе к своему концу, как от землетрясения или цунами, — но это лишь Хенджин, пригнувшись, прищипывает кожу шеи, позволяя каждый выдох прочувствовать на себе. но это лишь он, чистый холст, готовый быть исписанным, — он он он и никто кроме, прячущийся в крохотном уголке за кулисами. Хенджин ведёт бедрами, делает шаг, вжимает тазом в стену позади и прячет пальцы под ремень. неугомонный, пылающий — вот бы услышать, каким может быть его голос, когда он уже на грани. вот бы исписать этот холст. но здесь нельзя. не сейчас, когда отдаленно слышатся чужие голоса — словно эхо или под водой, — но кажется, невозможно больше терпеть, когда Хенджин кончиком носа ведёт по изгибу шеи, царапая нижней частью оправы, и неразборчиво целует. он отпускает из объятий, но сразу второй рукой — под ткань одежды, тут же — выше, играя на косточках ребер, как на пианино... касания его такие мягкие, почти щекотные, словно Хенджин боится навредить — нежный и до безумного трепетный. прямо как его цветы на картинах. прямо как лепестки хризантем или запах жасмина — с ним столько воспоминаний, что хочется разбиться о ядро звезды или о его любящее сердце, что в принципе одно и то же. его очки задираются, немного мешают, но он почему-то не снимает их. вместо этого Хенджин находит в себе силы, поцеловав в последний раз, выпрямиться и заглянуть в глаза. он теперь такой растрёпанный — провести ладонью по его волосам, пряча прядь за ухо, — но все равно до безумия очаровательный. и Хенджин просит. тихо. шёпотом. ловит руку, сжимает запястье и кладет ладонь себе на щеку. просит быть сегодня ночью вместе. ведь он — пустой пыльный холст, готовый быть исписанным.